Несвобода

      Барыш готовится хоронить свою сердцевину, но в целом — терпимо.       Саваш еще здесь, с ним. Полуживой, изредка моргающий и подергивающий правой кистью. Крови после удара, правда, у него почти нет — но Барышу хватает одной капли на языке, чтобы убедиться: у него такая же.       Когда-то давно Захид Йесари говорил, что они — две половинки одного яблока.       Барыш, видимо, насквозь прогнившая и червивая.       Он сидит, по-прежнему опираясь о зеркальную колонну, у манекена. Подогнув одну ногу, вторую — фривольно вытянув вперед. Только с Савашем больше не говорит: незачем. Не о чем. Даже в такой ответственный момент Барыш не знает, как найти с ним общий язык. Так, пересказал известную обоим историю о яблоке — и сник.       А ведь в детстве все получалось. В детстве они были не разлей вода. Саваш, правда, иногда подначивал и оставался в тени. Огребал за двоих Барыш.       Он же — затаивал обиду и медленно, заживо догнивал в тени. Трупные черви смаковали его мышечные ткани, пока на солнечной стороне яблони Захид Йесари занимался своим единственным достойным отпрыском.       В решающий день яблоко разрезали напополам, и одна половинка окислилась, потемнела, а вторую принялись ласково оборачивать в полиэтилен.       Барыш опускает взгляд на Саваша. Ресницы того мелко трепещут. Он куда-то смотрит — кажется, в противоположный угол. Взгляд его скучный, бесцветный. Перед вечером, когда Захид Йесари объявил, что определился с наследником, Саваш Барышу улыбнулся. Барыш заметил периферийным зрением… Тогда глаза Саваша казались живыми.       — Саваш, — шепчет Барыш и чувствует, как на его лице против воли прорезается странная улыбка.       Он все еще не знает, о чем с ним говорить.       Но пока Саваш жив — о чем-то нужно.       — Саваш, ты меня слышишь?       Саваш никак не реагирует. Но Барыша не обманешь. Он же видит, как вздымается его грудная клетка. Как дрожат длинные ресницы, как то и дело дергается кисть…       Барыша не проведешь!       Он подрывается с места и, склонившись над Савашем, шепчет то ли с ажиотажем, то ли с раздражением:       — Я заказывал в номер фрукты. Тебе почистить яблоко?       Саваш продолжает пялиться куда-то в сторону.       Барыш усмехается. Изнутри прорывается что-то мерзкое, ядовитое. Точно бурит выход, стремясь вывалиться не через пищевод или дыхательные пути, а откуда-то из плоти. Барыш отстраняется от Саваша и, чуть не поскользнувшись, срывается с места.       Где-то здесь были яблоки… На одном из подносов.       Он найдет и разрежет пополам.       — Барыш.       Он замирает.       Тихое, надсадное, надрывное обращение стучит в ушах.       Барыш разворачивается. Саваш на него не смотрит, но его губы приоткрыты, а подрагивавшая было кисть тянется вперед, к нему.       Барыш подползает к Савашу и застывает возле него, опираясь руками о пол.       — Ты не сможешь, — сипит Саваш. — У тебя ничего не получится.       Барыш то ли кривится, то ли ухмыляется.       — Что ты несешь, бро?       Саваш сглатывает. Медленно шевелит рукой, возвращая ее обратно. Барыша эта издевательская неторопливость так выводит из себя, что он резким движением подается вперед. То, что Саваш на него не смотрит, его выводит тоже. Барыш подносит руки к его лицу. Касается не сразу, спустя секунд пять, и разворачивает к себе. Взгляд Саваша — невыразительный, хоть пока и не застывший навсегда. Барыш наклоняет голову, следит внимательно.       Савашу трудно говорить: перед тем как снова это сделать, он точно так же сглатывает ком в горле. Бледные, пересохшие губы нехотя приоткрываются:       — Ты ничего… не знаешь.       Барыш хмурится еще сильнее.       — Что не знаю? О чем? Ты головой стукнулся?       Барыш хмыкает. Шутка ему нравится.       Но Саваш вяло покачивает головой:       — Обо мне. Ничего…       И замолкает.       — Сава-а-аш.       Барыш возвращает его голову на прежнее место, когда та начинает заваливаться набок. Саваш с трудом открывает глаза, но уже ничего не произносит.       