Осколки разбитого сердца

Вера чуть ли не с ноги заявилась в дом Арсения, вся весёлая, ближе к полудню. За столом сидели Герман и Миша, судя по всему, обедали и что-то обсуждали. Девушка подошла к младшему брату, поздоровавшись прежде с Любовь Михайловной и остальными, и сразу начала объяснять, зачем пришла: — Герман! Слушай меня внимательно! — Вера взяла парня за плечи и посмотрела ему прямо в глаза, — у меня к тебе дело! — Я внимательно слушаю. — Ты ведь знаешь, что у меня есть клуб? — Клуб? — удивился Миша. — Да. Ночной. — И зачем я тебе тогда? — встрял Герман, приподняв одну бровь. — Ты же у меня красивый мальчик. Наряжу тебя в деловой костюм, сядешь на стульчик, строго посмотришь в объектив, и будет секс. — Я не совсем понимаю. — Я хочу поставить тебя на обложку журнала ночного клуба, чтобы больше девчонок клевало. Соответственно, больше клиентуры... — А. Так бы сразу и сказала. Я согласен. — А меня никто спросить не хочет? Против я или нет? — вдруг возмутился Миша, нахмурив брови. — Не волнуйся. Смотреть на Германа могут все, а трогать — только ты, — подмигнула Вера, хихикая, дворецкий тут же покраснел, отвернулся и буркнул, что пусть делают, что хотят.                                           ***** Герман надел чёрный официальный костюм, дорогие часы, которые вручила ему Вера, что заставила своих людей, прибывших на машине Гедеона Георгиевича вместе с ней, расставить нужную аппаратуру, настроить необходимый свет. Девушка сделала несколько фотографий с разным светом и ракурсом. Миша, сидя за столом на кухне, рядом с Любовь Михайловной, украдкой поглядывал на Германа, позу, в которой он расселся, взгляд, что он строил. Вдруг он тоже посмотрел на дворецкого, и парень подавился, переводя взгляд на бабушку. — Медвежонок, всё в порядке? — Да-да... Когда фотосессия закончилась, Вера посоветовалась со всеми присутствующими насчёт фотографий Германа. И все сошлись на той, что с тёмным синим светом, где парень внимательно смотрит в камеру, приставив указательный палец правой руки к подбородку. А затем, когда люди Веры ушли на улицу, Герман переоделся, Любовь Михайловна ушла убираться по дому, девушка поинтересовалась: — Кстати, а где Антон? Что-то его не видно. Время обеда, спит, что ли, до сих пор? Миша и Герман взволнованно и синхронно переглянулись, и второй кое-как ответил: — Думаю, от тебя не стоит скрывать. Антон носит траур. — Какой ещё траур?.. — Его лучшая подруга Анжелика... Совсем недавно погибла. У Веры внезапно сбилось дыхание, приоткрылся рот от шока, задрожали ресницы, она чуть не упала, споткнувшись о что-то сзади, но её придержал Герман. — Вер? Всё в порядке? — К... Как... Как погибла? В смысле? Когда это произошло? Как... Это невозможно... Я только недавно с ней виделась. Миша испугался, что Вера не знала об этом и не на шутку встревожился, задавая вопрос: — А Вы не знали?.. Антон не рассказывал?.. — Нет. Блять. Как. Это. Произошло. Когда. Кто. — Произошло это около трёх дней назад... Кто — не знаем. Вера через полторы минуты с горем пополам пришла в себя, но стала чернее тучи, от неё исходила такая злая аура, что её можно было увидеть и даже почувствовать, она отвернулась от парней и сжала ладони в кулаки. — Я найду того, кто это сделал. И мы вместе с Антоном всё сделаем, чтобы растоптать эту мразь, — Вера вышла из дома, захлопнув дверь. — Она разозлилась, — тихо сказал Герман, — а хуже злой старшей сестры есть только злая мать... — Страшно звучит.                                           ***** Антон лежал на кровати в своей комнате. После вчерашнего он больше не смел даже смотреть на комнату Арсения, ему было в два раза хуже, ведь потерял лучшую подругу, а еще и никаких успехов в этих отношениях с мужчиной не достиг, не продвинулся ни на шаг, как он думал. От этого ему хотелось провалиться под землю, исчезнуть с этой планеты, не существовать и не жить. Антон не желал даже двигаться из-за своей депрессии, просто лег в позу эмбриона и думал о всяком. Резко зазвонил телефон, Шастуну было лень даже повернуться к нему, ведь тот лежал на тумбочке, поэтому орал телефон раз десять, пока парню не надоело, и он поднял, даже не взглянув на гаджет, чтобы удостовериться, кто звонит. — Ну кто? — Вера. — Вера?.. — Да, я. — Вер, я... — Я уже знаю. — Анжелика хотела передать тебе, что если бы она выжила, у неё с тобой получилось бы что-то большее, чем просто дружба, — сдерживая слёзы, сказал Антон. Вера на некоторое время притихла и вновь посмотрела на всю эту ситуацию, уже зная последние слова своей подруги, пытаясь сдержать безумный пыл злости. — Антон, я найду его. Мы уничтожим его. Запомнил? — Как только узнаю, где находится этот выродок, я ему все кишки на уши намотаю, отрублю ноги, руки, выколю глаза, вырву все зубы... Но я не буду убивать его сразу, пусть помучится, как Анжелика перед смертью. Я переломаю ему все кости. Я уничтожу его мир, человека, кто так же близок ему. Я всё сделаю, чтобы он страдал, — на губах Антона прорисовалась слабейшая кровожадная улыбка, — ты со мной? — Я с тобой. — Тогда до связи. Удачи. — Давай, — Шастун положил трубку, отложил телефон и наконец встал с кровати, так как знатно проголодался за эти три мучительных дня. Антон медленно спустился на кухню, где всё ещё сидели Миша, Герман и Любовь Михайловна. Они весьма удивились, когда увидели парня. — Есть хочу. — резко процидил Шастун, хватаясь за живот и присаживаясь за стол. — Хорошо. Что кушать будешь? — ярко улыбнувшись, полюбопытствовала Люба. — Что приготовите. Слона готов съесть. — Приготовлю тебе немного, так как напрягать желудок таким образом опасно, может всё обратно выйти моментально. — Вы лучше знаете, — Антон не осмеливался даже поднять глаза, Миша к нему подсел и приблизился, шепнув на ухо: — Антон, ты как? — Нормально, — равнодушно ответил Шастун. Ничего у него не нормально. И зачем он только врёт тому, кому можно довериться? Хотя, наверное, просто ему лень раскрывать свою душу, объяснять причины и так далее. Сейчас Антону ничего не хотелось, кроме еды и покоя. Настолько он был разбит, что ему было плевать на окружающий мир, отсутствовало желание жить, дышать, с кем-то общаться и тому подобное. Антон желал только одного. Мести. И уже двум людям.                                           ***** Антон съел всё, что приготовила Любовь Михайловна, ловил недоумевающие взгляды Германа и Миши, а потом сидел немного довольный с наполненным животом, но когда заметил кухонный нож, его улыбка стала ещё заметнее. Ему удалось в удобный момент украдкой унести этот нож, ведь он был не один. Как думал Антон, его пропажу никто не обнаружит, но Любовь Михайловна всё увидела и начала рассуждать, зачем же Шастуну понадобился нож, что он так тихо и почти незаметно унёс. Однако она решила отложить это пока на потом, ведь занята была совсем другим. Таким образом, прошло около недели. За это время Вера успела узнать лишь то, что это случилось на улице, она увидела, что какой-то незнакомый мужчина последовал по следам Анжелики, видимо, он её и убил, но куда он пошёл дальше, девушка не поняла. Арсений умудрился попросить отца о доступе к городским камерам и, так как он знал, на какой улице всё это происходило, то немедленно просмотрел их все, затем и все прилежащие улицы. Вот тут он и словил рыбку. У Попова получилось отследить маршрут мужчины, что спрятал пистолет в кармане. Арсений не знал эту улицу и этот дом, поэтому попросил Сергея Александровича помочь ему в этом, то есть отправить своих людей на разведку. В скором времени стало известно, что в этом доме живёт некая девушка по имени Валентина, из её паспорта люди Сергея Александровича смогли понять, что ей недавно исполнилось восемнадцать лет. А ещё они предположили, что она дочь богача, ведь опять-таки из паспорта люди узнали её фамилию, которой обладали всего два человека в городе. Сергей Александрович скинул всю эту информацию и адрес данного дома Арсению. Мужчина ведь дал слово Антону, что найдёт