Вертикальный галоклин

Холодный, пропахший старостью насквозь лифт со сгнившей кнопкой первого этажа, напоминавшей мне раскрошившуюся пробку от вина, брякнул, и исписанные чёрным маркером коричневые дверцы со звоном раздвинулись в сторону. Холодный воздух застыл между подъездной дверью и жилыми помещениями первого этажа. Малой сунул нос в кривой почтовый ящик и выудил оттуда сложённый вдвое листок бумаги, не предвещающий ничего хорошего, и несколько рекламных брошюр. Счета он отдал мне, а цветные картинки с утюгами, принтерами и скидками в ювелирном порвал на мелкие кусочки - «успокаивал нервы». Малой перемахнул через все ступеньки разом, пиликнул домофоном и с плеча раскрыл входную дверь. Мы вышли на морозный воздух. Перед подъездом стоял Ева. Все его плечи были усыпаны пушистыми снежинками словно россыпью веснушек или созвездий в ясную ночь. На волосах снега не было - скорее всего уже не раз поправлял чёрные волны и снег растаял от тёплых прикосновений. Его мятные глаза скользнули по моему лицу и задержались на пластыре, неуклюже наклеенном Малым поперёк моего носа. Этот пластырь и не спасал ни от чего, но Малому нравилось, как я выглядел с ним. Содранный подбородок тут же отозвался пощипыванием, словно его глаза действительно отдавали мятой. По щекам разлился румянец - я почувствовал себя каким-то беззащитным, провинившимся, уродливым. Я опустил подбородок, спрятав его в воротник куртки, и уже занёс ногу, чтобы сделать шаг и унестись подальше от этого пристального взгляда, но тут Малой схватил меня за край куртки. - А ну-ка стоять, - сказал он и тут же мне прошептал, - я что-ли один теперь должен разбираться? Я промолчал. - Что случилось? - спросил Ева, намекая на мое разукрашенное лицо. Они с Малым оба уставились на меня. - Какая разница? - вопросом на вопрос ответил я и, подняв голову, решил, что не буду отводить взгляд. В любом случае, я ничего плохого не делал. - Большая. Ева протянул ладонь к моему лицу. От неожиданности я сделал шаг назад, а он тут же отдернул руку, сжав пальцы в кулак и спрятав их в рукав пальто. Его взгляд я потерял, уставившись в истоптанный снег под ногами. - Что ты здесь делаешь? - спросил, точнее, пробубнил я себе под нос. - Хотел вместе до Универа доехать. - Как видишь, у меня уже есть компания. - Ладно. Черт, ну почему я такой болван. Малой, все это время стоявший рядом, переводил взгляд с меня на Еву и крутил головой так, что помпон на его разноцветной, совершенно детской шапке подпрыгивал и перекатывался. Не удивлюсь, если он действительно купил ее в детском отделе. Там же, где и свою дурацкую, привлекающую внимание желтую куртку. - Раз уж мы все здесь, сходим куда-нибудь вместе. Ладненько, пошагали, - сказал Малой и направил вперёд, поскользнувшись и чуть не упав на вытоптанной тропинке, присыпанной как попало солью. Мы с Евой переглянулись. - Я не пойду, - сказал он. - Мне нужно на пары. Я пожал плечами, но не сдвинулся с места. Наш следующий диалог состоял из простых обрывочных фраз: - Тебе плохо? Нос болит? - Нет, все хорошо. - Тогда почему вздыхаешь? - Мне… Нехорошо. - Тогда почему говоришь что все хорошо? - Не хочу тебя беспокоить. - Ты меня беспокоишь, когда врешь. Я бы остался стоять на этом месте, вдыхая уже кажущийся даже тёплым воздух, скрипя снегом, облепившим мои зимне-летние кроссовки. - Слушай, хватит уже дурака валять. Во что ты опять ввязался? И почему без шапки? - он был словно родитель, отчитывающий своего безмозглого ребёнка. А, может, это была простая забота? Я не знал, как реагировать на новое «это». - Отстань, - сказал я. Он смотрел на меня, а мне хотелось сказать спасибо - за заботу, за беспокойство, за то, что в моей жизни появился ещё один важный человек. Но я не знал, как об этом сказать. Мне было так трудно подобрать