I said real love it's like feeling no fear

***

      В допросной, а это была именно допросная, было тепло, но Рашель бил озноб, несмотря на то, что она так и не сняла пальто. Хотелось поднять повыше воротник и втянуть голову в плечи, а кисти спрятать поглубже в рукава. Пальцы стали такими холодными, что ногти посинели. Она безуспешно сжимала и разжимала кулаки, пытаясь восстановить кровообращение. Ничего не помогало.       Её нервировала обстановка: слишком яркий свет, пустые серые стены и тёмное зеркало в половину одной из них, наверняка предназначенное для наблюдения. Белый металлический стол с толстой стальной петлёй в центре тоже нервировал. Воображение невольно рисовало картины того, как она могла бы выглядеть в этой комнате, будучи в наручниках, прикованная к столу толстой цепью. Страх был иррациональным: она ведь не сделала ничего противозаконного. Просто никак не могла перестать думать об этом.       С ней говорили два детектива, сменяя друг друга, каждому она подробно и обстоятельно рассказывала всё, что знала. Это длилось и длилось бесконечно долго, пока она не потеряла счёт времени, ведь телефон у неё забрали, часов Рашель не носила, а в комнате их не было.       Щёлкнул замок безликой двери, выкрашенной такой же серой краской, что и стены. Рашель вздрогнула — никак не могла смириться с тем, что её запирали. Она же не преступница! Она пришла сюда сама, в надежде остановить безумие, которое творил отец, но немыслимым образом оказалась пленницей в комнате для допросов, из-за чего её нетвердая решимость таяла с каждой минутой.       В допросную вошла молодая женщина. Значок на поясе её чёрных джинсов сверкнул из-под кожаного пиджака, и Рашель сделалось тоскливо. Новый детектив, значит, придётся опять с самого начала рассказывать всё, что она выложила другим полицейским… Но незнакомка поставила перед Рашель картонный стакан с крышкой и бумажный пакет.       — Детектив Юрико Ватанабэ, — представилась она, садясь за стол. — Кофе черный, без сахара, в пакете сэндвичи с курицей и вода. Вам нужно в уборную?       — Нет, — Рашель нехотя взяла пакет. Страшно хотелось пить, но пальцы не слушались, и крышка пластиковой бутылки никак не поддавалась. Ватанабэ молча забрала у неё воду, открыла одним резким движением. Возвращая бутылку, она случайно коснулась Рашель.       — Вам очень холодно, — заметила детектив, — руки ледяные. Я попрошу дежурного офицера усилить отопление.       — Не нужно! Пожалуйста, не уходите… Я не понимаю, почему меня заперли и в чём подозревают, прошу, скажите, что происходит? Это какая-то изощрённая пытка? Способ вытянуть побольше информации? Но я рассказала всё, что знаю, и…       — Мисс Гринберг, — Юрико мягко прервала её, — мы вынуждены задержать вас на некоторое время. Натан Гринберг — действующий сенатор, а выдвигаемые против него обвинения слишком серьёзны, и дело не только в вашем заявлении. В эти минуты проводится совместная операция полиции и ФБР, а также обыски, в том числе в принадлежащем вам фонде.       — Обыски? — беспомощно повторила Рашель. Под ней словно стул зашатался — настолько ошеломительно было услышать неприятную новость. — Меня подозревают в том, что я…       — Это стандартная процедура, мисс Гринберг, при задержании политика подобного масштаба, — терпеливо объяснила Ватанабэ. — Наши коллеги из Вашингтона также работают в офисе сенатора и его служебной квартире, а федеральные агенты — в чикагском особняке, галерее вашей матери и в офисе юридической фирмы, принадлежащей Марку Гринбергу, вашему брату.       — Боже… — Рашель закрыла лицо руками, желая провалиться сквозь землю или немедленно растаять в воздухе. — Признаться, я не очень представляла последствия, когда явилась сюда… Из-за меня…       — Не совсем. Год назад в Федеральном казначействе началась масштабная проверка, в результате которой были выявлены многочисленные случаи нецелевого использования средств, выделяемых на финансирование комитетов Сената. Воровали практически все, в той или иной степени. Знаете, как это делается? Проведение бесполезных мероприятий с раздутыми бюджетами, бессмысленных сборищ по нелепым поводам, оплата вымышленных исследований, что-то вроде: «Влияние солнечной радиации на миграцию калифорнийской мухи-горбатки в разрезе потенциальной угрозы сельскому хозяйству штата Айова» и тому подобный бред, исправно финансируемый за счёт бюджета. Те деньги, которые могли пойти на образование или медицину, с успехом оседали в карманах оборотистых конгрессменов, не обременённых моралью. Повторюсь, воровали многие, но Гринберг превзошёл остальных, распоряжаясь через подведомственные комитеты выделенными средствами, как своей свиньёй-копилкой. Идёт расследование, оно неизбежно коснётся и вас, ведь благотворительный фонд, зарегистрированный на члена семьи, прекрасный инструмент для легализации украденного. «Следуй за деньгами»… слышали такое выражение?       Рашель стало жарко, возмущение душной волной подступило к горлу, мешая сделать даже коротенький вдох. Вот, значит, в чём её подозревают?!       — Выпейте воды, — посоветовала Юрико, заметив плачевное состояние. — Не нужно паниковать раньше времени. Если вы не участвовали в махинациях, вам бояться нечего.       — Мой фонд никогда… слышите?! Никогда не был замешан ни в чём подобном! — дрожащим голосом произнесла Рашель, отпрянув от воды, как от яда.       — Вы ведь получали бюджетные деньги, — парировала детектив, открыто и прямо глядя ей в глаза, — скажете, нет?       — Не скажу. Три года назад фонд действительно получил грант от штата Нью-Йорк на развитие. Ещё я ежегодно подаю прошения губернатору о выделении фонду средств для оплаты дорогостоящих операций и терапии для подопечных, но удовлетворили их лишь дважды. Каждый цент из потраченных бюджетных денег зафиксирован в отчётах фонда и подтверждён документально — можете проверить!       — Проверим, будьте уверены, — детектив Ватанабэ сухо кивнула.       — Основные средства фонд получает от частных лиц и компаний, — продолжала оправдываться Рашель, — проверьте бухгалтерию, посмотрите переписку, убедитесь, я не лгу! Подумайте, детектив, стала бы я приходить в полицию и рисковать собственной свободой, будучи замешана в делах отца!       В непроницаемых глазах Юрико Ватанабэ не было даже тени сочувствия. Она выглядела ещё более холодной и отстранённой, чем другие офицеры, с которыми так долго общалась Рашель.       — Деятельное раскаяние? — бесстрастно предположила детектив. — Многие преступники идут на сделку с полицией, добровольно раскрывая замыслы и тем самым уменьшая грозящий им срок. Хоть и говорят, что, живя в стеклянном доме, не стоит бросать камни, это не ваш случай. Станете молчать или упорствовать — сенатор утащит вас на дно, не колеблясь. Так что, мисс Гринберг? Бросим камень вместе? Это довольно сложно, но я готова посодействовать. У вас есть адвокат? Вы имеете право на один телефонный звонок, самое время попросить о помощи.       Перед Рашель словно разверзся ад, безжалостно сжигая её наивность жаром негасимого пламени, оставляя лишь отчаяние и острое, как нож, вонзающийся в беззащитную плоть, осознание — она совершенно одна, и никто ей не поможет. Но не собственная безопасность заботила её сильнее всего.       — Мой фонд ни при чём, — нехотя заговорила она после тяжёлых раздумий, — но я знаю о некоторых делах отца.       — Поделитесь? — спросила Ватанабэ, внутренне собираясь.       — Будто у меня есть выбор… — горько сказала Рашель. — Вы будете записывать? Хотя, о чём я… каждое слово, сказанное здесь, фиксируется. Что ж, тем лучше. Не трогайте фонд, он действительно ни в чём не замешан. Его создали как безупречное легальное прикрытие, эдакое подтверждение безукоризненной репутации семьи, но… Всё зашло слишком далеко. Теперь от меня зависят реальные люди с невыдуманными проблемами, целые семьи, которые надеются на помощь и шанс сделать жизнь близкого человека если не лучше, то хотя бы терпимее… Не могу, не имею права подвести их. Не позволю отцу уничтожить то, что создавала долгих пять лет! Потому расскажу вам всё, что знаю.

***

      Детектив Лайонел Хоббс многое повидал на своём веку — работа в отделе особо тяжких преступлений быстро содрала с него налёт наивности и весьма неделикатно макнула лицом в чернейшую грязь человеческих пороков. Ему лгали преступники всех мастей, включая тех, кто был застигнут на месте преступления с руками, по локоть обагренными кровью жертвы, испускающей последний дух. Он арестовывал отца, решившего одним пасмурным утром, что расстрел семьи из крупнокалиберного ружья — лучшее начало дня. Он брал под стражу благополучную с виду мать двоих детей, приревновавшую хорошенькую соседку к своему мужу и отравившую её крысиным ядом прямо на детском празднике. Обычные бандиты и головорезы бледнели на фоне так называемых «приличных людей», скрывающих за идеальным фасадом целые легионы демонов. Но сенатор Гринберг превзошёл их всех.       Научившись распознавать чужую ложь, виртуозно считывая бессознательные реакции тела, Хоббс легко выводил на чистую воду самых упёртых негодяев, ловя на малейших несоответствиях в показаниях. Гринберг же оказался нерушимой твердыней, о которую с треском разбились все умения детектива, приобретённые за годы службы в полиции. Вальяжно расположившись на жёстком стуле в комнате для допросов, он нагло смотрел Хоббсу в глаза с уверенностью человека, полностью владеющего ситуацией. Бесполезный допрос длился несколько часов, больше похожий на сольное выступление неудачливого комедианта перед слишком взыскательным зрителем — вроде и шутки проверенные, но никто не смеётся.       С момента задержания Гринберг вёл себя как хозяин ситуации: был холоден, спокоен и отстранён. Едва переступив порог департамента, вытребовал законное право на телефонный звонок и немедленно позвонил в Чикаго своему адвокату. Сомнений не было, у политика подобного уровня имелись необходимые связи и в Нью-Йорке, но он намеренно тянул время, дожидаясь, пока истекут двадцать четыре часа задержания без предъявления обвинения. Закончив общаться с защитником, Гринберг одарил детектива Хоббса неестественно белой улыбкой и, выдав сакраментальное: «Я буду говорить только в присутствии адвоката», замолчал.       От длинной вереницы преступников, сдавшихся под напором настойчивого детектива и признавшихся во всех грехах, сенатора выгодно отличала нечеловеческая самоуверенность. Он был настолько убеждён в безнаказанности, что открыто развлекался, слушая доводы Хоббса о своей причастности к похищению и жестокому нападению на Нормана Озборна, то скалясь, то закатывая глаза, то презрительно хмыкая.       До предполагаемого прибытия кавалерии в лице дорогущего, именитого и, безусловно, успешного адвоката оставались считанные часы, скользкий, словно угорь, политик готовился выскользнуть из рук. Профессиональное чутьё Хоббса буквально вопило о виновности сенатора, он не имел права облажаться и выпустить заносчивого мерзавца на свободу. Поэтому было принято решение хорошенько надавить на дочь, из-за сенсационного заявления которой всё и завертелось. Был шанс, что совесть замучает её настолько, что она сдаст не только зловещие планы отца по устранению Озборна, но и другую информацию, которая интересовала Хоббса гораздо больше, чем кровавая расправа над бизнесменом.       