того, кто это сделал, и лично с ним расправится, поэтому старается сдержать его. Только Арсения расстраивало, что Шастун больше не ночует у него в комнате, и как он к нему не зайдёт, парень всё время спит, будь то день, то ночь, будто специально игнорирует. Однако было очевидно, что он что-то замышляет. Шастуну и самому было плохо в этот момент. Ему было стыдно за всё, что он сделал в адрес Арсения, ему было стыдно за то, что он ничего не получил от их связи, только зря время потратил, но всё же на что-то надеялся. А ещё расковырял свою свежую рану, вспоминая и этот случай, и Анжелику... Как-то само у него всё пошло: фантазии, острая боль, слёзы. «За эти грёбанные десять с половиной месяцев я для него никем не стал? Он не доверяет мне? Он не ценит меня? Почему такое отношение... Блять. Что за хуйня... Я так старался, а он... Я такой слабак...» Это оказалось настолько невыносимо, что Антон засмотрелся на нож, который он достал из-под подушки. Горячие слёзы приземлялись на остриё, как будто намекая. Шастун беспомощно всхлипывал и хотел уже избавиться от этой душевной боли, нанеся себе физическую. Но что-то его всё же останавливало. Трусость? Антон встал с кровати, прошёл пару метров к рабочему столу и приставил нож к запястью. «Если пройдусь этим ножом резко по артериальной вене, то всё кончено. Так что меня удерживает?» — парень слегка дрожал из-за мурашек от холодного лезвия, из-за представлений, что будет с Лёшей, Любовь Михайловной, Мишей после его смерти, из-за того, как Арсению будет жалко его, просто жалко. Из-за этой мысли Шастун сильно стиснул зубы и слегка впил нож в кожу, злость нарастала, слёзы пошли быстрее, а из-под кухонного инструмента стала сочиться кровь, льясь громко приземляющимися на пол каплями. Антона неожиданно взяла какая-то истерика, когда он увидел свою кровь. Ему стало страшно? Его чувства сложно объяснить. Там таилось и желание избавиться от ноющей боли таким путём, и терпеть дальше, и разнести вообще всё к чертям. В комнату внезапно ворвался Арсений, взбаламученный, взволнованный и разъярённый. — Антон, что ты, чёрт возьми, делаешь?! — и хотел уже сократить между ними расстояние, но Шастун повернулся к нему передом, демонстрируя нож и своё окровавленное запястье. — Не подходи! Иначе зарежусь! — Ты совсем придурок меня таким останавливать?! — Закрой свой рот нахуй. Меня заебало всё это. Мне трудно, ты понимаешь?! — кричал Антон, выпуская слёзы, — настолько трудно, что я хочу уйти из этого мира! Я уже, блять, не выдерживаю. Мою грудную клетку разрывает одновременно от кипятка и холода внутри, мне больно... Мне ужасно больно! Это та обжигающая боль, прочувствовать которую я никому не пожелаю. У меня уже глаза болят реветь, так щипят и кипят, что даже моргнуть мучительно... Анжелика настолько была для меня близка, что её потеря равняется потере родного человека... Будто частицу души, сердца у меня забрали, как с мамой... Я любил их обеих со всей теплотой, пониманием... Я старался для них обеих... Почему же? Почему они меня оставили? Они обе давали мне хоть какую-то любовь, что я хотел ощутить ещё с самого детства, — Антон заплакал ещё сильнее, опустив голову и теряя контроль над дыханием, всё лицо горело, — ту любовь, что не была бы обусловлена лишь жалостью. Я бы хотел, чтобы меня хоть раз признали... Это сделали лишь мама и Анжелика... И именно они, сука, самые дорогие мои люди на свете, покинули меня. Так бессовестно бросили меня на произвол судьбы... — Антон. — Закрой рот, — агрессивно приказал Антон, хныча и надавливая на своё запястье ещё сильнее, почему кровь пошла активнее, — жаль, что эта боль не приносит мне удовольствие. Боль одиночества, потери близкого человека, вот такая кровавая боль. Боль, что получаешь, когда тебя рассматривают только как жертву каких-то напастей, только как обузу, а не полноценного человека. Причём позже делают ещё больнее, когда беспрепятственно пользуются тобой: твоим телом, твоими эмоциями, чувствами и