слова. Ева посмотрел на часы, расположенные на левой руке, проверил, хорошо ли застегнут ремешок, провернув его взад-вперёд, переложил из одной руки в другую свою «почтальонную» сумку, кивнул и направился в противоположную от меня сторону. Когда он скрылся за поворотом, мир зашумел - я услышал, что машина, забирающая по утрам мусор, нестерпимо сигнализирует, что вернувшаяся после третьего урока малышня вовсю играет в снежки во дворе, что бабушки, возвращающиеся из магазина, шуршат полными пакетами, переваливаясь с ноги на ногу, и что Малой, замёрзнув, наворачивает уже третий круг вокруг моего двора. День в универе тянулся мучительно долго - нужно было найти Еву и просто с ним поговорить. После очередного монолога преподавателя, читавшего все со слайдов в презентации, состоящей из текста-текста-текста, я хлопнул по плечу Марка, который переживал все эти мучения вместе со мной изо дня в день, и вышел в коридор. Ноги понесли меня вниз по лестнице. По привычке на первый этаж - курить. Но опомнившись, я развернулся, засунув руки в карманы спортивных штанов, и вернулся на 5 этаж. Я ждал, прижавшись спиной к стенке, а студенты, вереницей выходившие из кабинета и болтающие о каких-то своих домашках, словах, несправедливых преподавателях, все не заканчивались. Но его среди них не было. Но мне срочно нужно было с ним поговорить. Он не брал телефон - мои попытки сопровождались короткими гудками. Я скинул смс-ку Марку, чтобы он меня не ждал и забрал мой полупустой рюкзак с одной тетрадью по всем предметам. Спустя десять минут торопливым шагом я постучался в обшарпанную временем и множеством гостей дверь. Зазвенел замок, отразившись эхом, в пустом и тихом подъезде с единственными мокрыми следами от моих ног. Внутри все перевернулось, заходило ходуном, пошатнулось, склонилось под напором чего-то сильного. Лицо осветилось тёплым светом, я почувствовал запах еды - чего-то сладковато-запеченного и в животе заурчало. Стало так хорошо, как будто домашний уют, сдерживаемый куском металла, вырвался наружу и разлился под моими ногами вязким тягучим сиропом. За дверью оказалась бабушка Евы - в цветном полосатом халате, завязанным аккуратным бантиком на талии, босиком с загнутым средним пальцем на ноге - последствием аварии. Она щелкнула выключателем в коридоре и ее серебристая макушка с короткой стрижкой блеснула в свете лампочки. - О, Янчик, здравствуй-здравствуй, - кивнула бабушка и взглянула на меня тёплыми, почти как у Жени небесными, но чуть выцветшими со временем, но не менее прекрасными, глазами. Она отошла в сторону и показала рукой куда-то вдаль. - Проходи, чего стоишь, не стесняйся. Дай тебя обниму. - Здравствуйте. Я шагнул в квартиру и оказался в объятиях самой доброты. И вдруг стало стыдно, что я с пустыми руками, что такой взъерошенный и запыхавшийся. - Проходи, будем чай пить. И ужин почти готов. - Ева… - я осекся. - Женя готовит? - А Жени нет дома, - ответила бабушка. И протянула руки, чтобы взять мою куртку и повесить. - А, извините, но где его можно найти? - На занятиях, наверное. - Его нет в универе и трубку не берет. - Тогда, скорее всего, у Алины. Хочешь, я позвоню? - Нет, - наверное, слишком резко ответил я. Алина. Та длинноволосая девушка с модельной длины ногами. Внутри что-то натянулось тонкой нитью. - Понял. Спасибо, зайду тогда в другой раз. Я уже развернулся и вышел обратно в подъезд, как у меня вырвался совершенно немыслимый и несуразный вопрос: - А Вы случайно не знаете, где она живет? - Сейчас-сейчас, подожди. Нина Николаевна, немножко хромая на правую ногу, ушла на кухню. Через пару затянувшихся минут с потрескивающей едой в сковородке и шумом работающего телевизора на заднем фоне, она вернулась и протянула мне бумажку с адресом. - Держи. Передай Жене, чтобы пришёл