Непрерывный допрос принёс плоды — Рашель рассказала и о планах убийства Озборна, и об известных ей финансовых махинациях сенатора. Едва магические слова «присвоение бюджетных средств» и «растрата» сорвались с её губ, за дело взялись федеральные агенты, активно работавшие над делом, обещающим стать самым резонансным в истории расследований хищений из федерального бюджета. Потому что убийство, безусловно, тяжкое преступление, но лишь покушение на государственные деньги было способно по-настоящему раскочегарить ржавую бюрократическую машину возмездия и примерно наказать наглеца, нацелившегося таскать монетки из кармана дядюшки Сэма!       Оставалась самая малость — разговорить Гринберга. Пока тот глумился и развлекался, уверенный в неприкосновенности, федералы начали обыски — им были нужны прямые доказательства махинаций, помимо тех, что обнаружила масштабная проверка Федерального казначейства. Недурно было бы получить и письменные признания самого виновника растраты, да только тот предпочитал игру в молчанку.       Ближе к утру Ватанабэ предложила открыть пару козырей и рассказать сенатору, кто донёс на него, чтобы пошатнуть непоколебимую уверенность мерзавца. Хоббс сперва отнёсся к идее скептически, но, поразмыслив, решил попытать удачу.       Он вернулся в допросную с невозмутимым видом, словно не было нескольких часов, потраченных впустую, и усилий, разбившихся о ледяную самоуверенность преступного сенатора. Гринберг не выглядел уставшим или запуганным, мерзавец прекрасно знал, что время работает на него, и терпеливо выжидал.       — Как вы, сенатор? — участливо спросил Хоббс. Он знал, что внезапный вопрос, выбивающийся из череды других, ставших привычными за время длительного допроса, может заставить оппонента занервничать. Уловка сработала. По холёному лицу политика скользнула тень беспокойства, он отчётливо уловил изменения в поведении детектива и пытался понять, что же произошло.       — Можете не отвечать, я не приму молчание на свой счёт и не сочту за грубость. Вы защищаетесь, в конце концов, Пятая поправка для того и существует. Мы столько часов провели здесь, в одном помещении, глядя друг другу в глаза, что я, признаться, ощущаю некоторый моральный дискомфорт, оставляя вас в неведении. Не хотите ознакомиться? — Хоббс положил перед Гринбергом копию допроса Рашель. — Вам должно быть любопытно, как именно мы вышли на вас, так что прошу.       Сенатор шевельнулся, медленно придвинул бумаги ближе и начал читать. Первые же строки заставили его сдвинуть брови. Хоббс наблюдал, как обострились черты его лица, плотно сжались губы, как дрогнули ноздри — политик едва сдерживал рвущийся наружу гнев.       — Понимаю ваши чувства, всё же единственная дочь…       — У меня нет дочери! — прорычал Гринберг, сметая листки со стола. — Эта дрянь мне не дочь!!! Я должен был догадаться, кто меня сдал!..       Стоявшая по ту сторону тёмного зеркала и наблюдавшая за ними Рашель низко-низко опустила голову. Её плечи дрогнули. Детектив Ватанабэ протянула было руку, чтобы коснуться её плеча, но тут же опустила, не решившись дотронуться. В допросной бесновался сенатор, проклиная последними словами «подлую предательницу», которая слышала каждое жестокое слово, то и дело вздрагивая, словно от ударов. Это было жестоко. Жестоко, но необходимо, ведь полиции, а потом и государственному обвинению в суде был нужен мотивированный свидетель, который не дал бы заднюю в самый ответственный момент.       Когда словесный шквал иссяк, а Гринберг замолчал, тяжело переводя дыхание, Рашель медленно повернулась к детективу. Она не плакала, но её взгляд напомнил Ватанабэ глаза заложников сразу после освобождения — та же смесь отчаяния, обречённости и неверия в спасение.       — Мне… — голос Рашель дрогнул, — мне было необходимо услышать это. Наверное.       Юрико вспомнила свои слова о камнях и стеклянном доме, что ж, вот он — результат. Прозрачные стены из лжи и тайн разлетелись на осколки, болезненно изрезав ту, что решилась пойти против собственной семьи. И это было всего лишь началом. Сможет ли Рашель выстоять? Хватит ли ей решимости выдержать следственные действия, очные ставки, а после подтвердить показания перед судьёй? Словно отвечая на её сомнения, Рашель тихо заговорила:       — Признаюсь, идя сюда, я хотела сделать хоть что-то правильное — остановить насилие и помочь Норману Озборну. Не думала, что вся правда выйдет наружу… Вам нет нужды принуждать меня или шантажировать фондом — я вся ваша и готова подписать любые бумаги. Мне больно и очень страшно, но сейчас я чувствую себя более свободной, чем когда-либо, ведь самое ужасное, — она оглянулась на Гринберга. — Самое ужасное уже случилось. Больше не нужно лгать. Я не должна подстраиваться, быть удобной или незаметной, идти против своей совести, играть роль, которую мне отвели мои… родственники. — Последнее слово далось ей с трудом. — Семью ведь не выбирают, но теперь я же могу выбрать себя? И наконец быть тем человеком, каким всегда хотела? Как думаете?       — Вы выступите в суде? — не могла не спросить Юрико. — Подтвердите свои показания?       — Да. — Просто ответила Рашель. — Всё развалилось, сожжены последние мосты, и я могу двигаться лишь вперёд. Было бы бессмысленно пытаться вернуться обратно, ведь… Так, как раньше, уже никогда не будет, верно?       Ватанабе кивнула со всей серьёзностью.       — Вы абсолютно правы. Идёмте, мисс, прибыли федеральные агенты, вам предстоит ответить на их вопросы. Понимаю, вы устали, но…       — Не важно. Я готова ко всему.