ощущениями. Эгоизм, садизм, безрассудство и чистая жестокость... — Антон резко упал на колени, отбросил нож, который приземлился с громким звуком, и начал рассматривать свою кровоточащую руку, — тебе плевать на мои чувства? Тебе и правда нравится делать мне больно? — очень тихо спрашивал Шастун, совсем согнувшись, — или это всё же та самая месть?.. Можешь закончить на этом, ты мной вертишь, как хочешь. В самый нужный момент сказал мне, что всё это из жалости... Ха-ха. Я только оправляюсь от смерти подруги, желаю поддержки, а тут вот такое... Нет. Ну а что. Видимо, и вправду заслужил. За всех тех невинных убитых. — Антон... — Интересно, зачем же я ищу любовь там, где её нет. Зачем я сам делаю себе больно? Зачем? У всех мазохистов это что, от природы? — Антон отчаянно рассмеялся, размазывая свежую кровь по руке, — а, может, ты тогда просто соврал? М? Как тебе такой вариант? Арсений молча наблюдал за ним и старался не проявлять никаких эмоций, однако внутри дрожал из-за Антона, что заставил его так сильно волноваться. Попову не хотелось терять такого человека. Шастун поднял голову на мужчину, посмотрел на него пару секунд, а затем вновь опустил и посмеялся, медленно вставая: — Ясно. Этого и следовало ожидать, — Антон быстро взял в руки нож, приставил его к своей ладони и резанул, кровь лилась ручьём, рука парня дрожала, а сам он улыбался, наблюдая за реакцией Арсения, — вот и вторая готова. Ведь на первой уже есть подобный шрам. Тоже, кстати, из-за тебя. — Прекрати сейчас же. — И что ты сделаешь, если не прекращу? Абсолютно также порежешь меня? Раньше ты делал вещи и пожёстче, и что-то тебя не волновали мои чувства, эмоции и мнение, — Антон резко порезал свои плечо и ключицу, — вот здесь. Помнишь? А ещё на животе, на внутреннем бедре. — Перестань, — сквозь зубы цедил Арсений с толикой злобы, сжимая кулаки. — Только вот знаешь, нужно было сразу выбрать важное место, — Шастун приставил нож к шее, — чтобы убить меня, — Антон был готов провести острым предметом по этой части тела и, залившись огромным количеством крови, умереть, но в последний момент, на мгновение, что-то его остановило, Арсений воспользовался этим, внезапно приблизился и отобрал нож, отбросив его на кровать парня. Попов прижал его к столу. — Отойди от меня! — Антон пытался отбиваться руками, вот только делал себе больнее, ведь из них активно шла кровь, что пачкала одежду мужчину, — тебе опять жалко меня, да?! Почему ты не дал мне закончить?! Отвали от меня сейчас же! Блять, я кому говорю! Убери от меня свои руки! — Арсений схватил одну из рук Антона и внимательно её рассматривал, оценивая качество и глубину пореза, второй он получил пощёчину. Здесь Попов уже потерял терпение и обеими своими руками соединил руки Антона и сильно удерживал. — Ты, блять, успокоишься или нет?! — закричал мужчина, Шастун опустил голову, всхлипнул ещё раз и ответил: — Мне больно... — Больно тебе, значит, да?! — Арсений отпустил руки Антона и грубо толкнул его к стене, приближаясь, — а мне, по-твоему, вообще похуй, когда ты тут себя колечишь?! Думаешь, мне спокойно на работе, когда понимаю, что ты в полном дерьме, в огромнейшем стрессе, ты думаешь, я не волнуюсь за тебя?! Ты хоть знаешь, как мне до жути больно, когда ты плачешь? До жути больно, когда ты режешь себя и говоришь, что я с тобой только из-за жалости. Ужасно невыносимо, когда ты не видишь очевидного, — Арсений резко осознал, что говорит, отстранился от Антона, отвернулся и пытался молча успокоиться, надеясь, что Шастун под аффектом его слова не воспринял всерьёз. А сам парень был в полнейшей ахуе, он, честно, не совсем понимал, что Арсений хочет ему этим сказать. Это что, признание? Вряд ли. Попов бы в лицо никогда не сказал. Но не похоже, что мужчина поступает вот так с Антоном только из-за жалости. Вся эта забота, какая-то нежность, ласка и бережность... Это же не от жалости, не от человечности? — Эгоизм, садизм, безрассудство и чистая жестокость... Хоть раз подумай