Вертикальный галоклин

Мы начали общаться чаще. В переплетающихся коридорах серых стен, среди спешащих свитеров, стопок бумаг с черно-белым шрифтом, шума всевозможных голосов, запаха выпечки, скрипящих лифтов, переправляющих души студентов с первого этажа на восьмой, словно по реке Стикс, я находил его в разноцветных рубашках и черных классических брюках. Ева брал два стаканчика с кофе - приторно сладкий для меня со словами "это тебе, чтобы мозг работал", и черный и горький для себя - "ненавижу, когда вкус портят чем-то посторонним". - Какой твой любимый цвет? - спросил я его, когда мы в очередной раз зашли после пар к нему домой и снова сидели на душной кухне около жарящей батареи. Я стал больше общаться с его бабушкой, оказавшейся прекрасной собеседницей, пока он, любитель английского, подрабатывал репетитором для школьников и брал с них копейки за свое свободное время. - Наверное, оранжевый, - Ева почесал подбородок и прильнул губами к горячей чашке. - Любой его оттенок. Мне нравятся закаты, веснушки, рыжие волосы и апельсиновый сок. А твой? - Синий, - буркнул я. И зачем так все усложнять? Я посмотрел вниз на свои ноги, неловко скрещенные под табуреткой. Во мне не было ни капли оранжевого. - И все? - И все. - Нравится море? - улыбнулся он, облокотившись на ладонь. - Не знаю. Я никогда там не был, - сказал я, хотя, смотря на него, я, казалось, тонул в океане. Ева стал приезжать ко мне, ссылаясь на смену обстановки, бабушкиных подружек, или оправдываясь решением "приберусь тут хотя бы, а то живешь, как на помойке". Мы были разными. Ему нравился минимализм и детали, а мне нравилось, когда он не успевал расставить свои книги, когда его листы, исписанные ровным почерком, я находил по всей квартире. Они отражали беспорядок и хаос мыслей в его голове. Он любил, когда все стояло на своих местах, а я любил ненароком задеть его, пытаясь найти давно забытую тетрадь по матанализу, затерявшуюся среди моих немногочисленных вещей и до которой на самом деле мне не было дела. В свободное время он старался отдохнуть - брал наушники, бокал дешевого вина, сигареты, нахмуренное выражение лица и книги - бесконечную череду "Джеков Лондонов", зачастую разбавленных русской классикой или зарубежными современными детективами, которые беспощадно смешивал каждый час, перебегая от одной закладки к другой, выныривая из одной истории и погружаюсь в другую. "Боже, ты словно кот, которому не хватает внимания", - злился Ева, когда я, изнывая от скуки, снова и снова заходил в комнату и тыкал пальцем его согнутое колено. Он сделал мне абонемент в библиотеку. Провел по трем этажам, насквозь пропахшим старой бумагой, показал стеллажи с любимыми авторами, которых я честно пытался запомнить, но впечатление от нового места, тишины и букв-слов-названий подавляло все мои попытки оставить в памяти хоть что-то. Я чувствовал себя идиотом. - Ты любишь пасту? - как-то раз спросил меня Ева, пока я крутился на табуретке, скользя затертыми шортами по плоской поверхности и отталкиваясь от стола в ожидании еды. - В смысле томатную? Или зубную? - Нет, вот эту, - он потряс вытянутой коробкой прямоугольной формы, которую достал из пакета. Мы только что целый час ходили по магазину, выбирая, что приготовить на ужин. Точнее, выбирал Ева, отмахнувшись от меня, когда на его вопросы я все время отвечал "мне без разницы" и "я не знаю". - Так это же макароны, - не понял я. Он слегка наклонил голову в недоумении. - Длинные макароны, - нисколько не сомневаясь в своей правоте сказал я. Он не разговаривал со мной, пока горячий ужин - длинные макароны с фаршем и овощами - не оказался на столе. В выходной день мы с Малым пошли в конец города, от которого он и так жил не очень далеко. Новый район, застройка только начиналась. Тонкие лучи фонарей еле-еле доставали до заросшей местности, отражаясь от белого снега и искрясь в темноте. Вытащив длинные тонкие ветки фейерверков, мы вставили их в сугроб. Матвей от нетерпения прыгал с ноги на ногу. Он любил Новый год, но не из-за выходных. Он любил гирлянды и бенгальские огни, тёплые носки с оленями и красные свитера, любил толпы в магазинах и запах мандаринов, ему нравилось, что хотя бы одну ночь в году не спит большая часть населения, а не