домой не поздно, - она сняла очки, державшиеся лишь на одной дужке. - Спасибо. А что у Вас с очками? - С очками? А… - бабушка посмотрела на то, что осталось от ее очков. - Сегодня опять сломались. Женя мне изолентой склеивает, сама я не могу - не вижу ничего. А дома он сегодня ещё не был. Ну вот. Такой весь из себя прилежный и правильный, а сам с какой-то девкой развлекается, пока бабушка с очками мучается. - Давайте я сделаю. Я присел на деревянный стул, стоящий в коридоре и служивший вешалкой для сумок и пакетов, закинул ногу на ногу и принялся склеивать очки синей изолентой. Получилось не совсем аккуратно, потому что я никак не мог совладать со своими неуклюжими, неприспособленными к мелким деталям пальцами. Но оправа держалась крепко и теперь очки снова обладали двумя дужками. - Спасибо тебе, Ян, огромное. Чем тебя угостить? - Ничего не надо, я побежал. - Ну как же ни с чем от бабушки уходишь. Я улыбнулся. Сразу представилось, каково бы было жить вот с такой настоящей бабушкой с родной улыбкой, с бесконечной любовью, вкусными пирогами и совместными вечерами. - Правда. Ничего не нужно. Спасибо, я спешу. И, сбежав по лестнице, я снова оказался в холодной реальности.

***

Я попал в подъезд вместе с каким-то дяденькой, который придерживал локтем четыре банки пива. Оказавшись на серой лестнице, я подождал, пока густые усы и четыре по ноль-пять скроются в лифте, и вернулся на первый этаж. Ее дверь - массивная, чёрная, с номером 16, - расползалась темным пятном на светло-голубой стене. Я нажал на кнопку звонка. Идеи, что сказать, если откроют дверь взрослые, уже были готовы - нужно срочно доделать презентацию, набросать текст, подготовиться к выступлению в универе. Но я совершенно не был готов к тому, что откроет дверь именно она - с распущенными рассыпающимися по плечам волосами, чуть завивающимися на кончиках, с размазанной тушью под глазами, в совершенно мятой белой рубашке, накинутой поверх обтягивающей розовой майки и коротких шорт, - его рубашке. - Черт, прости, - вырвалось у меня. Она сложила руки на груди и немного нахмурилась. - Чего тебе? - Алина вытянула вперёд палец с острым длинным ногтем и чуть ткнула меня в грудь, надавив и заставив отодвинуться подальше от входа в ее квартиру. - Алина? - Мы знакомы? - Я… - слова испарились из головы, словно я страдал тяжелой болезнью и не умел разговаривать, - Женя… - Он занят, - она протянула руку, чтобы закрыть дверь и ее волосы, скатившись по плечу, когда она наклонилась, пересыпались на правую сторону. - Подожди, это срочно. - Не буду я ждать. И она резко потянула дверь на себя. Спадающая с плеча рубашка открыла загорелую кожу, шелушившуюся кружевами. И могли же люди найти тепло даже посреди зимы. Я успел подставить ногу, помолившись, чтобы у моих единственных кроссовок для любого времени года не лопнула подошва. Она взглянула вниз и подняла на меня взгляд, полный злости. А мне было плевать, чем они там вдвоём занимались, почему на ней его рубашка, почему он не берет трубку. Я знал, что, скорее всего, перехожу какую-то границу, но мои голосовые связки среагировали быстрее, чем я смог все хорошенько обдумать: - Ева! Твою мать! И чего я так злился? На неё? На него? На то, что между ними? На то, что во мне?.. Его сгорбившаяся фигура с наклонённой вниз головой выросла сзади Алины. Рядом с ним она казалась совершенно маленькой и беззащитной, но по ее взгляду этого нельзя было сказать. Она отодвинулась с прохода, но никуда уходить не собиралась, прижавшись к дверце шкафа и смотря на Еву. Он был в мокрой футболке, тяжелые веки чуть прикрывали глаза и он щурился от яркого света подъездной лампочки. Ева склонил голову вбок, левой рукой опирался на стенку, будто держась за стебли каких-то диковинных цветов, расползающихся по обоям. - Ты