не о себе, а об окружающих тебя людях, загляни в их душу, пойми их чувства, прекрати делать другим больно в угоду себе, начни думать о последствиях своих необдуманных действий и прекрати быть таким жестоким что к другим, — Арсений сделал небольшую паузу, — что к себе. И в мою комнату живо. Антон не стал сопротивляться и последовал за мужчиной, который вёл его в ванную комнату. Попов активно начал снимать с парня, который чувствовал себя очень неловко, одежду. — Стой... Что ты делаешь? Не надо... — Лучше закрой рот, а то заткну кое-чем. — Ладно... — вскоре Антон был раздет догола, стеснялся, закрывался, а Арсений украдкой осматривал его и наполнял ванну тёплой водой. Когда ванна была готова, Попов сказал Шастуну залезать в неё, а сам пошёл за необходимыми медикаментами.                                           ***** Антон жалобно шипел и стонал, когда Арсений обрабатывал ему раны: мыл, мазал и заклеивал пластырем; но из ванны выходить не спешил, слишком уж размяк в такой обстановке, тепло и комфортно. Попов молча наблюдал за ним, сидя на стуле. Когда Шастун наконец вышел из ванны, то обвил свои бёдра, как всегда, одним белым банным полотенцем, а потом повернулся к Арсению и неловко смотрел на него около минуты, не зная, что делать дальше. Попов просто подошёл ближе, схватил его за талию и утянул в нежные объятия. Антон не был против, поэтому обхватил своими руками спину Арсения, облокачиваясь щекой о его плечо. Мужчина аккуратно поцеловал парня в макушку, незаметно улыбаясь. — Ну и эмоциональный же ты. — Прости...                                           ***** Арсений и Антон лежали в одной кровати, близко друг к другу, просто смотрели друг другу в глаза и не могли оторваться, иногда слегка улыбаясь, обнимаясь и моментами целуясь. Шастуну нравилось, что его проблемы мужчине оказались не безразличны, и он пытается их решить, поддерживает самого парня. В этой ситуации Антон и вовсе забыл о том, что должен был создать такой образ, нежного и уязвимого, а не стать единым с ним. Парень чувствует, что его план начал выдавать ошибки, и эмоции, что он испытывает, когда находится рядом с Арсением, набирают огромные обороты. С одной стороны Антон понимал, что ему правда приятно, не хотелось бы выходить из данной зоны комфорта, с другой — нужно закончить начатое, хотя бы ради Анжелики. Но вряд ли бы она желала Шастуну худшее, даже если бы он влюбился в какого-то последнего конченного козла-маньяка, с кем он чувствует себя сильнейшим и счастливейшим в мире, девушка это бы приняла. Ведь последними словами Анжелики было желание, чтобы Антон стал счастливым. Счастье достигается разными путями, и если тебе достался самый сложный и нелогичный путь, увы, придётся принять и не сопротивляться, иначе сделаешь себе же хуже. Кроме того, не только себе, но и окружающим тебя людям. Только Шастун не поймёт это, пока не прочувствует.                                           ***** Так, прошла ещё неделя. Сергей Александрович смог узнать, где живёт богач, что убил Анжелику, удостоверился, что это правда он с помощью своих людей, сообщил всё своему сыну поздно вечером, который уже буквально вырубался. Когда Арсений записал адрес дома, в котором живёт убийца, случайно выронил телефон из рук, который приземлился на пол, и правда уснул. В этот момент в комнату зашёл Антон, а когда увидел в полной темноте какой-то белый свет, то последовал за ним, обнаружив телефон Арсения. Изначально он ничего не замышлял, но когда увидел весьма интересную и полезную информацию, то тут же сфоткал её на свой телефон, положил гаджет мужчины на тумбочку и, быстро собравшись, вышел из комнаты, набирая Веру. — Алло, я узнал очень интересную информацию. — Привет. Почему так поздно? Что за инфа? — Я знаю адрес убийцы Анжелики. — С этого бы и начал. Жди меня. Через пятнадцать минут буду. — Договорились, — Антон надел чью-то дутую куртку, охраны уже не было, вышел на улицу и, положив телефон во внутренний карман, улыбнулся. «Я иду к вам, Любарские.»                                           ***** Вера приехала не через пятнадцать минут, как говорила, а через двадцать. Антон прежде осмотрел чёрную машину, немного удивился, но сел, задавая вопрос: — Это машина Гедеона Георгиевича? — Нет. Моя. — Ого. Накопить смогла? — Ещё как. Так. Рассказывай. Я слушаю. — Для начала ты должна это увидеть, — Антон достал телефон, включил его, нашёл нужную фотографию и показал её Вере, — как видишь, здесь адреса и убийцы, и его дочки. Живут друг от друга совсем недалеко. Предлагаю тебе кое-что провернуть вместе со мной, чтобы, как мы и хотели, сделать этому ублюдку в сто раз больнее. Раз в городе они единственные двое, у кого фамилия Любарские, то мать либо уехала, бросив их, либо умерла. Можно было, конечно, и её приплести, заморочиться, чтобы растоптать их обоих окончательно. Предлагаю убить его дочку на его же глазах, вряд ли она для него ничего не значит, правда? — Неплохая идея. Но вопрос в том, как их выманить, чтобы не было следов взлома? — Вер, убивать — работа неаккуратная, полиция хоть и найдёт следы взлома, но именно наши следы — нет. А я знаю, как их замести, точнее вообще не оставить. У тебя много обуви? — Очень. — Не жалко ту, в которой ты сейчас? — Не жалко. — После проникновения в их дома придётся избавиться от неё, сжечь, как и мою. Для себя я заранее взял другую обувь. — А зачем избавляться от обуви, если мы не по грязи идти будем? А снег, который мы занесём, превратится в воду, а потом высохнет. — На всякий случай. Полиция сейчас умная, вглядывается в мелочи. Тем более, что следы от нашей обуви останутся на снегу, не факт, что за ночь их занесёт снегом с нашими-то природными условиями. Теперь про руки. Нужны резиновые перчатки или какие-то тряпки, что не позволят нашим пальцам контактировать с жертвой открыто. Подойдут даже самые обычные, что люди надевают зимой, я, кстати, взял с собой как раз две пары. Возьми. Надевай, — Вера взяла одну пару перчаток и осторожно натянула их на свои руки, Антон сделал то же самое, — рекомендую использовать только свои силы и руки, ведь если взять тупой или острый предмет, позже от него придётся тоже избавляться, чтобы не было никаких улик. И, исходя из того, что и убийца, и его дочь живут в частных домах, то, вероятнее всего, там есть окна, через которые и можно будет попасть внутрь. Правда это шумно и может привлечь чужое внимание и внимание самой жертвы... Но ничего. Ты должна будешь поколечить его дочку и привести к его дому, где уже буду я с ним. На его глазах перережешь девушке шею, поняла? Убивала хоть раз? — Убивала. Так что это будет несложно. Договорились. Что ж. Поехали. — Поехали.                                           ***** Антон и Вера посмотрели друг на друга и пошли в разные стороны. Шастун — к богачу, девушка — к его дочери. Парень, когда добрался, вообще не церемонился и со всей силы ударил в окно, что сразу же разлетелось на мелкие осколки. Запрыгнул в дом и тихо передвигался, стараясь ориентироваться в темноте, иногда используя фонарик на собственном телефоне. Дом оказался достаточно большим, а спальня вообще на втором этаже. Когда Антон добрался до неё, то стал ещё тише, прислушиваясь к звукам из комнаты, где спал убийца его лучшей подруги. Вроде бы всё тихо. Шастун спокойно открыл дверь, а затем увидел, как мужчина сидит на кровати, будто бы сам ждал встречи. — Привет. Это ты её дружок? Антон не волновался, начал сокрощать расстояние между ними и медленно отвечал: — На твоём месте я бы не был таким храбрым, учитывая то, что сейчас моя подруге в доме твоей дочери. Мужчина широко раскрыл глаза и задрожал внутри. — В смысле? Как? Откуда? — Меньше слов, — Шастун подошёл слишком быстро, ухмыльнулся, — больше дела, — и очень сильно ударил мужчину кулаком в челюсть, тот сразу отлетел, растерявшись, — а ты думал, что тебе ничего не вернётся? — парень подошёл к нему, взял одну руку и начал выкручивать её. — Стой! Нет. Не надо! — Продолжай