***

      Мэри Джейн испугалась. Она достаточно долго прожила под одной крышей с агрессивным пьянчугой-отцом, чтобы по микроскопическим жестам и скупой мимике научиться узнавать опасность. Сейчас ей даже стараться не пришлось — Норман Озборн был очевидно взбешён. Но как бы она ни боялась, Эм Джей не могла скрыть изумления: что человек, которого ищет весь город, делает дома у Питера?! Да и выглядел мистер Озборн совершенно немыслимо с точки зрения обиженной на него девушки, считающей, что он, как вампир, ложится в гроб в деловом костюме и с безупречной укладкой, чтобы после восстать без единой морщинки на пиджаке и отправиться в мир раздражать людей. Она глазам своим поверить не могла, увидев напыщенного отца Гарри в белой футболке, черных спортивных штанах и без обуви, в одних носках, такого… неформально-домашнего. У Мэри Джейн не было суперспособностей, одна лишь женская интуиция, которая настойчиво твердила: что-то тут не так!       — А вы что здесь делаете? — выпалила она, пятясь к окну. — Вы вообще представляете, в каком состоянии Гарри?! И где Пит?! Что происходит?! — последние слова она почти выкрикнула, паникуя. Её очень пугала неизвестность и особенно то, как мистер Озборн преграждал единственный выход из комнаты.       — На полтона ниже, — приказал Норман, сузив глаза. Не хватало ещё, чтобы на него кричала какая-то девчонка! — Я задал вопрос первым — потрудись ответить. Время идёт, но ничего не меняется — хорошие манеры так и остались для тебя чем-то труднодостижимым!       Эм Джей рассердилась: да как он смеет! Видел её один единственный раз, унизил, фактически опозорил перед парнями и тётушкой Мэй, даже не извинился! Что она ему сделала? Он был против их отношений с Гарри — нет проблем, они больше не встречаются, что не так?!       Злость пересилила страх. Эм Джей не была пугливым цветком и всегда могла постоять за себя. Сама не заметила, как сжала кулачки, воинственно заявив:       — Не вам выговаривать мне о манерах! Это вам стоило бы…       Наговорить дерзостей она не успела. Дверь с треском распахнулась, испуганно звякнув стеклянными вставками, и в комнату ворвался взъерошенный Паркер с волосами мокрыми, как после душа. На серой футболке тут и там проступали пятна, он будто наскоро натянул её на мокрое тело, толком не вытеревшись, торопясь вернуться.       — Какого чёрта?! — Он переводил ошарашенный взгляд с Мэри Джейн на Нормана и обратно, украдкой подтягивая пояс спортивных штанов. — Вы что здесь делаете?!       Озборн скрестил руки на груди и ядовито произнёс:       — Да, именно. Тот самый вопрос, который буквально витает в воздухе. Что все мы, чёрт побери, здесь делаем?!       — Я пришла за Питером! — с вызовом сказала Эм Джей. — Гарри в ужасном состоянии, ему нужна помощь друзей, ведь его отец бесследно исчез из больницы. Но вот какое совпадение — он нашёлся! И ни где-нибудь, а дома у того самого Питера Паркера, ничего себе! Или нет? Или это не совпадение? Или… или вы тут… вдвоём…       Вид у Эм Джей был ошеломлённый. Питер с ужасом видел, как в её глазах рождается догадка, ещё секунда, и она поймёт, что к чему, она точно сообразит, и тогда…       — Нет! — выпалил он поспешно. — Я помогаю Человеку-Пауку!       — Что?       — Что?       В один голос переспросили Эм Джей и Норман, удивлённо переглянувшись, а Паркер, поймав адреналиновый кураж, принялся вдохновенно врать.       — Ты же знаешь, что я работаю на «Дэйли Бьюгл» фотографом, Эм Джей. Ведь знаешь?       — Эмм… — замялась она, силясь вспомнить, так ли это.       — Знаешь-знаешь, — утвердительно заявил Питер, не давая девушке опомниться, — и вы, мистер Озборн, вы тоже знаете! — Он свирепо зыкнул на Нормана, а тот сдержанно кивнул, подтверждая его слова. — Фотографии Человека-Паука в газете — мои! Я его снимаю и являюсь кем-то вроде доверенного лица. Ты так смотришь, Эм Джей, словно я лгу! Но это правда, вот, смотри.       Питер поспешно подошёл к столу, вынул из ящика пачку фотографий и отдал их девушке. Растерянно перебирая снимки, сплошь запечатлевшие Человека-Паука, Мэри Джейн недоверчиво спросила:       — И давно… давно ты знаком с ним?       — Давненько, — неопределённо отмахнулся Питер. — Видишь, я говорю правду. Человек-Паук обратился ко мне с просьбой о помощи: мистера Озборна едва не убили, преступник до сих пор на свободе и может попытаться закончить начатое. Оставаться в больнице равнялось самоубийству, вот Паук и вытащил его оттуда. Не спрашивай меня как — я ничего не знаю! Он лишь попросил спрятать мистера Озборна, ведь здесь единственное место, где его совершенно точно не станут искать враги.       — Похоже на правду, — проговорила девушка, всё ещё сомневаясь. — Ты живёшь в ужасном районе, Пит, я бы не рискнула ехать сюда вечером. Если и есть в городе место, где его не станут искать, то это точно твоя комната!       — Вообще-то «он» ещё здесь и всё прекрасно слышит! — ядовито напомнил о себе Норман. — Невежливо говорить о присутствующих в третьем лице.       — Невежливо позорить девушку, которую видите первый раз в жизни! — парировала Мэри Джейн, кипя давней обидой.       — Кого это я позорил?! — процедил Озборн, ввязываясь в перепалку.       — Хватит ругаться! — Питер встал между ними, не давая конфликту разгореться. — Что с Гарри, Эм Джей?       — Да, что с моим сыном?       Мэри Джейн сердито ответила, тряхнув рассыпавшимися по плечам волосами:       — Вспомнили наконец, что у вас есть сын и друг, как вам обоим не стыдно! Ладно он, Пит, но ты! Как ты мог допустить?! Сидишь здесь, в этой норе, пока твой лучший друг сходит с ума от отчаяния! Он полгорода перевернул, не веря, что полиция сделает хоть что-нибудь для поисков вот его, — она невежливо указала на Нормана подбородком, — сам бросился искать и до рассвета прочёсывал кварталы, рискуя нарваться на грабителей, бандитов, маньяков, кого угодно! А когда до него дозвонились детективы и велели приехать в полицию — отбивался от осадивших департамент полчищ журналистов, засыпавших его глупыми жестокими вопросами. И знаете что?       — Не знаем, но ты же всё равно скажешь, — пробормотал Норман, поймав негодующий взгляд Питера.       — Он сорвался. Гарри сорвался! Разбил пару камер, кого-то толкнул, спустив с лестницы, самому наглому дал в морду. И всё это на ступенях городского департамента полиции! Его упекли за решётку, счастье, что дали позвонить и что Гарри помнил мой номер наизусть!       — Логичнее было бы позвонить адвокату, — прокомментировал прагматичный Норман, за что был немедленно испепелён двумя парами горящих светлых глаз.       — У вас вообще есть сердце?! — окончательно разъярилась Эм Джей. — Пит, скажи ему!       — В самом-то деле… — и Питер взялся бормотать нечто невнятное, пока Норман угрюмо анализировал ситуацию, не отводя тяжёлого взгляда от рыжей девчонки, всё ещё имеющей, как выяснилось, серьёзное влияние на его мальчика. Старая любовь не ржавеет? Ревность свивалась в груди колючей проволокой, заставляя подозревать и искать малейшие признаки взаимности там, где их в помине не было. — …нам нужно поехать в полицию прямо сейчас!       — Да! — с пылом поддакнула надоедливая девица, которая никак не могла отстать от его бойскаутов и найти себе подходящего простачка, чтобы выносить мозги уже ему.       — Нет. — Твёрдо сказал Озборн, демонстративно садясь на диван. — Я с места не двинусь. Что? Гарри в полиции — ничего ужасного в этом нет. По крайней мере, мне известно, где он находится, я уверен, что он в безопасности и не наделает глупостей, ведь за ним присмотрят специально обученные люди.       Мэри Джейн, цокая каблуками, стремительно прошла к двери, отодвинув с дороги Питера, взялась за ручку и сердито произнесла, обернувшись к Норману:       — Вы не заслужили такого сына, как Гарри! Бросить единственного ребенка за решеткой — слыхано ли?! Не хотите помогать — не надо, сами справимся. И ты тоже хорош, Пит. Вот уж не думала, что твоя дружба закончится с первой же серьёзной проблемой! Сидите тут и дальше, как две старые кошелки, можете в «Бинго» сыграть, чтобы скоротать время, счастливо оставаться!       И она ушла, на последок хлопнув старой дверью так, что Питеру пришлось прижать стёкла ладонями, чтобы те не вылетели от удара.       — Думаешь, она всем расскажет, что я здесь? — обронил Норман, думая о своём.       Питер тяжело вздохнул, взъерошил волосы, всё ещё влажные после душа, и сел рядом. «Две старые кошелки», ну надо же… Его задели слова Эм Джей, которая ничегошеньки не знала, но легко разбрасывалась обвинениями в бездействии. Человек-Паук должен был давно привыкнуть к такому, но Питер Паркер то и дело переживал.       — Кому? — задал он Норману резонный вопрос. — Гарри за решёткой, а она не адвокат и не член семьи, копы не пустят её даже на порог. Пойдёт в «Озкорп»? Тоже сомнительно. Ты сам видел, Эм Джей едва выносит твоё присутствие. Было бы странно бежать в компанию и кричать, что их босс жив.       — В «Озкорп» её тоже не пустят, — Норман улыбнулся с толикой злорадства, тщательно скрывая это от Питера.       — Но она непременно расскажет Гарри, что видела тебя в моём доме, когда тот окажется на свободе, и мне придётся попотеть, чтобы отовраться, — предположил Питер, безуспешно пытаясь подавить зевок. — Не думаю, что он поверит в мою бескорыстную помощь Человеку-Пауку и что мы с ним команда мечты, не дать не взять… Боже, что я несу? С кем — с ним? С самим собой? Ещё немного, и я начну разговаривать с Пауком, как ты с Гоблином…       Норман обнял его, привлекая к себе.       — Ты почему мокрый такой? — спросил он, зарываясь носом в волосы Питера. — Даже футболка влажная.       — Услышал, как ты пустил кого-то в комнату, и рванул сюда прямо из-под душа, едва одевшись. Зачем дверь открыл?       — Думал, снова притащился кто-то из соседей, хотел выставить, — от волос Питера пахло ментоловым шампунем и ещё чем-то неуловимым, присущим только ему одному. Норман обнял его чуть крепче, до сих пор до конца не веря собственному счастью. И отчаянно обещая отныне ценить каждое совместное мгновение, ведь оказалось, что их мир также хрупок, как хоровод пылинок в солнечном луче. — Если бы знал, кто явился, ни за что бы не впустил.       — Не говори ничего грубого об Эм Джей, — попросил Паркер, обмякая и тепло приваливаясь к боку Озборна — после скандального ухода подруги на него накатила усталость, что было ожидаемо с учётом кромешного недосыпа и всего пережитого за короткое время. — И всё же, мы должны что-то придумать с твоим возвращением. У всех будут вопросы, Норман, ты ведь умирал. Люди захотят узнать правду. Но что мы им скажем?       Озборна никогда не интересовали какие-то там «люди» и их гипотетические желания. А ещё он знал, что порой самая нелепая и возмутительная ложь легко воспринималась широкой общественностью как непреложная истина, и усилий это почти не требовало — достаточно было повторить выдуманное несколько раз.       — Что я ничего не помню, например, — предложил он самое простое решение, — все так делают — начиная с медийных персон, пойманных на горячем, заканчивая самыми закоренелыми преступниками. Кого ни пни, все твердят одно и то же: «Я не помню, как здесь оказался!». И им верят. Поверят и мне.       — А твоё чудесное исцеление? — Питер зевнул, прикрывая рот ладонью, и пристроил тяжелеющую голову на жестком плече Нормана. — Про него будет куча вопросов…       — Сказал же — я ничего не помню. Откуда мне знать? Очнулся в трущобах с зажившими ранами, не зная, как там очутился и что тому предшествовало. Заметь, я почти не погрешу против истины, ведь и в самом деле не помню ничего до момента, как осознал себя здесь, в твоей комнате. — Он заглянул Питеру в лицо и спросил: — Засыпаешь?       — Ммм, нет, — Паркер потёр глаза, упрямо борясь с подступающей дрёмой. — Нет у нас времени на глупости и сон, пока Гарри за решёткой. Ты ведь не оставишь его? А Эм Джей наговорил гадостей просто чтобы она быстрее ушла?       И он доверчиво посмотрел на Нормана, при этом так мило и сонно моргал, что тот просто не смог признаться: гадости были сказаны абсолютно искренне. Но в самом-то деле, он не имел права бесконечно долго прятаться на окраине Бруклина в ветхой многоэтажке и делать вид, будто ничего не происходит! Его жизнь кубарем катилась в пропасть, рушились бизнес и репутация, сын угодил в каталажку, в то время как виновник всех несчастий — чёртов сенатор Гринберг, любитель-кровавой-мести, наслаждался безнаказанностью. Мысль, что у мерзавца всё хорошо, раздула подёрнувшиеся было пеплом, но не погасшие угли ярости Озборна.       — Ты, как всегда, прав, дорогой мой, — проговорил он, сосредотачиваясь, — как бы не хотелось провести весь день в твоих объятьях, обстоятельства требуют моего возвращения. Здесь есть телефон? Вызову Чарльза, заеду домой. В полицию следует являться в более приличном виде, если я планирую заявить на высокопоставленного убийцу.       — Гринберг захочет довести начатое до конца, — тихо сказал Питер, серьёзно глядя ему в глаза.       Норман нежно коснулся его лица, улыбаясь.       — Сейчас за мной существенное преимущество.       — Какое же?       — Я знаю, кто мой враг, он же понятия не имеет, где я и чего от меня ожидать.       — Такое себе преимущество, — сказал скептически настроенный Человек-Паук. — Сдаётся мне, тебе потребуется присмотр. Я не могу допустить, чтобы недавний кошмар повторился.       Норман не мог удержаться от широкой улыбки, крепче обнимая самоотверженного героя.       — Я ведь больше не беспомощный и слабый, вполне могу позаботиться о собственной безопасности. Но, — он остановил пытающегося возразить Питера лёгким прикосновением к губам, — будет приятно знать, что мой супергерой не спускает с меня глаз. Видишь, как просто? Ты говоришь о своих планах, я с восторгом соглашаюсь. И нет нужды ни в каких ухищрениях, вроде дурацких жучков и прочих унизительных приспособлений.       — Ты не мог не напомнить, да? — сказал Паркер. — Я ведь объяснился, могу извиниться, раз настолько задел твоё самолюбие!       — Это такая хорошая мысль, любовь моя. — Норман был очень серьёзен. — Обязательно запомни свои слова и выкрои для меня пару дней в ближайшем будущем, ведь я планирую долго и очень разнообразно принимать твои извинения. Во всех известных позах, Питер. Пока ты не взмолишься о пощаде, возможно, я ещё не решил.       Это была обычная провокация, шпилька, призванная заставить его мальчика очаровательно покраснеть, но вместо смущения Норман встретил пристальный взгляд.       Питер смотрел прямо, очень внимательно, как впервые, отмечая перемены, произошедшие с Озборном за несколько часов воздействия новой сыворотки. Тот выглядел моложе, лет на пять так точно. Уж явно не так, как положено человеку после пыток, двух ножевых ранений, реанимации и пребывания на грани жизни и смерти. Любой бы заметил новый блеск в глазах и будто светящуюся изнутри кожу, Нормана словно подменили лучшей версией себя. Не доверяя зрению, Питер провёл ладонью по его плечу и груди, отмечая стальную твёрдость мышц под плотным трикотажем футболки.       — Не очень понимаю к чему ты клонишь, но мне нравится, продолжай, — хрипловато сказал Норман, удивляясь настрою Питера, однако тот не стал опускать ладонь ниже, остановившись напротив сердца.       — Я согласен на всё, что ты придумаешь и предложишь, Норман. Было бы очень легко полюбить тебя таким — излучающим силу и уверенность, но я помню другое. Я видел тебя на грани отчаяния. Я знаю, как ты бился за свою личность и право быть самим собой. Я чувствовал, как тебе было больно, страшно и чудовищно одиноко. И я знаю о твоём безумии. Я люблю тебя. Не потому, что от нас зависит судьба этой реальности, не из-за того, что тебе известно обо мне побольше остальных и ты не боишься. Просто ты…       — Делаешь меня счастливым, — договорил за него Норман, накрывая руку Питера своей.       — Да. Лучше и не скажешь, — тихо согласился он.       У Нормана стало тесно в груди. Момент был самым подходящим, и он решился сказать:       — Если позволишь, я бы хотел быть с тобой. Увидеть, как ты взрослеешь, превращаясь в прекрасного мужчину, как юношеская мягкость уходит из своих черт, узнать, кем ты станешь и каких успехов добьёшься. Возможно, помочь тебе в достижении целей. Делить с тобой самое радостное и печальное, жизнь ведь не состоит из одних только солнечных дней. Я люблю тебя, Питер. А теперь поцелуй меня и давай засадим ещё одного злобного ублюдка в тюрьму! Больше всего на свете я хочу, чтобы всё поскорее закончилось!       Возразить Питеру было нечего. И как не жаль было прерывать поцелуй, их обоих ждали по-настоящему важные дела.

***

      Саманте Коул доводилось ждать и дольше — сенсация крайне капризная дама, а чтобы ухватить самые горячие события, порой приходилось тратить долгие часы на томительное ожидание. Обычно издательства посылали в такие вот «засады» стажёров, которых было не жалко и от которых не зависело наполнение очередного номера газеты или журнала. Но сегодня ожидался масштабный скандалище, на освещение которого редакции отправили лучших из лучших.       Создавать плотную толпу и препятствовать работе департамента было нельзя, поэтому журналисты растянулись слева и справа от крыльца, кучкуясь небольшими группками, стараясь не раздражать и без того взвинченных копов. Полиция пока терпела их, чтя гарантированную законом свободу слова, но каждый из присутствующих понимал — всё может измениться в любой момент.       Совсем недавно утихли обсуждения инцидента с Гарри Озборном. Саманта из первого ряда видела, как потерявший контроль юноша с абсолютно дикими глазами бросился на Шона Рида из «Трибьюн» и дал тому в морду. Заслуженно дал, Рид окончательно утратил понятия об этике и границах дозволенного, когда взялся хватать Озборна за одежду, не давая пройти, и тыкать в лицо диктофоном, требуя выложить, где скрывается сбежавший из больницы отец. Сэм не одобряла насилие, но в момент, когда кулак молодого Гарри состыковался с рожей Рида, испытала нечто вроде злорадства, ведь бесцеремонного журналюгу едва могли выносить в профессиональных кругах из-за обезьяньей наглости и такой же доставучести. Словом, никто горевать не стал, когда противный Рид с размаху плюхнулся на задницу, умываясь кровью из расквашенного носа. Ситуация мигом приняла скверный оборот, ведь Гарри окончательно озверел, набросившись на тех, кто по случайности оказался рядом. На мостовую полетели несколько камер, разбиваясь вдребезги, поднялся гвалт, а из дверей департамента вылетели злющие копы, мгновенно восстановившие общественный порядок, грубо, но эффективно заломав зачинщика и заодно жертву. По слухам, юного Озборна заперли в предвариловке и даже составили протокол. Саманта собственными ушами слышала, как гундящий из-за разбитого носа Рид грозился «засадить богатенького ублюдка в тюрягу, чего бы ему это ни стоило», когда его уводили полицейские. Он мог и не грозить — инцидент видела толпа народа и сняли камеры, последствия в любом случае возникли бы. Однако вряд ли Гарри грозило что-то серьёзнее штрафа, общественных работ, ну и резонанса в прессе, который на фоне исчезновения его отца просто терялся.       