только он один. Благодаря ему у меня каждый год появлялось праздничное настроение, хотя отмечать Новый год я не любил - лучше потратить это время на что-то более полезное. Выспаться, например. Мы одновременно подняли головы вверх и увидели нависающее над нами дерево. - Ага, есть вероятность, - произнёс я. Мы также одновременно сделали один шаг вправо, как два актера, отрепетировавших свои движения для немого кино. - Нет вероятности, - вынес я свой вердикт. Мы подожгли фитиль, светя под ноги фонариком от телефона, и быстро отбежали на пару метров, словно готовые к тому, что сейчас рванет. Не хватало лечь на землю и прикрыть голову руками. Фитиль, зашипев и пустив оранжевые пузырьки, взмыл в небо и щёлкнул - потухшая звезда среди затмевающих Луну туч. - Как-то слабовато, давай попробуем прямо из рук? - Малой поежился и улыбнулся. В уголках его глаз засияли те же пузырьки-искры, но намного ярче, чем любой фитиль. - Ты совсем? - я подошёл и присел на корточки, чтобы установить следующую петарду. Монотонный шум проезжающих машин был нарушен стандартной мелодией на телефоне. - Алесики-колесики, - принял звонок Малой. Я был готов зажечь следующую петарду, когда услышал знакомое «пиздец», ставшее нашим слоганом, а через десять минут мы были уже у подъезда Малого. Марк ждал нас там. Под его левым глазом расплывалось фиолетовое пятно, которое будет «отцветать» ещё неделю, рассеченую бровь закрывал двойной слой пластыря, а на подбородке красовалась содранная кожа, покрытая толстым слоем йода. Марк убрал со лба челку. Разбитые костяшки рук блеснули на бледной коже ярким флагом. - Вот сволочь, - процедил я сквозь зубы и рванул в сторону. Что-то во мне поднялось с самого нутра, захлестнуло, начало душить. Дышать стало тяжелее, холодный воздух, который я вдыхал глубже и чаще из-за быстрого шага, обжигал горло. Я задумался о том, что в таком приступе мог бы совершить что-то необратимое и мне было бы плевать. Челюсть сводило от напряжения, отросшие кривые ногти впивались в ладонь, ворот куртки терся о подбородок, оставляя раздражение, которое щипало, нервировало, мешало. Я оказался перед его дверью прежде, чем смог подумать, все просчитать, осмыслить. Разгоряченные пальцы давили на чёрный квадрат звонка - жертву искусства. Слишком долго. Я начал колотить в дверь. Плевать, если это привлечёт внимание. Плевать на соседей, плевать на ладонь, через которую проходит глухая боль от ударов о железную преграду. - Сволочь, - прорычал я. И дверь открылась. На пороге стоял Блэк. Он уже переоделся - домашние штаны и кофта, босые ноги и прищуренные глаза, словно он только встал или наоборот не ложился несколько суток. Тёмные круги под глазами говорили о втором варианте. Вечно уложенные волосы топорщились, а на правой щеке расползалась ссадина. Он выглядел каким-то потерянным, беззащитным, печальным. Я на секунду замешкался - Соскучился? - одно его слово и, будто от легкого порыва ветра, все внутри вспыхнуло вновь. Я резко подался вперёд и толкнул его в квартиру. От неожиданности он запнулся и не успел увернуться от моего удара, попавшего ровно в то место, которое уже было тронуто предположительно Марком. Он покачнулся и упал, придержав себя выставленными назад руками. Я навис сверху и схватил его за ворот, замахнувшись для нового удара. Блэк взял меня за куртку, но она легко сползла с моего плеча, запутавшись в районе локтя. Он воспользовался моментом и ударил меня лбом по носу. От резкой боли потемнело в глазах и я отодвинулся. Блэк согнул ногу в колене и пнул меня прямо в живот. Я закашлялся. Блэк быстро поднялся, оперевшись о стену, сделал два глубоких вдоха и, подойдя к входной двери, резко ее захлопнул. - Что на тебя, черт возьми, нашло? - спросил он, посмотрев на меня сверху вниз. Я не вставал. Болело все - голова, нос, живот, кисти и почему-то колени. Я облокотился о стену и пытался отдышаться. Босые ступни Блэка стояли прямо передо мной. - Ты что оглох? Его ступни развернулись и прошли на кухню. Он вернулся через несколько секунд и бросил мне в ноги завёрнутый в полотенце лёд. Почему-то в этот момент я подумал о том, что не хочу появиться перед Евой с новыми синяками и опухшим лицом. Боль отрезвила. Зачем я пришёл сюда один? Чего я хотел