Вертикальный галоклин

Щёлкнул чайник. Оранжевый утренний свет, словно большой рыжий кот, растянулся на кухонном столе. Морозная тишина врывалась в щели окон вместе с промерзшим колючим воздухом и остужала вымытую посуду. Глаза слипались, тело просилось обратно под мягкий нагретый плед, противясь здравому смыслу. В ванной комнате журчала вода - там был Ева, приводивший себя в порядок после того, как навёл порядок на кухне. Что-то никогда не меняется. Заложники чистоты всегда все держат под контролем. Я пытался разлепить глаза, протирая их шершавыми ладонями. Может никуда не идти? Какой смысл всего этого? Останусь дома, хуже от одного раза не станет. Я широко зевнул и направился обратно в комнату, уже представляя, как заберусь в нагретые смятые простыни, растянусь во весь рост так, что мои ступни окажутся на разноцветном ковре, и просплю целый день, не выходя из дома. Кому нужна эта учёба, когда на улице все покрыто твёрдой коркой хрустящего снега. - Ни с места, - Женя поймал меня на пороге, приставив к моей спине руку, изображая курок пистолета. Его футболка прилипала к телу из-за влаги, а вечные вороньи кудряшки были зачёсаны назад, открывая растворяющийся на бледной коже синяк. Через несколько минут, конечно, они примут свою естественную форму, рассыпаясь по лбу, закругляясь у лица и непослушно топорщась на затылке. Хотя многие женщины столетиями всеми способами добивались таких естественных кудряшек, Женя их никогда не любил. - Черт, ты поймал меня. Хотел урвать ещё несколько минут сна, - обернулся я, не сказав, что урвать я хотел немного больше времени. - Марш на кухню, - скомандовал Женя. В его глазах отражалось холодное зимнее утро. Наверное, я никогда не привыкну видеть его без белых отглаженных рубашек, застегнутых вплотную у горла и запястий, чёрных брюк идеальной длины, клетчатых бежево-коричневых свитеров и однотонных водолазок. Моя белая футболка выглядела на нем неопрятно, повседневно, слишком по-домашнему. - Что хочешь на завтрак? - небрежно спросил он, открыв холодильник и просматривая полки, соображая, что по-быстрому можно приготовить. Первый чёрный завиток упал на его лоб, и он тут же попытался заправить его обратно. - Знаешь, есть специальные ободки для волос, могу тебе подарить, - улыбнулся я, наблюдая за ним. - Сегодня ты без завтрака, - Женя захлопнул холодильник. - Нет, да я же пошутил! - воскликнул я, сев на холодную табуретку и положив голову на согнутые руки. Он заварил чай и снова вернулся к холодильнику. Вчера он купил творог, значит, сегодня будут сырники. Я поднял голову, подперев щеку ладонью, когда Женя аккуратно разливал масло на сковороду и выкладывал приготовленную смесь из творога, будто скульптор, создавая идеально круглую форму. Мне кажется, я бесконечно мог наблюдать за его кулинарной деятельностью, в которой он сам забывался, отдавая себя рассыпанию муки, равномерному помешиванию желтка, рассматриванию зарумянившейся корочки. Выложив из сковороды на плоскую тарелку с цветочком готовые сырники, Женя сел за стол и закинул ногу на ногу. Я тут же схватился за еду, обжигая небо и язык. - Кстати, с Днем Рождения, - сказал он. - Как ты узнал? - удивился я. - Твой телефон вибрировал. Малой послал смсок десять. Я закатил глаза и накинулся на еду. - Не помню, когда последний раз ел горячий завтрак, - обжигающая еда мешала говорить внятно. - Сначала прожуй, а потом рассуждай, - Женя аккуратно разрезал сырник на четыре части и стал ждать, пока тот остынет. Да, я не хотел вставать, но ради такого утра я променял бы все тёплые постели в мире. Я имел ввиду завтрак, конечно. - Приятного аппетита, - сказал Ева. - Ешь и будем собираться в универ. Уже половина десятого. Первую пару ты прогулял. - Как и ты, - парировал я. - Мне сегодня ко второй, а то меня бы