Барыш ни черта не понимает.       — Саваш, — снова шепчет он несколькими мгновениями позже.       Тишина.       — Саваш, прости.       Он приближается к его лицу и целует в лоб.       — Я не хотел. Наверное.       А затем — стягивает с него обувь.              Он дотаскивает его до балкона, приподнимает. Они одинакового роста и веса, но Саваш Барышу кажется более хрупким. Наверное, поэтому он быстро перекидывает его через ограждение. Наверное, поэтому ему вполне достаточно мгновения, чтобы перевести дух и двинуться обратно.       Наверное, поэтому…       — Барыш!       Он останавливается.       Что-то мерзко переворачивается в груди, шевелит длинным слизким хвостом.       — Барыш…       Барыш сглатывает. Подходит к балкону и ложится на него плечами.       Саваш смотрит, уцепившись пальцами за бетонный выступ. И зовет:       — Брат…       Барыш на миг жалостливо сдвигает брови.       — Брат… Сорвешь мне яблоко?       Барыш смеется, растрепывая аккуратно уложенные волосы Саваша. То, как он его назвал, разливается неожиданным теплом по телу.       — Ну давай, братик. Смотри!       Он пораженно выдыхает.       В отнюдь не бесцветном взгляде Саваша плещется отчаяние. А еще Барыш видит там себя. Отражение замершего статуей двойника.       Дыхание Саваша напоминает свист.       Барыш накреняет голову. Наблюдает за тем, как под пальцами Саваша медленно растекается кровь, как она неспешно впитывается в бетонные поры. Как пальцы вот-вот начнут соскальзывать…       Скрывая улыбку, Барыш на пробу выдает:       — Братик.       Саваш ехидства в его тоне не слышит. Все умоляет:       — Барыш… Барыш, помоги!       Барыш смотрит на кровь — пытается вспомнить, какой она была на вкус. Смотрит на лицо — пытается вспомнить, какой на вкус была кожа… Хочет приблизиться, всмотреться в каждую клетку тела, выпотрошить, найти общую ДНК. В груди что-то сворачивается калачиком, благополучно выев сердцевину. Теперь ее не похоронишь, теперь она тоскливо переваривается в чьем-то желудке.       Его заставляет вздрогнуть отчаянное:       — Черт возьми, Барыш!..       Он смотрит недоумевающе…       Саваш, силясь, гневно хрипит:       — Яблоко не может быть червивым наполовину! — И стиснув зубы, рычит на последнем издыхании: — Они все поймут, и ты позорно сдохнешь!       Глаза Барыша загораются.       Он разглядывает Саваша уже заинтересованно. Лицо, идентичное его собственному, прическу, идентичную его прошлой. Хочет спросить, что все это — включая те слова в номере, — значит…       Но Саваш вдруг издает какой-то отрывистый, грудной звук — и пальцы его сначала правой, а затем левой руки соскальзывают. Саваш с ужасом разворачивает голову назад…       Барыш ухватывается за его кисть, плотно сжимая.       Выдох, похожий на облегченный, вырывается из его легких раньше, чем он его осознает.       — Брат, осторожно, ты упадешь!       — Да отстань ты… Тебе какое яблоко? Вон то?       Но пальцы Саваша скользкие от крови, долго его удерживать невозможно.       Тогда Барыш, видя, что левой, пусть и дрожащей от напряжения, рукой Саваш снова цепляется за бетонный выступ, ловит его запястье.       — Барыш…       В округлившихся глазах Саваша, неотрывно на него смотрящего, мелькает что-то подозрительно знакомое.       Похожее на то, что Барыш увидел тогда, перед вечером, когда Захид Йесари…       От невыносимой, тянущей боли в сухожилиях Барыш пыхтит и почти что стонет. Пытается потянуть Саваша на себя, но мышцы того, видимо, совсем ослабли. После второй попытки он все так же остается беспомощно виснуть. Барыш хочет ухватиться за его вторую кисть, но слишком велики риски потерять опору… Барыш держится за узкий парапет, чтобы не сорваться.       — Саваш, — сдавленно, через натянутые струной голосовые связки вторит ему он.       Саваш на секунду, словно давая себе передышку, опускает голову.       Он что, ей стукнулся?       