этим добиться? Смысл? Я подобрал с пола полотенце и прижал его к саднящему носу. Посмотрев вниз, я заметил, что ворот футболки был порван и пропитался ярко-красной жидкостью - закат в безоблачном небе. Во рту был вкус крови. Я проглотил ее, от чего замутило ещё больше. Я взглянул на Блэка, который сел напротив меня и тоже облокотился на стену, согнув одну ногу, и расслаблено качал коленом из стороны в сторону. - Паршиво выглядишь, мелкий, - сказал он, пристально смотря на меня своими потухшими бледно-голубыми, пыльными глазами. - Заткнись. Марк… - я не смог продолжить, он тут же меня перебил. - Даже слушать не буду. Он взрослый человек. Пора принимать ответственность за свои действия. - Ты тупой мудила. - Хорошо, - он кивнул и начал вставать. - Только попробуй ещё раз тронуть Марка… - Ты его видел? Он сам кого хочешь напугает. Я проследил за тем, как он медленно подошёл ко мне и присел на корточки. - Он получил за дело. И ты вряд ли захочешь знать, за что. Блэк улыбнулся краешком губ и выпрямился, осматривая свою кофту, испачканную, скорее всего, моей кровью. - Проваливай, - как ни в чем не бывало сказал Блэк. Бездушно, словно дал пощёчину. - Почему ты избил его? - Не важно. - Почему? - Спроси его сам. - Почему? - я должен был знать. - Ему нужно было то, что есть у меня, - он покачал головой. - Этого тебе будет достаточно? Я не помню как пересилил себя и поднялся на ноги. Боль утихла. Схватив куртку, я вылетел из сужающейся до размеров игрушечного куба квартиры, запустив полотенцем со льдом прямо в довольную рожу Блэка. Он увернулся, но холодные кубики полоснули его по открытым кистям и пальцам ног. Я хотел забыть сегодняшний день, стереть, сжечь, затоптать. Зудящие полосы-шрамы разъедали меня изнутри, расширялись, поглощали, пугали. Марк действительно сам пришёл к Блэку? Или это не так? Или я брежу, принимая слова подонка за правду? Я хотел не думать, хотел услышать идиотские слова, которые сам же презирал, о том, что «все будет хорошо», «ты во всем разберёшься», почувствовать этот приторно-горький сироп лжи, присыпанный сахарной пудрой бессмысленных обещаний. На улице было безумно холодно. Я тёр ладони и старался согреть их своим горячим дыханием. Вокруг все блестело. Мне позвонила Мариванна и сказала, что сегодня переночует у себя (у меня). В подробности она не вдавалась, но я знал: что-то на любовном фронте у неё не чисто. Мария Ивановна была замечательной женщиной. А вот мужиков выбирать она не умела. Домой я не хотел. Я знал, что сейчас Мариванна снова сидит на кухне со стопочкой водки, проливая слёзы над своей наивностью. Я проходил через это много раз, составлял ей компанию, поддерживал и выслушивал все ее разговоры о том, как жить одной намного лучше, а все мужики козлы. Я не хотел домой, но дубак на улице стоял сильный. Если бы не ветер, все было бы не так плачевно, и я мог бы провести пару часов, шатаясь по улицам, прежде чем пойти на работу. Малого и Марка я видеть не хотел. Слишком запутался, слишком сильно устал. Но жизнью я был научен. Завернув в один из дворов, я начал идти вдоль парковки. Я дернул ручку первой попавшейся машины, она не поддалась. Следующая тоже. Навстречу мне попался прохожий, выгуливавший свою собаку, такую маленькую, что если бы я на неё наступил, то от неё точно бы ничего не осталось. Мне пришлось пропустить несколько машин, пока мужчина не исчез в арке. Ни одна машина не поддалась. Я пересёк дорогу и прошёл в другой двор. Первая машина - ничего. Вторая - тоже. Ближе к концу ряда одна поддалась. Есть! Я знал, что у водителей часто бывает такое, что в мороз машины замерзают и становится невозможно провернуть ключ в заледеневшем замке. Особенно, если на машине ездят не так часто. Особенно, если у человека нет возможности обзавестись сигналкой. Я залез на заднее сидение старенькой Тойоты короллы. Там было прохладно. Машина сохранила чуточку тепла от недавно работающей печки. Главное - хотя бы не было ветра. Пару часов можно переждать. Уткнувшись носом в воротник куртки, я свернулся, поджав ноги под себя. Раньше я часто спал в таких местах. Жаль, что человек быстро привыкает к хорошему, например, к тёплой постели дома, пускай это и старый матрас с давно не стиранным постельным бельём.