Вертикальный галоклин

Я резко открыл глаза. Первые несколько секунд я не мог понять кто я, где я, и что я здесь вообще делаю. Горло пересохло, язык прилипал к небу. Липкое от пота одеяло запуталось в ногах, а яркое солнце непривычно заливало комнату. Мне было жарко, душно, шиворот футболки, обмотавшейся вокруг моего тела из-за беспокойного сна, неприятно стягивал горло. Невыносимо хотелось выпить целую бочку воды и прыгнуть в холодный бассейн. Я был дома. В своей постели. Мне потребовалось некоторое время, чтобы проанализировать свое состояние: жутко болит голова, нет сил встать, голоден. Именно так и будет выглядеть мое заполненное резюме. Когда я умру, напишите эти три характеристики на моем надгробии. Я протянул руку, пытаясь нашарить на полу то, что могло вчера еще остаться от Человека Разумного – стакан воды. Ладонь неприятно скользнула по шершавому ворсу красного узорчатого ковра, уже давно затоптанному бесконечным шарканьем ног туда и обратно. Стакана не было. Значит, и я вчера был полностью потерян для этого мира. Не помню даже, как вообще смог добраться до дома. Я приподнялся на локте, оттолкнулся и принял сидячую позу. Голова тут же отозвалась неприятным ощущением, как будто мне загнали нож глубоко под череп. Я спал на обычном матрасе, который кинул в углу комнаты рядом со стенкой, в которой хранился всякий хлам: а) старый магнитофон, б) сервиз, покрытый пылью, несмотря на то, что стоял за стеклом, и в) старые книги, пахнущие предыдущими поколениями. Ничто из этого мне не принадлежало. Я снимал квартиру у одной женщины, которая на данный момент жила у своего нового мужика. Не то чтобы мне было интересно об этом знать, просто она очень любила трепаться о своей личной жизни. Она не была добра ко мне, но позволила жить одинокому студенту-алкашу в своем маленьком царстве. То ли от сострадания, то ли оттого, что платил за квартиру я все-таки стабильно, стремясь найти деньги любыми способами. Все, за что я боролся каждый день, - это одна малюсенькая комната, коридор с оторванным линолеумом, туалет с перегоревшей лампочкой и кухня, наполненная грязной посудой и тараканами. Что бы я ни делал, эти маленькие вредители не хотели оставлять меня одного: серый десятиэтажный дом прогнил изнутри. Я нашел в себе силы подняться и дойти до ванной комнаты. Пожелтевшая ванна, забрызганное пастой зеркало и одинокая зубная щетка в мокром стакане, покрывшимся грибком или плесенью. Я залез под душ, взял кусок мыла и наскоро ополоснулся холодной водой. Это немного привело меня в чувство. Я стянул первую попавшуюся чистую футболку, сушившуюся на натянутой между дверью и шкафом веревке, а старую закинул на плечо. Я всегда носил мешковатую одежду. Футболки на три-четыре размера больше, чтобы скрывать свою худобу и расплывающиеся темные синяки на коже. Повернувшись к маленькому зеркалу, я взглянул на свое отражение. Впалые щеки, глубокий шрам на губе, оставшийся после перелома челюсти, волосы, подстриженные ежиком, уже почти высохли, зеленые глаза были красными. Я ухмыльнулся: все как обычно. Пройдясь одноразовой бритвой по отросшей щетине, я завернул на кухню, закинул потную футболку в стиральную машину, выблевывающую кучу другого грязного белья, на которое у меня не было времени, щелкнул чайником и уселся за стол, сжимая в руке старенькую нокию, которую я вчера благополучно оставил заряжаться рядом с чайником. А про стакан воды и не вспомнил, придурок. Зеленый экран отображал три пропущенных от Малого. Хрен с ним, я перезвоню. Часы показывали одиннадцать часов дня. Понедельник. Черт, понедельник. Я пропустил первые две пары в университете и не чувствовал себя в состоянии идти еще на оставшиеся две. Ладно, с этим тоже хрен, я разберусь. У меня оставалось время до пяти вечера, когда мне нужно явиться на работу. А вот это я пропустить никак не мог. Я сделал себе крепкий кофе без молока и без сахара. На эти мелочи деньги я не тратил. В холодильнике нашлась позавчерашняя греча, которую я навернул, даже не разогревая, и вернулся в комнату, тут же растянувшись на родном матрасе, чтобы дождаться, пока головная боль уйдет. Я вспомнил, что вчера пошел на ту дурацкую вечеринку, потому что Малому нужно было оторваться. Как будто ему не нужно было оторваться на прошлой