кричать. Мне нравится, — Антон резко ударил своей ногой мужчину прямо в локоть руки, что он выкручивает, раздался громкий хруст, и богач закричал, — какой ты храбрый, оказывается. Даже охрану не приставил к такому особняку, — Шастун сбросил его с кровати и, взяв его за голову, принялся бить о пол, разбивая ему лоб, губы и нос в кровь, — жалко тебя сейчас, такой храбрый и отважный был с Анжеликой, а сейчас плачешь, словно маленькая девочка, получая пиздюлей за дело, — Антон ударил мужчину коленом в лицо, разбив его ещё сильнее, громко рассмеялся и, схватив его за волосы, поднёс к окну, — ладно. Думаю, нужно приступать к самому соку. — Не надо! Что ты делаешь? — Шастун приподнял мужчину и выбросил его на улицу со второго этажа вперёд лицом, разбив окно. Убийца сломал себе несколько костей и начал задыхаться, пытаясь встать, спастись. Антон быстро спустился за ним, Вера уже стояла перед ними, поставив дочь мужчины на колени, её лицо также было изуродовано. — Папа... Кто они... Кто они такие? Папа, я боюсь... — плакала девушка, пытаясь вырваться из захвата Веры, но не получалось, сил не хватало. Антон подошёл к мужчине и тоже поставил его на колени, лицом к его молодой дочери. — Валь, не бойся... Всё хорошо, — слёзно заявлял он, стараясь выдавить из себя улыбку. — Зачем же ты своей дочке врёшь, папаша? — ядовито улыбнулся Антон, сжимая в ладони волосы богача. — Папа, я не хочу умирать... — Ты не умрёшь, доченька! — Как же? Вер, — Шастун взглянул на девушку, как бы намекая. Она сразу провела ножом по шее Вали под её крики, что она не хочет умирать. Буквально через несколько секунд дочка убийцы уже лежала на снегу, мёртвая, с окровавленной шеей. Богач совсем растерялся, у него началась сильная паника, он хотел разрыдаться от этой боли, но ему не позволили: заставили встать на сломанную ногу и избивали ещё некоторое время то один, то второй с двух сторон, пиная собственными ногами. Обессиленный мужчина рухнул на снег, рядом со своей дочерью, а затем получил удар ножом прямо в затылок и мгновенно умер. Антон тяжко выдохнул, улыбнулся и протянул Вере раскрытую ладонь. — Анжелика отомщена, — девушка дала Шастуну пять и ухмыльнулась, задав вопрос: — Что дальше? — Предлагаю положить тела в их кровати и оставить всё, как есть. — Да ты сумасшедший, Антон. Ахуенная идея. Они управились за десять минут, однако решили ещё и поотрезать жертвам части тела и изуродовать их ещё сильнее для большей жестокости, позже закрыли двери, как было, и уселись в машину Веры, что и захватила с собой нож. Девушка отвезла Антона домой и, попрощавшись с ним, уехала. На часах было около четырёх. Шастун спокойно вошёл в дом, разделся, зашёл в комнату Арсения, лёг рядом и спокойно уснул.                                           ***** Утро следующего дня было спокойное. Арсений, нежно чмокнув спящего Антона в лоб перед выходом, ушёл с хорошим настроением на работу. Шастун проспал полдня, а когда проснулся, то вновь был недоволен, не увидев рядом Арсения, встал с кровати, умылся, осмотрел свои порезы, вспомнил вчерашнее, глупо хихикнул и нехотя спустился вниз. Там, как ни странно, уже была готова еда, Любовь Михайловна постаралась. Компанию Антона разделял Миша, который непрерывно интересовался его делами, причиной таких порезов и настроением. Шастун отвечал ему кисло и лениво, так как не выспался и не хотел поднимать такую тему при Любовь Михайловне. Дворецкому это не понравилось, поэтому он нашёл решение этой ситуации — дружеская посиделка желательно с рюмкой или стаканом какого-нибудь алкоголя в руке. Он знал, где находится коньяк, поэтому шепнул о своих планах Антону на ухо, на что тот охотно согласился, в его глазах заиграл блеск и некая радость. Германа и остальных охранников сегодня не было с утра, как и Арсения, ведь вновь начались занятия по борьбе, поэтому сегодня дома присутствовали лишь Любовь Михайловна, Антон и Миша. Шастун ещё около пару часов походил по дому, зашёл в одну из комнат, посмотрел