тут уже не было. Я быстро забежал в душ, пока Женя мыл посуду. Мы оделись, сели в автобус и, добравшись до университета, разошлись по своим аудиториям. Под укачивающий, словно корабль на волнах, голос преподавателя, я искал равновесие, укладывая ручку на фалангу пальца, и думал о нем. Он любил жизнь. Не просто существовал, как я, пробегая мимо витрин, прячась от холодного дождя, перекусывая на ходу холодной едой, молясь, чтобы день закончился - он проживал ее медленно, неторопливо и со вкусом. То, как я видел его, не приблизившись, издалека, охватывая всего его целиком, когда отдельные мазки сливаются в единое полотно, создавая прекрасную картинку. Под общий шум и разговоры, видимо, пара закончилась, я поднялся, закинул рюкзак на плечо и с потоком студентов перешел в другую аудиторию, заняв привычное место за последней партой. Он пытался казаться правильным, старался держать все под контролем, но я знал его настоящим, теперь знал: все его срывы, выходящие из под контроля эмоции, головные боли, мешающие ему жить, слабости, которые он так тщательно маскировал за белыми отглаженными воротниками. Я все не мог успокоиться - ерзал, перекладывал ручку с места на место, кажется, я вздохнул раз пятьдесят, провел рукой по волосам столько же, а пара все не заканчивалась. Не выдержав, я взял рюкзак за лямку и, словно гонщик, готовящийся к старту, проскользнул по скамейке, быстро прошелся вдоль стены, пока преподаватель скрипел белым мелом по доске, и вышел из аудитории. Дышать стало легче. Телефон молчал. Я несколько раз нажал на все кнопки разом, как будто от этого была какая-то польза, но экран оставался потухшим. Чертов мобильник всегда разряжается в самый неподходящий момент. Вытащив из рюкзака куртку, я накинул ее, заправил сигарету между ухом и шапкой и, спустившись вниз, вышел на улицу. Погода была слишком хорошей для зимы, поэтому время, которое я должен был провести на парах, я потратил на то, чтобы пройтись до дома пешком. Солнце потихоньку начинало таять на горизонте, расползаясь по небу ярко-апельсиновым цветом. Белые пушистые клубы дыма из труб тянулись вбок, словно огромный корабль боролся с ветром, рассекая белые волны. Я вернулся домой, когда стало совсем темно. Из подъезда выходила пожилая женщина, зыркнув на меня исподлобья так, будто я был виновником всех ее бед - изрисовал стены в лифтах, отколупал штукатурку, разбросал шелуху от семечек и окурки на лестничной площадке, а еще двигал мебель по утрам, топал по ночам и сверлил стены по выходным. Я уже давно выучил тех людей, с которыми стоит здороваться, а которых стоит обходить стороной. Когда двери лифта со скрипом открылись на седьмом этаже, я понял, что ключа у меня нет, что дверь закрывал Ева, и что если он не дома, придется возвращаться и сидеть с рыжим котом на улице. Все оказалось проще. Дверь в квартиру была приоткрыта и из нее высовывалась половина туловища Малого, который еще пытался докричаться до кого-то внутри, но при этом часть его, а именно голые щиколотки с подвернутыми джинсами и низкими кедами, уже спешила выйти. - Ты издеваешься? Ты можешь решить точно, будешь водку с нами пить или тебе отдельно ликер покупать? - кричал он внутрь, покачивая дверь из стороны в сторону и дергая расшатавшуюся ручку. - Я тебе уже сказала, - крикнул в ответ женский голос. - Я тебе кто, чтобы ликер лакать? К водке возьми апельсинового сока и все. Когда двери лифта за мной закрылись, Малой все-таки решил посмотреть на того, кто приехал на этаж. По его глазам было видно, что он ожидал кого-то ворчливого, пожилого и вздыхающего, но когда он увидел меня, глаза его расширились, и он чуть ли не с разбегу накинулся на меня. - Черт, ты че со своим кирпичом сделал? До тебя никто дозвониться не может, - похлопал он меня по плечу. - Вы