что-то хотел? - спросил он. Грубо и отрешенно. - Ева, - я посмотрел на его глаза, напоминающие затянувшееся тучами небо - бледные, туманные, холодные. - Я Женя, - отрезал он. - Ева, я хотел узнать… А чего, собственно, я хотел? Завершить наш незаконченный с утра разговор? Узнать, зачем он приходил? Мне показалось, что я был очень грубый. Но и ему не стоило лезть не в своё дело. Я просто хотел, чтобы он не злился, не переживал, не думал обо мне. - Меня зовут Женя. - Я вижу, ты и так тут развлекаешься? - Развлек… - он осекся и помотал головой. - Слушай, чего тебе надо? Говори и уходи. - Ты издеваешься? Это ты пришёл к моему подъезду сегодня утром, а теперь говоришь «проваливай»? Его глаза метнулись к Алине. Девушка закатила глаза. - Ты можешь подождать в комнате? - обратился он к ней. - Нет, - уголок ее губ дернулся вверх в насмешке. - Алин, уйди. И почему ты опять в моей рубашке? - Мне было холодно. - Боже, - его длинные пальцы дотронулись до лба. Он прикрыл глаза и замер на пару секунд. - Пожалуйста, уходи. Теперь он обращался ко мне. Точно ко мне. - Нет, - остался я стоять на месте. - Да что с тобой не так? - Что со мной не так?! Да что с тобой не так?! Отстань. Просто оставь меня в покое, - он повысил голос. - Помолчите вы все хотя бы несколько минут. И он ушёл. Обратно в комнату. В темноту. Алина проводила его взглядом и вздохнула. - Прости. Такое бывает, - она снова потянулась к ручке входной двери. - Тебе и правда лучше уйти. Я сделал шаг назад и массивная дверь осторожно закрылась передо мной. Щёлкнул замок и стало очень тихо. Я слышал, как жужжит подъездная лампочка, как в соседней квартире работает телевизор, как на улице жужжат машины, буксуя в рыхлом снегу в попытке припарковаться. Я вышел на улицу и несколько раз глубоко вдохнул холодный воздух. До боли в горле. До холода внутри. Сжав кулаки, я со всей силы пнул стоявшую у входа мусорку. Содержимое вывалилось и разлетелось по сторонам, пытаясь сбежать от меня и моей злости. Пальцы ног через тонкую ткань кроссовок отозвались ноющей болью. Я позвонил Малому, который, к счастью, не изменял себе и прохлаждался у кого-то на квартире. Я пошёл пешком, медленно, насколько это возможно, переставляя ноги. Я мог бы поехать на автобусе, мог бы заскочить в отходивший от остановки трамвай, мог бы потратиться и взять такси, но так было дольше всего. Не хотелось никого видеть, но оставаться одному не хотелось ещё больше. Марк подошёл, когда я докуривал уже третью сигарету подряд. Я все не мог остановиться - дрожали руки, дрожало все - то ли от холода, то от от чего-то ещё. Уши болели из-за сильного ветра. После нескольких неудачных попыток дозвониться до Малого, он все-таки соизволил взять трубку и, спустившись, открыть нам дверь. Его футболка с расползающимся красным пятном ниже бёдер, была завязана в тугой узел. «Пролил вино, долгая история» - и тут же исчез за открытой дверью. Весь коридор квартиры был завален обувью. Оказавшись внутри и скинув куртку, я тут же свернул на кухню и стал исследовать дешевый алкоголь, находившийся в наличии. Сборища на квартирах не отличались друг от друга - те же люди, только другие, но совершенно не отличающиеся от предыдущих, те же цели - побыстрее напиться и забыться, те же разговоры - о гниющем мире, о преследующей усталости, о разваливающейся стране. Я был действительно пьян. Вокруг ходили люди, шумела музыка. Я сидел на диване между Марком и девушкой, листающей телефон. Крутил телефон между большим и указательным пальцами. Водил пальцем по затершемуся от времени экрану. Заряд показывал одну палку из трёх возможных. Комната кружилась, на меня накатила волна тошноты, но тут же отошла, пару раз качнув реальность. Я не ждал от него звонка или хотя бы маленького сообщения, отправленного как бы случайно