Барыш стискивает челюсти. Кровь приливает к лицу, ладони нещадно потеют. В предплечья и плечевые суставы врезается еще более жуткая, ноющая боль, больше напоминающая спазм. Теперь Саваш не кажется легким. Когда его, изрядно изнемогшего, нужно подтянуть на руках и затащить обратно, это равносильно поднятию восьмидесятикилограммового мешка с цементом.       Барыш должен рассмеяться, но вместо этого он кряхтит:       — Сава-аш, ну давай же…       И, после новой попытки притянуть его одной правой, — тоже опускает голову.       — На. Оно твое.       — Правда?       — Я что, залез туда просто так?       Барыш потерянно хнычет.       Он чувствует влажные от крови пальцы правой руки Саваша, чувствует, как они слабо цепляются за его запястья, будто скребутся… Даже не попытка — так, трепыхание. Правда, несколько секунд спустя Барыш подмечает, что Саваш перестает держаться левой рукой за выступ. Охает, когда вес становится практически неподъемным, — а затем Саваш тянет к Барышу вторую руку.       Барыш ловит и ее тоже, не раздумывая.       — Держу… — выбивается из его груди следом. — Держу тебя, Саваш. Давай, обеими…       Барыш рывком тянет его на себя.       — Что вы тут делаете?.. Барыш?! Что у тебя в руке?!       — Отец, я…       — Я спросил, зачем ты сорвал яблоко?!       Слезы катятся по щекам вперемешку с потом.       Капают в бездну двадцать пятого этажа.       Паника накрывает Барыша, когда он туда смотрит. Когда внизу огромным тоннелем смыкается колоссальное, исполинское ничего, обманчиво сверкающее бледной поверхностью наземного паркинга.       Когда он понимает, что его сил недостаточно. Когда Саваш тоже понимает — и будто обмякает.       Примерно тогда же Барыш слышит собственный отчаянный стон.       В груди пусто. Полость. Лишь что-то мерзкое, ядовитое, подточившее и выевшее сердцевину, неспешно там ворочается.       А Саваш… Саваш точит Барыша взглядом. Снова. На этот раз как-то болезненно. Барыш вглядывается в смутно виднеющееся сквозь карюю радужку отражение, к горлу подступает тошнота… Из груди того, зеркального, Барыша, разъедая не принадлежащую ему рубашку, выползает червь.       Он вальяжно вываливается — и Барыш видит, что у него отсечен хвост.       Он ощущает резь в пальцах и, пытаясь удобнее обвить правое запястье Саваша, понимает, что вцепился в него так сильно, что, кажется, тоже стер себе кожу. Это что получается? Если они…       — Барыш, все. Успокойся.       Его передергивает.       Голос Саваша — погасший. Темный. Взгляд почему-то — тоже.       Барыш хмурится. Мрачнеет сам.       — Только не смей с ними связываться. С Рафи и синьором.       Барыш ни хера не понимает. Хочет спросить: «Что, черт побери? Что ты несешь?!»       Но Саваш неожиданно холодно приказывает:       — Отпусти уже!        Барыш…       Барыш смеется.       — Все из-за тебя! Из-за тебя! Почему ты промолчал?!       — Барыш, я…       — Отстань!       Он убирает левую руку, но только чтобы встряхнуть ее и с новой силой перехватить левое запястье Саваша. По тому так же, как и по правому, течет его, Барыша, кровь.       Саваш, правда, резко дергается. Пытается отпрянуть, так живо, словно ждал, пока Барыш хотя бы частично ослабит хватку…       Яблоко. Он думает о яблоке. И о неудачно раздвоенном черве.       И он не разжимает хватку. Даже когда, не успев взяться за стеклянные перила уже свободной рукой, опасно наклоняется под весом Саваша. Даже когда перила давят, почти режут живот, а мир перед глазами начинает кружиться. Даже когда, задыхаясь от ужаса, он срывается с балкона…       Ни на миг.       Теперь Саваша удерживать, правда, не нужно. Можно расслабиться — так, самую малость. Пальцы их обоих и без того обезображены до крови… Возможно, их никто никогда не опознает.       Война — это мир.       А когда воздух свищет в ушах, когда свободной рукой Саваш все-таки вцепляется в его одежду… Когда Барыш захлебывается слезами — он снова улыбается.       Неужели червя полоснули, когда резали яблоко? Неужели поэтому оно не бывает наполовину червивым?       Или, возможно… Оно либо червивое — либо нет?..       Плод, наконец, срывается с дерева.       Барыш обвивает Саваша руками.