с Марком теперь вообще как два отшельника. - Разрядился, - ответил я. Вместе с Малым мы вошли в квартиру, и из кухни показалась голова Алины. Девушка с огромными кольцами в ушах и со стаканом в руке, закинув полотенце на плечо, широко улыбнулась и, покачивая бедрами в узких джинсах, подошла ко мне и обняла. Я растерялся и, наклонившись, положил руки ей на спину, пытаясь обхватить хрупкую кукольную фигуру как можно аккуратнее. - Ой, какой ты холодный, - тут же отпрянула она. - С Днем Рождения! - Эм, спасибо, - я все еще пребывал в некотором шоке от происходящего. Я не отмечал день рождения. Никогда. Это было воспоминанием, потухшей искрой из далекого детства, из совсем другой жизни, из того времени, когда, кажется, в моем теле жил совершенно другой человек, и я запомнил ту жизнь лишь потому, что был наблюдателем изнутри. За Алиной я увидел Марка. Девушка отошла в сторону, чтобы дать ему подойти ко мне в тесном узком коридоре. Марк протянул мне руку для рукопожатия, молча кивнув. Я его понял. Ева стоял позади всех, подальше от шума и суеты, немного склонив голову набок, и не отрывал от меня взгляд. Я наблюдал за ним, пока стягивал с себя куртку и вешал ее на вешалку. Знал, что если не повешу, он не постесняется намекнуть мне на мою неряшливость. Его глаза были чуть прикрыты, и он взволнованно переминался с ноги на ногу. - Мы идем в ресторан, - сказал он, когда я к нему приблизился. - Без них, - добавил он, кивнув в сторону ребят. - А они здесь для чего? - Решили отметить твой день рождения. Им лишь бы повод дай. Не против? - У меня нет денег, - сказал я. - Надень рубашку. - Не буду я надевать твои рубашки. Ты меня еще попроси лифчик надеть. - Боже, - Алина прикрыла ладонью рот. - По ее бледной коже расплылся розовый румянец. Мы все обернулись на ее вздох. - Это было бы так красиво... Ясно. Союз фетишистов. - Тебе хоть что-нибудь нормальное нравится? - поднял я одну бровь. - Тебе не нравится кружевное белье? - Что? - я действительно не понял, к чему был этот вопрос. - Да, Яникс, тебе не нравится кружево? - встрял Малой, толкнув меня в спину. - Или смотря на ком? - улыбнулась Алина, подняла стакан в жесте "за вас" и отвернулась, опустошая его. Видимо, на этом наш разговор был окончен. - Малой, еще раз тронешь мое лицо, - я обернулся в его сторону, почувствовав холодные пальцы, - убью тебя нахрен. - Психичка, - рассмеялся он. Я почувствовал себя полным идиотом, потому что эта парочка выводила меня из себя своими завуалированными намеками, распознать которые могли только они сами. Когда вся эта троица - Алина, Матвей и Марк - наконец-то оделись с громким смехом, толкаясь и натягивая куртки, и вышли в магазин, я прошел мимо кухни в свою комнату и лег на матрас, согнув колени и уставившись в желтеющий от времени потолок. Я закрыл глаза руками. Меня переполняли мысли и эмоции, которым я пока не мог найти объяснение. Я не ожидал увидеть столько людей на пороге моего дома. Мне нужно было успокоиться, прийти в себя. - Что скажешь? Я открыл глаза, жмурясь от света лампы, заменяющей зимой солнце, и увидел Еву на пороге комнаты. - Шумновато. Но я рад, что все собрались. А насчет ресторана... Что за идея такая? - я все продолжал лежать и жмуриться. - И почему без ребят? Я бы остался дома и спокойно... - Я не про них. Про окно. Я нахмурился и резко поднялся, повернув корпус в сторону окна. И правда. Как я сразу не заметил. Голое окно, прикрывавшееся пледом, теперь обрамлялось плотными занавесками. Зеленого цвета. Потертого, приглушенного, оливкового цвета. - Необычный выбор, - первое, что пришло мне в голову. - Когда увидел, - пожал плечами Ева, - подумал о твоих глазах. Я замер и обернулся в его сторону, но он уже скрылся в проходе. - У тебя пять минут на сборы, - услышал я и снова откинулся на