неделе, три дня назад или вчера. Я всегда шел у него на поводу, потому что это был Малой, один из немногих, с кем я еще поддерживал общение, от которого мне не хотелось повеситься. Возможно, причина крылась в другом. Мне хотелось забыться, хотелось отвлечься, хотелось сбежать от бесконечных мыслей о пустом выживании, хотелось побыть простым подростком в окружении других таких же обычных подростков, но моя жизнь была немного другой. А это всего лишь «возможно». Я сбежал из детского дома, едва научившись отличать правую и левую руку. Я называл его “Гвозди”, потому что как-то раз воспитательница сказала мне «хватит ерзать, сидишь как на гвоздях» и эта картинка была такой яркой, что все мое пребывание там я мог описать как «сидение на гвоздях». Я сбежал. Сейчас я понимаю, что даже после выпуска мне не хотелось находиться под патронатом Гвоздей, мне не нужна была квартира или какие-либо предоставляемые льготы, я просто хотел забыть все, что со мной там происходило. Небольшой срок, который я отбывал, будто наказание. Но в чем может быть виноват мальчишка, который только начал узнавать этот мир? Я плохо помнил своих родителей, они разбились в самолете, возвращаясь с работы из другого города, когда я был совсем маленьким. Тогда меня оставляли с тетей, сестрой мамы. Но после смерти мамы она спилась, потому что больше у нее тоже никого не было, а на меня ей было плевать. По крайней мере это то, что мне рассказывали в Гвоздях. После побега меня не особо искали, я был трудным ребенком, и, я уверен, воспитатели были только рады избавиться от лишнего рта. Я ночевал в кафе и на вокзалах, позднее – у учителей школы, в которую я продолжал ходить. Я начал подрабатывать, где только была возможность, - продавал сигареты в ларьках, где целый день стоял на ногах, раздавал листовки в минус тридцать, не имея даже самых простых варежек, разносил газеты по домам, в которые ищущие во всем подвох люди меня не пускали. Иногда воровал. Я продолжал учиться, работать, не успевал учиться и получал двойки, опаздывал на работу и терял место. Когда мне исполнилось шестнадцать, я начал вечерами разгружать грузовики с продуктами и расставлять бесконечные разноцветные упаковки по полкам, а ночами подрабатывал охранником на парковке. Там в будке я и ночевал, и делал домашку. Постепенно я подтянул учебу до сносных троек и пошел в десятый класс, потому что я не знал, на кого поступать после девятого, чего я хочу от жизни, чему хочу посвятить себя. Позже все стало хуже. Многолетние скитания, страх перед завтрашним днем, бесконечные мысли о том, что делать, - вещи, которые преследуют меня до сих пор, застают вечерами, поджидают в углах, тянут во тьму. Я начал снимать квартиру у уже упомянутой мной женщины. Ее звали Мария Ивановна, проще – Мариванна. Она до сих пор думает, что когда я к ней пришел, мне уже было девятнадцать, я прибавил себе два года, а документы она так и не попросила. То ли от жалости, то ли от своей глупости. Но платил я всегда вовремя, а Мариванна не жаловалась. Вот и моя краткая биография – из года в год пустое выживание и ничего интересного. После одиннадцатого класса тоже ничего не изменилось, я по-прежнему не знал, чем хочу заниматься и поступил в единственный университет нашего маленького города. Туда, куда хватило баллов за экзамены. Сейчас я продолжаю выживать и пытаться хоть за что-то уцепиться в этой жизни, потому что я хочу стараться ради чего-то стоящего, но я так боюсь не выдержать, так боюсь никогда не… Телефон в руке завибрировал. Я взглянул на черные буквы, гласившие «Мал» - бессмысленное сокращение от и так заурядной клички. - Здорово, мужик, - поздоровался я и тут же зевнул. - В мире всего семь процентов левшей, ты в курсе своей необыкновенности?! - голос Малого в трубке мешался с шумом на фоне. Видимо, он был где-то на улице. - Я вообще необыкновенный, особенно бываю необыкновенно раздражен, когда меня беспокоят с самого утра, - отшутился я. - Как самочувствие? – Малому всегда было безразлично на то, беспокоит он меня или нет. Он знал, что если я был очень занят, я бы не взял трубку. - Паршиво. - Понимаю, ты вчера немного перебрал… - Малой подозрительно умолк. - Вчера что-то случилось? – я перевернулся набок и подложил одеяло под голову. - Нет, но… - в