Как бы там ни было, у Сэм была хилая тема для завтрашней статьи на случай, если сегодня не произойдёт ничего, непосредственно касающегося дела Нормана Озборна. Значит, Джей Джей будет орать не на обычных децибелах, а немного тише. Слабое утешение, конечно…       Пригревало весеннее солнышко. В город робко входила запоздавшая весна, нежно касаясь мостовых золотистыми лучами и первым, ещё неверным теплом. Слепило яркой синевой высокое небо. Дразнил лёгкий свежий ветерок, доносящий едва уловимые ароматы просыпающейся зелени из Центрального парка. Саманта подставила лицо нежгучему пока солнцу, наслаждаясь хорошей погодой, и расслабилась, прислонившись к нагретой стене. В пятнадцати футах над ней лениво колыхался флаг на металлическом флагштоке, повинуясь мягким прикосновениям ветерка. Разглядывая прохожих сквозь ресницы, Сэм думала, как было бы славно выбраться на выходные куда-нибудь, где можно сполна насладиться расцветающей весной и хоть пару часов не вспоминать ни о газете, ни об издателе, ни…       Прямо над головой Саманты душераздирающе скрипнул металл, спружинивший под тяжестью гибкого тела, затянутого в красно-синий спандекс. Вскрикнув от неожиданности, Сэм присела, инстинктивно заслоняя голову руками, но моментально вскинулась, услышав:       — Простите, мисс, я вас напугал! Неловко вышло, помочь вам подняться?       Прямо над головой Саманты Коул, ловко уцепившись за флагшток, расположился Человек-Паук. Во плоти! Ошарашенно таращась на живую городскую легенду и предмет своего обожания, Сэм, которая ни разу в жизни не лезла за словом в карман, растеряла хвалёное красноречие, преглупо открывая и закрывая рот, не в силах выдавить ни единого членораздельного звука, кроме восторженного писка.       — Похоже, очень сильно напугал, — пробормотал Паук смущённо, спускаясь на паутине вниз головой и протягивая Саманте руку, — примите мои искренние…       — Паучок! — выдохнула она, хватаясь за крепкую ладонь, затянутую в шероховатый спандекс. — Интервью!!! Умоляю, интервью!       — Для «Бьюгл»? — В голосе героя, звучащем несколько приглушённо из-за маски, послышалась усмешка. — Не в этой жизни!       Саманта так энергично затрясла головой, что собранные в высокий хвост волосы хлестнули её по щекам, и с жаром затараторила, компенсируя недавний приступ немоты:       — Нет же, не «Бьюгл»! В городе появилось новое издательство, которое…       Договорить она не успела — заметившие стенолаза журналисты потянулись ближе, гомоня и толпясь, защёлкали камеры, каждый пытался сделать лучший снимок героя, так давно пропавшего со страниц прессы. Сердито оглянувшись, Паук аккуратно, но сильно потянул Сэм за руку, ставя на ноги, и вернулся обратно на флагшток, подальше от любопытных писак.       — Зачем ты здесь, Паук? — выкрикнул кто-то из толпы, на что герой ответил:       — Сопровождаю кое-кого. А вы б поменьше пялились на меня, тогда, глядишь, не прошлёпали бы сенсацию! — и Паук красноречиво посмотрел куда-то за спины журналистам.       Все, как по команде, обернулись.       Серебристый «Мерседес» с эмблемой «Озкорп Индастриз» плавно затормозил напротив входа в городской департамент полиции. Подтянутый и строгий водитель покинул своё место, обошёл автомобиль и открыл пассажирскую дверь, выпуская из салона… Нормана Озборна. Того самого, похищенного несколько дней назад, смертельно раненного Озборна! Великолепного Нормана Озборна, одетого с иголочки в элегантный деловой костюм и чёрное кашемировое пальто. Озборна, в каждом движении которого сквозила уверенность.       Замешательство было секундным — журналисты обступили владельца «Озкорп Индастриз» со всех сторон, одновременно пытаясь задать вопросы, толкая друг друга и мешая пройти. Водитель самоотверженно заслонил босса, пытаясь отвоевать у толпы немного свободного пространства. Мелькнула красно-синяя молния — Человек-Паук одним прыжком оказался в самой гуще событий и принял угрожающую позу.       — А ну, три шага назад! — сердито приказал он журналистам, — Дайте дорогу, а то я за себя не отвечаю!       Пробившаяся вперёд Саманта прикрикнула на коллег, не забывая делать снимки портативной камерой:       — В самом деле, люди, расступитесь! Мистер Озборн, вы сделаете заявление для прессы? Как вы объясните своё исчезновение из больницы? Кто покушался на вашу жизнь? Это правда, что Человек-Паук выкрал вас? Паучок, это так?       Губ Нормана коснулась скупая улыбка.       — Пресс-конференция состоится завтра в «Озкорп Индастриз», и я отвечу на все интересующие вас вопросы. — Толпа разочарованно загудела, но он невозмутимо продолжил, немного повысив голос: — Сейчас мой долг законопослушного гражданина — явиться в полицию и остановить череду преступлений. Имейте терпение.       — С дороги! — гаркнул Паук, заставив журналистов отшатнуться. — Сказано — завтра, значит — завтра! Бегите в «Озкорп», записывайтесь, а то мест не хватит!       — Ты перегибаешь, — едва слышно шепнул Норман, что не укрылось от паучьего слуха. Герой раздражённо повёл плечом, мол, не мешай, я знаю, что делаю. Его угроза возымела действие, толпа неохотно отступила, давая Озборну возможность пройти к дверям департамента.       Удостоверившись, что Норман благополучно вошёл внутрь, а Чарльз вернулся в машину, Человек-Паук ловко взобрался на стену и устроился на крыше соседнего здания — в относительном удалении от бдительных глаз полиции, всё ещё имевшей на него зуб, но достаточно близко для наблюдения за Норманом.