спину, но, не успел я закрыть глаза, как до меня донеслось повторное и более серьезное "Пять Минут" как будто с настоящей жирной точкой в конце предложения. Прорычав что-то неразборчивое и непонятное даже самому себе, я поднялся на ноги. Поднес растянутый рукав к носу и почувствовал запах табака. Я скинул с себя прокуренную черную толстовку, стянув ее через спину, и повесил на открытую дверцу шкафа, вытащил то, что лежало сверху, вышел в коридор и, сняв с крючка куртку, накинул ее на плечи. - Ты собрался идти в этом? Ева окинул меня взглядом с ног до головы. Я никогда раньше не задумывался, что одет как-то не так. Кофта теперь показалась какой-то слишком большой и мешковатой, спортивки с растянутыми коленями были мне не по размеру, а верхняя одежда, которой я так гордился, приняла вид тусклой и заляпанной тряпки, пролежавшей на чердаке деревянного дома не один год. - А что? - я прошёл в ванную и посмотрел на себя в зеркало. Все те же синяки под глазами и серая кожа, но в последнее время, кажется, у меня начали появляться щеки. Да и шнурки штанов уже не приходилось так сильно стягивать. Я увидел в отражении, как Ева облокотился на дверной косяк ванной комнаты, сложив руки на груди. - Ты не можешь пойти… В этом. - Плевать, - сказал я и резко развернулся к нему, пытаясь пройти мимо обратно в коридор. Я толкнул его плечом и начал яростно натягивать кроссовки. Я знал, что не могу выглядеть как-то соответствующе. Соответствующе ему. - Ян. Я поднял взгляд, все ещё опираясь на одно колено и пытаясь совладать со шнурками, которые запутались и завязались узлами. Одним движением большого пальца Ева расслабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. - Раздевайся. Я остановился. Даже узлы на шнурках не так сильно волновали меня, как то, что он только что сказал. Живот скрутило, а в горле встал комок. Ева развернулся и прошёл в мою комнату. Я поднялся на ноги и так и остался стоять в коридоре. Черт. Я ни черта не понимал, что со мной происходит. Я стянул кроссовки и направился в комнату за Евой. Вдох-выдох. Нужно успокоиться, а то сердце колотится невыносимо. Я слишком сильно стиснул зубы. Челюсть теперь болит. Из-за одного слова? Боже, что я за придурок. - Наденешь вот эту, я как-то оставил у тебя в шкафу. Только дай мне две минуты, нужно погладить. - Ева держал в руках голубую рубашку с синими пуговицами. - Должна тебе подойти. Я вдвойне придурок. Все ещё пытаясь выровнять дыхание, я уже стал злиться. На себя. И на его глупую рубашку. - Я не надену твою пидорскую одежду, - сказал я. Да. Меня расстроили его слова. С чего бы это? Да и не буду я носить никакие рубашки. В них не продохнуть. Я буду выглядеть как облизанный ученик со всегда готовой домашкой. Не надену. Пока я хмурился сам себе в комнате, так и оставшись стоять рядом со шкафом, Ева уже вернулся с идеально отглаженной рубашкой. - Ну? - он протянул мне одежду. - Я же сказал, что пойду так. - Ты ведёшь себя, как ребёнок. - И что? - Боже… - Ева вручил мне рубашку и пошёл к коридору. - Надень ещё свои синие джинсы. Это лучше, чем твои спортивки. Они тоже в шкафу на второй полке. Голубая ткань была ещё тёплой. Кажется, в последний раз я надевал рубашку на выпускной в начальной школе. После этого я к ним не притрагивался. Я вздохнул, расстегнул молнию на кофте и бросил ее на диван. Предав любимые спортивные штаны, я вытащил джинсы из оговорённого места и надел их. Они тоже сидели на мне лучше, чем раньше. Оставшись в футболке, я ещё раз оглядел рубашку. Ладно, вещь как вещь. Пахнет стиральным порошком и паром из утюга. Я вышел в коридор уже готовым. Ева ухмыльнулся и хотел что-то сказать, но я перебил его. - Заткнись. Просто молчи, - сказал я и надел кроссовки. Решив не мучиться, я сделал ещё один узел и засунул шнурки внутрь.