трубке Малого зашуршало. – Забей. Ты в универе? Я тут рядом, могу подбежать к курилке, там бы и пересеклись. - Нет, я проспал. Отлеживаюсь дома. - Понял. Тогда на связи. Малой повесил трубку. Я отложил телефон и посмотрел в окно. Обычно оно было завешено клетчатым пледом, купленным мной, чтобы укрываться зимой, потому что чаще всего я сильно мерз, когда в деревянной раме окна завывал режущий ветер. В другие сезоны он служил мне шторой от яркого солнца - график моего сна был непостоянным и я часто засыпал днем. А зимой и так почти всегда темно, в шторах я не видел особой необходимости. С Малым мы познакомились около трех лет назад, когда нам было по семнадцать. Это случилось на дне рождения одноклассницы, куда я вообще не планировал идти, но вариантов, где переночевать, больше не было. В то время я, конечно, уже снимал квартиру, но сил дойти до дома пешком не оставалось. Вечеринка выдалась шумная: приехали менты и разогнали всех уже часам к двенадцати. Когда мы толпились в коридоре, натягивая обувь, Малой ударил одного из тех мужиков в форме. Я схватил его и мы пулей слетели с лестницы и бежали по дворам так долго, что я чувствовал, как горят мои горло и легкие, как страдают колени и дрожат мышцы. Мы растянулись на скамейках в одном из дворов. - Матвей. - Что? – не понял я. В ушах стучало. - Я Матвей, - повторил парень. - Ммм, - протянул я. Я чуть не выблевал все внутренности. - Мое имя Ян. Позже я узнал, что он не любит свое имя и стал звать его Малой. Реже просто Мал. Во-первых, это производная от первых двух букв его имени. Во-вторых, он был очень худым и не очень высоким парнем со светлыми волосами, вечно растянутыми футболками и разодранными коленями, что выдавало в нем любителя покататься на скейтборде. Я до сих пор не знаю, зачем тогда пронесся с ним по тем темным бесконечным дворам через полгорода. Ведь за тот вечер мы и словом с ним не перекинулись. Зато теперь мы часть чего-то целого. Да, теперь он звонит мне почти каждый день, просто чтобы узнать, как я. Я поднялся, натянул на себя спортивки, серую толстовку, сверху надел синюю джинсовку на искусственном меху, которую оставила мне Мариванна. Сказала, что хахалю ее она уже не по возрасту, выглядит смешно, а на мне будет отлично сидеть. Я был ей благодарен. Я жил на седьмом этаже. Спустившись на лифте, в котором как обычно воняло пивом и чьей-то мочой, я вышел в октябрьский вечер. В окнах уже потихоньку зажигались огни. Я любил наблюдать за чужими окнами. Там у каждого была своя жизнь, свои проблемы и переживания, увлечения и заботы. Там жили семьи и одинокие люди, студенты и старики. Наверное, я странный, но на душе мне становилось тепло, когда я видел, как готовят горячий ужин на тесных кухнях, смотрят на мягких диванах телевизор, работают за старенькими компьютерами, развешивают разноцветное белье или читают захватывающие все внимание книги. Асфальт был мокрый от недавно прошедшего дождя. В лужах лежали отжившие свое желтые и красные листья, уступившие место чему-то новому, прохожие спешили домой, как будто сговорившись, не замечая того, что вечер сегодня выдался довольно теплым. Я вытащил сигарету из заканчивающейся пачки и по привычке покрутил ее в руке, осматривая со всех сторон. Раньше у нас с Малым была традиция писать друг другу на сигаретах послания. Это могло быть что угодно – от «ты все сможешь» до «ты лох». Иногда это были задания наподобие «успей докурить до автобуса» или «отдай прохожему». Малой еще любил писать что-то дурацкое, например, «избегай пешеходных переходов» или «стой на одной ноге». И мы это выполняли, а потом ругались друг на друга: «что, ничего умнее не мог придумать?». Традиция эта как-то со временем забылась: стали реже обращать на это внимание, да и фантазия иссякла. Вдалеке начали кричать первые вечерние алкаши. Пока я подкуривал сигарету и делал первые затяжки, ко мне подошел рыжий мокрый кот. Коты меня любили, сам не знаю почему. Я погладил его. Кошачья оранжево-белая мокрая шерсть осталась на моих ладонях. Я вытер руки о штаны и достал телефон. Нужно было позвонить Блэку. Он ответил после второго гудка. - Надо встретиться, - сказал я и отключился. Я плюнул на темно-серый, мокрый после дождя асфальт. Сегодня ночью я собирался избить его до полусмерти.