***

      Капитан Стейси не мог припомнить такого насыщенного событиями дежурства со времён, пожалуй, сумасшествия, которое устроили двое ряженных — Зелёный Гоблин и Человек-Паук на фестивале Всемирного единства. Полиция тогда с ног сбилась, пытаясь поймать обоих, но все усилия пропали впустую, а расследование так ничего и не прояснило.       События, произошедшие друг за другом в течение нескольких часов, напомнили капитану грузовой состав, потерявший управление и стремительно несущийся под гору, грозя смести всех и всё на своём пути. Сперва в департамент явилась Рашель Гринберг, мучимая совестью, и заявила на собственного отца. Дескать, действующий сенатор опустился до грязной мести и спланировал изощрённое убийство Нормана Озборна. Того самого Озборна, что накануне был обнаружен патрульными в заброшенном зерновом терминале района Ред Хук смертельно раненным, да ещё и в компании злосчастного Человека-Паука. Смертельно раненным, это было ключевым моментом до немыслимого побега упомянутого Озборна из больницы и снова при живом участии Человека-Паука! Капитан не первый год служил в полиции, многое повидал, но чтобы фактически умирающий после двух проникающих ранений в живот на своих ногах резво дал дёру, сиганув сквозь толстенное стекло с третьего этажа, где-то мотался всю ночь, а после заявился с невозмутимым видом заявить на убийц — такое с Джорджем Стейси случилось впервые.       До того, как порог кабинета переступил Озборн, капитан успел мысленно попрощаться со значком, должностью и любимой работой — удерживать политика уровня Натана Гринберга на основании одного только заявления его дочери было крайне рискованно. Даже участие агентов Федерального бюро расследований, якобы имеющих компромат на сенатора, не могло успокоить капитана и пошатнуть его уверенность в том, что департамент ждут огромные неприятности после того, как Гринберг выйдет сухим из воды. Стейси не был наивен, негодяи подобного масштаба, как правило, с успехом избегали ответственности и за более тяжкие преступления. Но он верил в своих людей, и спустя несколько часов интенсивной работы Хоббс и Ватанабэ смогли заставить Рашель Гринберг заговорить, выдав отцовские тайны о махинациях с бюджетными денежками. Федеральные агенты только того и ждали, их расследование перешло в активную фазу. Не хватало самого главного — весомых улик. Доказательств злодеяний, прямых, а не косвенных, чтобы судья с железной уверенностью выдал ордер на арест мерзавца, упрятав его за решетку до самого суда.       И вот перед капитаном сидит человек, способный те самые прямые улики предоставить. Вот только…       — Вы можете подтвердить свою личность? — спросил он Озборна. Слишком уж цветущим выглядел элегантный мужчина напротив.       — Мои документы забрал тот, кто пытался убить меня — сенатор Натан Гринберг, — сдержанно пояснил Норман. — Я здесь для того, чтобы выдвинуть обвинение. Примите моё заявление, капитан, и засадите ублюдка в тюрьму. Что же до личности — используйте мои отпечатки пальцев и показания моего водителя или сына. Слышал, Гарри задержали за нарушение общественного порядка, раз он здесь, то сможет подтвердить, что я — это я. Не думаю, что у вас возникнут какие-либо сложности.       — Предположим, — осторожно кивнул капитан. — Но ваше исчезновение из больницы, как вы объясните…       Норман нетерпеливо перебил его, мешая развить мысль:       — Об этом следует спросить Человека-Паука, ведь я абсолютно ничего не помню.       — Не помните, но при этом выдвигаете обвинение против Гринберга, — справедливо заметил капитан, параллельно раздумывая, как бы половчее использовать ситуацию с внезапным появлением чудом выживший жертвы покушения.       — Именно. Ведь мои последние самые яркие воспоминания связаны непосредственно с Натаном Гринбергом. Я и водитель были похищены наёмным убийцей с подземной парковки моего дома в Вест-Сайде, перевезены в зерновой терминал, расположенный в районе Ред Хук, где я подвергся пыткам и был дважды ранен. Сенатор Гринберг, как вы могли догадаться, не собственными руками вонзал в меня нож, но он отдавал приказы и чрезвычайно заинтересованно наблюдал за, скажем так, процессом. И, капитан, — Озборн легко поднялся с места, распахнул пиджак, одним движением задрал рубашку и немного оттянул пояс брюк, демонстрируя Стейси два ярких шрама, всё ещё зашитых хирургическими нитями, — вот мой главный аргумент. Я готов пройти медицинское освидетельствование, чтобы подтвердить реальность этих травм. — Поправив одежду, Норман с достоинством сел. — Не время подозревать меня во лжи. Гринберг может скрыться, чтобы выгадать фору и привлечь связи, уверен, он сделает всё для уклонения от ответственности.       — Сенатор никуда не скроется, мистер Озборн. Несколько часов назад ко мне пришла его дочь и заявила о причастности отца к покушению на вашу жизнь. Гринберга задержали, он скрывался в квартире дочери в Верхнем Ист-Сайде вместе с телохранителем, неким Карлом Кассаром. Оба находятся здесь, с ними работают следователи.       — Какая чудная новость, — проговорил Озборн, хищно улыбаясь, — Сюда едет мой адвокат, и как только он прибудет, я бы хотел дать официальные показания против Натана Гринберга. Дадим делу ход, капитан. Сенатор виновен не только в покушении на мою жизнь, с его подачи была остановлена работа моего завода, деятельность компании фактически парализована, под угрозой срыва оказался крупный контракт с Пентагоном. Что это, как не угроза национальной безопасности?       Слова Озборна воодушевили капитана. Работа предстояла сложная, но с таким свидетелем злодей-сенатор практически гарантированно попадал за решётку, на время расследования так точно.       — Очень надеюсь, что у вас нет неотложных дел, мистер Озборн, ведь вам предстоит провести здесь долгие часы, — предупредил Нормана капитан, передавая ему бланк заявления.       — Всецело в вашем распоряжении. Вы не представляете, насколько сильно я этого хотел!