и состоявшего хотя бы из одного слова. Не ждал, что он объявится у подъезда этой захламлённой квартиры, представляющую из себя свалку потребителей. Я даже не надеялся, что услышу его голос в трубке, когда не попадающие по кнопкам пальцы сами набрали его номер. - Сейчас три часа ночи, ты серьезно? - голос Евы хриплый, только проснувшийся. Я пробубнил адрес, не факт, что правильно и, бросив трубку, приподнялся на диване, приняв полу-сидячее положение вместо полу-лежачего, и, нагнувшись вперед, уткнулся головой в ладони. Нужно было покурить. По пути к балкону я понял, что не дойду, а меня всего сейчас вывернет наизнанку. Дойдя до уборной, которая как по волшебству была не занята, а раскрытая дверь приглашала меня внутрь, я упал на колени и внутри несколько раз все скрутило в рвотных позывах. За сегодня я ничего не ел, но стало значительно легче. Отплевавшись, я умылся под холодной водой, прополоскал рот и, скинув несколько курток (случайно!), нашёл свою и вышел в подъезд. Лестница сразу уехала куда-то вправо. И я, словно по живым ступеням, закручивающимся, перемещающимся, как в Хогвартсе, спустился и вышел на улицу. Дверь такси хлопнула и машина отъехала. Передо мной стоял Ева, все в том же пальто, шарфе, закинутом на одно плечо, в запотевших очках, чуть съехавших ближе к кончику носа. - Пошёл нахрен, - сказал я и, запутавшись в собственной куртке, вытащил смятую пачку сигарет. Я сунул одну в рот и похлопал себя по карманам. Зажигалки не было. Меня качнуло и, чтобы удержать равновесие, я выставил назад ногу. - Сука, - я развернулся, чтобы вернуться в квартиру за зажигалкой, но понял, что не знаю, как попасть обратно. Домофон прозвенел и из-за двери появились Малой и Марк. Малой, запнувшись о порог, замахал руками и растянулся прямо у моих ног. - Черт, Мал, вставай, - я потянул его за куртку, но он оказался слишком тяжелым. - Я все, - ответил Матвей и перевернулся на спину. Он сложил руки на груди и уставился вверх своими ясными широко раскрытыми глазами на темное затянутое тучами небо. - И чего тебя на улицу понесло? Марк подал мне зажигалку и я наконец-то смог закурить. После затяжки мне стало хуже, голова снова помутнела, несмотря на свежий воздух, тяжёлый дым осел в горле. Это были даже не мои сигареты - слишком тяжелые и, кажется, слишком дешевые. Я поднял голову и снова увидел Еву. - Пошёл нахрен, - кажется, я это уже говорил. Домофон снова отозвался мелодичным звонком и из подъезда, пошатываясь, вышли два парня. Они как-то сильно дергались, заламывали руки, оглядывались. Один, без куртки, в одних носках, резко побежал в сторону. Второй - издав горловинный звук, похожий на птичий, ушёл в противоположную сторону, задев коленом низкий забор, торчащий из сугроба, который летом служил оградой для чьего-нибудь сада под зарешеченными окнами. - Что за?… - спросил я, но все понял ещё до того, как увидел, что Марк сжимает в руках. - Он ходил там по кругу. Я не обратил внимания с самого начала, - он протянул мне бумажный пакет со знакомым фиолетовым порошком. В его руках переливалась свежая партия «конверта». Название, отсылающее на упаковку товара. Но совершенно противоположное последствиям - с ними нельзя было расстаться, просто порвав на кусочки. А я ничего не заметил. Я был зол. Стало тяжело дышать. Я взял недопитую бутылку пива, стоявшую на лавочке, и швырнул ее об асфальт. Прозрачное стекло разлетелось в разные стороны. - Он псих? - вопросом дал о себе знать Ева. - Немного, - пожал плечами Марк и оглянулся, оторвав взгляд от своих ботинок. Я смотрел в сторону, засунув руки в карманы. В голове была путаница: мысли перемешались, создавая запутанный клубок, который мне придётся распутывать всю ночь, борясь с двумя злейшими врагами человечества - похмельем и бессонницей. Чертов