***

Приглушенный свет ресторана давил на глаза. Официанты в аккуратных белоснежно-чистых рубашках появлялись и исчезали рядом с далеко стоящими друг от друга столиками. Я заприметил вдалеке барную стойку с парнем, профессионально протирающим бокалы. Так даже Ева не умел. Трудно было поверить, что он не учился на это в каком-нибудь высшем учебном заведении. Между мной и Евой, сидящим напротив, стояли живые цветы в вазе. Я это понял, потому что потрогал их. Растение оставило на мне свой душисто-мыльный запах. - Убери локти со стола, - Ева рассматривал меню, которое я пролистал, но ничего не понял - там были списки слов с простым набором букв, которые мне ни о чем не говорили. - Че? - спросил я вместо ответа, но локти убрал. Кто знает, что мне за это будет среди общества, в котором, чтобы поесть, было принято носить ужасные стягивающие движения рубашки с душащими пуговицами. Я оглядывался и рассматривал людей за соседними столиками, пытался найти, откуда звучит пугающе-расслабляющая мелодия, и старался успокоить трясущиеся ноги. - Что хочешь выпить? - отвлек меня Ева. Я посмотрел на него и пересекся взглядом с официантом со слишком прямой спиной и слишком широкими плечами. Когда он успел подойти? Он стоял рядом с нашим столиком и держал руки, скрещенные за спиной. - Водку, - сказал я. Мне действительно могла помочь успокоиться только водка. Ева вздохнул. Он почти закатил глаза, но успел сдержаться. - Вино. Красное, - сказал он. - Франция, Италия..? - начал перечислять официант. - Испания, - перебил его Ева. Пока я ерзал на стуле и смотрел по сторонам, Женя сделал заказ и захлопнул меню. Он аккуратно положил подбородок на согнутую кисть и оглядел помещение. Черные лохматые кудряшки спадали на его лоб, прикрывая образовавшийся на брови шрам. Кажется, он приобретал отличительные черты всех, кто начинал общаться со мной. Сжав тонкие губы с трещинками, он взял фарфоровыми тонкими пальцами правой руки уголок салфетки и начал ее разглаживать. Нервничает? Он резко посмотрел на меня из-под очков и пересекся со мной взглядом. Сейчас они были серо-голубыми. Цвета пасмурного неба. Я отвернулся. С дальнего конца зала к нам поспешил официант с двумя бокалами и бутылкой красного вина. Я потянулся к бутылке, готовый открыть ее сам с помощью вилки, ножа или ключей, но увидел, как Ева, не отрывая от меня взгляда, качает головой из стороны в сторону, поэтому мне пришлось откинуться на спинку стула и наблюдать, как парень в белой рубашке и фартуке с помощью электрического штопора откупоривает пробку и подает ее Еве. Скучно. У меня получилось бы лучше. Красное вино наполнило бокал ровно на глоток. Я снова хотел было встрять в это казавшееся мне совершенно нелепым действие, но Ева взял бокал, прикоснулся губами к краю, аккуратным движением наклонил его и попробовал напиток. Кивнув, он вернул стакан на стол и официант - одна рука за спиной, другая каким-то искусственным, слишком отточенным движением разливает вино. Парень выжал широкую, такую же искусственную, как и он сам улыбку и ушел, оставив бутылку на столе. Я поднял бокал и сделал глоток. - Так что там... с твоим братом? - начал Ева и чуть наклонился вперед, приблизившись ко мне. - Нет, - остановил его я. Внутри меня поднялось что-то, готовое выйти наружу. Стало душно и жарко. Я расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Ева проследил глазами за моим движением и сделал глоток вина. - Я просто хотел... - Нет, - снова перебил его я. - Я не буду об этом разговаривать. - Я думал... - он остановился. - Что думают родители по этому поводу? - У меня нет родителей. Они умерли, - я осекся. - Погибли. На самом деле я их даже не помню, - я пожал плечами, - поэтому это не слишком меня волнует. Я сделал глубокий вдох и тоже наклонился ближе к нему. - Я никогда не спрашивал, почему у тебя нет родителей, давай ты тоже не будешь поднимать эту тему, - резко сказал я. Наверное, слишком резко, но я не мог вслух озвучить мучившие меня по ночами яркие тени и недосказанные тихие слова, оглушавшие по вечерам. - С чего ты решил, что у меня нет родителей? - спросил Ева. - Ты живешь с бабушкой, - пожал плечами я. - И никогда больше ни о ком не говорил. Он вздохнул. - У меня есть родители. Отец в тюрьме. Наверное. Я не знаю. Я, кажется, никогда его не видел, да и не хочу, если честно. Он тоже не стремится встретиться со мной. Посчитаем меня ошибкой его молодости. А мама... - он пробежался глазами от одного края стола к другому и заправил выбившуюся прядь волос за ухо. - Она слишком занята своей жизнью, понимаешь? Я слишком рано родился, она слишком молода и красива. Да еще и без мужчины. Точнее, со многими мужчинами, но никогда надолго. Я к ней не лезу. Она передает мне "привет" по телефону, когда созванивается с мамой. А мне с бабушкой хорошо. Роднее неё у меня никого нет. Он улыбнулся. Я тоже. И подумал, что действительно, с такой бабушкой быть счастливым совсем не сложно. - Кажется, она пережила со мной все, - принесли горячую еду. Как только мы снова остались одни, Ева продолжил, глядя мне в глаза. - Первого друга, первую ссору, первую неудачную поездку на велосипеде и двойку за несделанное домашнее задание. Первую любовь, - он поднял на меня взгляд и тут же снова уставился в стол. - Первую подработку и черное пальто, - тут я не удержался и засмеялся. - Мои удачные и неудачные стрижки, отросшие волосы, которые она сначала не любила, а потом приняла, увлечение книгами. Представляешь, она читала все понравившиеся мне произведения, потому что больше мне не с кем было их обсудить! А еще мы смотрели сериалы по первому каналу до трех часов ночи. Он провел пальцем по кромке бокала. - Ладно, - неожиданно прервался Женя. - В этом вине раскрываются разные вкусы. Их двенадцать. Попробуй найти их все. Я взял в руки бокал и выпил его целиком. Красная жидкость оставила на языке терпкий осадок. Вино как вино. Ничего не чувствую. - Ты не глотай как водку, а пробуй, - сказал Женя и наполнил наши бокалы. Со второй попытки я ощутил нотки малины, присутствие дыни и капельку вишни. Мы оба засмеялись, когда я озвучил свою догадку вслух и Ева радостно закивал. По его бледным щекам разливался розовый оттенок. Третий бокал отозвался орехом. "И ваниль" - добавил Ева. "И ваниль" - повторил я и действительно ее почувствовал. Было хорошо. Было тепло. Я перестал чувствовать себя как-то странно и уже не замечал, что кладу руки как-то не так, улыбаюсь слишком широко, стучу вилкой о тарелку слишком громко, сижу не слишком прямо. Я видел, как обнимаются люди. Как берут друга друга за руку и идут танцевать. Как прижимаются друг к другу мокрыми горячими телами, как заполняются пустые прозрачные бокалы, как смеются, как плачут, как выдыхают туманящий сознание дым, расползающийся по просторному залу. Завтра я не вспомню об этом, завтра я не улыбнусь этим людям и не стану с ними разговаривать. Но сейчас я здесь. Сейчас я чувствую вибрирующий пол, шершавый стул под потными ладонями и свою руку на своём же колене. Не его руку. Не в его квартире. Не его тепло. Не от его прикосновения. Я замер от разливающегося по ногам тепла. Я замер, смотря на темную скатерть, переливающуюся, словно волны в темную ночь. Его волны. Такие же тёмные. Такие же чёрные. Такие же густые. Ева смотрел на меня, не отрываясь и подперев щеку ладонью. - Ты ощутил ещё какой-нибудь вкус? - спросил он меня. - Не-а, - протянул я. Так мы и не нашли все раскрывающиеся в вине вкусы и вышли из ресторана. Я не помню, как мы добрались до дома. Помню