Блэк. Чертовы наркотики. Как он до сих пор это проворачивает? Зачем отстегивать немаленькие суммы денег, чтобы опять протолкнуть дурь и испортить жизнь ещё одним малолетним придуркам? Я видел эти «конверты» десятки, сотни раз. Наблюдал, что они делают с людьми. Замечал, как из простого развлечения это перерастает в болезнь. Видел, как люди забывают себя, как они засыпают в собственных испражнениях, как продают тела за копейки, как истекают слюнями, как из здоровых ребят превращаются в дряблые живые трупы. Я видел, как люди медленно гниют, молят о дозе или, лучше, о смерти. От моего лучшего друга, зависящего от этой дряни, остались только наручные часы с протертым ремешком, пылящиеся на холодном подоконнике маленькой кухни. К нам подъехала машина. Ещё одно такси. - Я его забираю, - кивнул Ева Марку и все еще лежавшему на земле Малому и приоткрыл дверь так глупо, по-джентельменски, протянув одну руку, приглашая меня на заднее сиденье. И я понял, что готов был поехать с ним куда угодно. В такси я молился побыстрее остановиться, потому что кружащаяся машина не способствовала отрезвлению. Ева смотрел в окно на отражающиеся в окне фонари, провожающие машину, яркие вывески магазинов. А я смотрел на него. На его переливающие локоны, на ресницы, отбрасывающие пушистые тени под глазами, на то, как он нервно перебирал в руках пуговицу от пальто с торчащей ниткой, на то, как он закусывал губу и следил за дорогой. И я вдруг подумал, что если таксист окажется маньяком и увезет нас в лес, я жизнь за него отдам. Я представил, как кинусь на таксиста, держащего в руках нож, и пусть этот нож проткнет меня. Я крикну Еве: "уезжай!", и с улыбкой буду провожать исчезающие в темноте фары. А потом вытащу нож из себя, продолжу смеяться с кровавой улыбкой, скажу: "а тебя, тварь, я заберу с собой в ад", и заберу ведь. А если у таксиста пистолет окажется, брошусь к нему и заломаю руку. Выпавший пистолет я заберу и направлю прямо ему в висок, найду в карманах ключи, обернусь через плечо, брошу эти самые ключи прямо Еве в руки и скажу: "за тобой должок будет", а когда он уедет, я прострелю башку этому ублюдку, пистолет оставлю себе, а сам сбегу. Сожгу свои документы, отращу бороду. Меня будет искать полиция по всей стране, повесят на меня это убийство и другие, к которым я был не причастен, но которые совершил этот самый таксист, сделают меня этаким серийником, а через десять лет, когда Ева станет каким-нибудь крутым и успешным университетским преподавателем, я зайду в его аудиторию и спрошу "соскучился?", а он, весь такой опрятный, серьезный, в окружении стопок старых книг, узнает меня, уронит бумаги и скажет, что ждал этого момента все эти годы, что следил за новостями, что писал мне письма, но не отправлял, что начал курить на постоянке и написал обо мне книгу. Книгу эту он сам переведёт на английский и она разлетится огромными тиражами, а мы уедем жить в лес. Я сам построю дом с отдельным кабинетом для него - местом, где он сможет спокойно писать. А я… Такси остановилось у подъезда. Таксист не оказался маньяком. Как можно тише мы вошли в квартиру его бабушки. В зале тикали часы - как будто ещё громче и усерднее в ночном безмолвии. Ева аккуратно повесил верхнюю одежду на крючки и мы проскользнули по коридору в его маленькую комнату. Он прикрыл дверь, но не до конца - задирающийся ковёр не позволял этого сделать, - и щёлкнул выключателем. Пока Ева разбирал скрипучий диван, я стянул через голову толстовку. Футболку решил оставить - не хотел светить своими сломанными ребрами и кучей гематом. Скинул спортивки, носки и нырнул под колючий плед, заняв место у стены. Пока комната кружилась в вальсе, а моя жизнь, видимо, катилась на самое дно, я уснул под мерное горячее дыхание, скользнувшее под плед справа от меня.