сугроб, через который я перелез, провалившись по колено и набрав полные кроссовки снега, в то время как Ева спокойно обошел его по тропинке. Помню, как смотрел на его руки, спрятанные в карманах пальто. Я шел рядом, стараясь коснуться его плечом. Помню ряды серых облезших заснеженных скамеек, тянущихся вдоль тротуара. Ева предлагал вызвать такси, но я отказался. Последний раз, когда я ездил на такси, мы с Малым на счет "три" открывали двери машины и убегали от водителя по дворам, чтобы не платить за поездку. С Женей так бы не прокатило. Мы остановились у одного из подъездов. Мой. Такой же, как и все остальные, но я его узнал бы даже наощупь со всеми его сколами, неровными кирпичами, оборванными объявлениями. Ева стоял напротив меня. Он вытащил руки из карманов и размял пальцы. - Что ж... - начал он. - Спасибо, - я возил кроссовком по снегу туда-назад, пока образовавшаяся полоса не стала скользкой, - за этот вечер. Было здорово. Сердце стучало сильнее, чем после пробежки от ментов. - Не за что, - ответил он. - С днем рождения. - Ага, - кивнул я. - Я... - начал Ева. Я видел, что ему было сложно. Видел, что все слова, которые крутились у него в голове, никак не могли собраться в единый пазл. Возможно, я чувствовал то же самое. Мы немного помолчали. Оба пытались отдышаться и собраться. - Поцелуй меня, - вдруг сказал он. - Пошел ты, - это была первая реакция. Защитная. Привычная. Я не знал, как отреагировать, но сердце почти остановилось. А потом все через молочную туманную пленку - темнота, горячие влажные губы, волосы сквозь пальцы, расстегнутая куртка, жарко, трудно сделать вдох. Я прижал его к кирпичной стене. И снова нежная кожа, теплые ладони, горячее дыхание, тело в моих объятиях, слишком близко, слишком рядом. Я отстранился и уткнулся в его шею. Зажмурившись, пытался отдышаться. Я слышал его дыхание прямо около моего уха, его волосы щекотали мою щеку, грудная клетка ходила вверх-вниз. Черт. Черт-черт-черт. Во дворе было тихо. Слишком. Фонарь над подъездом перегорел, поэтому темнота скрывала нас от посторонних случайных глаз. Ева взял мою руку в свою. Я боялся оторваться от него, посмотреть в глаза, что-то понять. Голова отключилась. Он набрал номер квартиры. После нескольких слишком громких гудков дверь отозвалась, и Ева потянул ее на себя. На ватных ногах я поднялся по лестнице. Потом был лифт. Моя рука в его руке. Яркий свет. Я не смотрел на него, не знал, смотрит ли он на меня. Когда двери лифта открылись, мы расцепили руки, резко, как по приказу, и я спрятал свою в карман. В квартире было тихо. Нас встретил Марк, прищурившись от света лестничной площадки. Он прошел на кухню и закурил, открыв окно. - Идешь? - спросил я Еву. - Сейчас. Я прошел в комнату и щелкнул выключателем. Малой и Алина спали на разобранном диване, закинув друг на друга ноги. На полу рядком стояли пустые бутылки с яркими этикетками, были разложены карты с необычными изображениями рыцарей, королей и дам. Зеленые занавески были задернуты. Я опустился на родной матрас, думая, что случилось, и каким образом я оказался здесь. Сейчас. С ними. Если бы где-то я выбрал что-то другое, то все изменилось бы, перевернулось, отразилось. Если бы я в тот день не пошел бы в ресторан, в ванной бы не появился шампунь с кокосовым запахом. Его запахом. Мы не провели бы месяц, готовя на тесной кухне, встречаясь у кофейного автомата на первом этаже универа, слушая пересказы друг друга о прошлых жизнях. Мы бы не танцевали в тишине вечером, включив гирлянду и закрыв дверь. Он бы не начал называть меня Холденом Колфилдом каждый раз, когда я рассказывал о своем дне. Мы были бы другими. Все, что у нас было сейчас - это однокомнатная квартира на седьмом этаже и бабушка. А большего нам было не нужно.