телевизор, но никакой канал его не заинтересовал, поэтому он последовал в кабинет Арсения, посидел там полтора часа у окна, хотел поиграть на новом ноутбуке, но там, увы, стоял пароль. Ближе к шести часам вечера Антон наконец созрел, пошёл в свою комнату вместе с Мишей, они расселись на его кровати так, что дверь была сзади Шастуна, расставили кружки, а один из них держал бутылку с коньяком. — Миш, ты порой такие грандиозные идеи выдаёшь, что я в шоках сижу потом полчаса. — Спасибо, я знаю. Я на всё готов ради дорогих мне людей. — Дорогих? — Ну да. — Я тебе дорог, получается? — Естественно. — А почему? — Потому что ты как минимум уважаешь меня, я тебе не безразличен в дружеском плане, конечно. Я это всё очень ценю. — Вау. Я думал, что для тебя я лишь сожитель или собачка Арсения. — Вряд ли ты его собачка, ведь ты с характером, — Миша немного ухмыльнулся, наливая в кружки напиток, — будь я на твоём месте, рот закрыл и терпел, а ты вот что даёшь. — Ага... Было бы кайфово, если бы я не ломался перед ним, — Антон закатил глаза и залпом выпил, — а то это очень раняет мою гордость. Иногда так на меня смотрит, таким голосом говорит, что лучше встать на колени и сделать всё, что он попросит, а не сопротивляться. Мне, конечно, это нравится, но с другой стороны — нет. — Неужели только ты так слаб перед ним? — В смысле? — В смысле, у Арсения нет никаких заскоков, он тебя не жалеет? — Блять, у меня теперь триггер на слово «жалость, жалеет» и так далее после недавнего, конечно. А так... Конечно, он это делает. В день, когда Анжелика погибла, я избил его от злости и эмоций, что меня переполняли, он не сопротивлялся, но ответку тоже выдал. — А что произошло, что триггер такой? — Я решил узнать у него, что он ко мне чувствует, а этот баран ответил, что ничего, кроме жалости. Меня это так задело, что я перешёл сюда и старался не пересекаться с ним вообще. А потом я не выдержал нахлынувших воспоминаний, боли, хотел себя порезать, и этот припёрся. Тема перешла на него, я повреждал себя, истекал кровью, угрожал, что порежу свое запястье, если он подойдёт. В общем, провоцировал, а потом когда переборщил, приставив нож к шее, он-то и набросился на меня. — В смысле набросился? — Предотвратил моё самоубийство, откинув нож. Сейчас его тут нет, видимо, успел забрать, скотина такая. Только потом громко кричал и мыл меня, как маленького, в ванной комнате... — Разве это не хорошо, что он заботится о тебе? — Надеюсь, он делает это по своему желанию и от всей души, а не просто из жалости, как он говорил... А у вас как дела с Германом? Может, есть что-то интересное? — Антон широко улыбнулся и поиграл бровями, намекая. — Конечно, есть. Я пытаюсь его провоцировать. — Ва-а-ай, мальчик мой, что ж ты сразу ко мне не пришёл? Я же мастер соблазнения. — Да ла-адно. Что там сложного-то. — Раз не совратил Германа, значит, сложно. — Ну, возможно, ты и прав. — А зачем тебе, кстати, его вообще соблазнять? — Антон приблизился к Мише и игриво посмотрел на него, хихикая, — или ты хочешь с ним... — Анто-он! — дворецкий отодвинул от себя парня, упёршись ладонью ему в щёку, — кто ж такое прямо в лоб спрашивает?! — Ну а что такого? Будь чуть наглее, говори о своих желаниях напрямую. Вот подойди после нашей пьяночки к Герману, скажи на ушко: «Трахни меня, любимый», или как вы там друг друга называете? И сразу всё решится. — Антон! Я тебе сейчас рот заклею к чертям собачьим! — Да ла-а-адно-ла-адно тебе. Не обижайся. Я тебя понимаю. Красивый, высокий, заботливый, любимый, милый, сексуальный. Такой Герман, да? Я б на твоём месте трахался с ним ночами напролёт. И, кстати, раз ты хочешь такой близости, он тоже хочет? — Откуда ж я знаю... — Поставь себя на его место. Ходит один красивый, нежный и миленький паренёчек и соблазняет такую машину, а эта машина ещё и сдерживается. Ставлю рот на район, что он хочет присунуть тебе свой перчик, — Антон и Миша громко рассмеялись чуть ли не до слёз. — Антон, я думаю, что такие темы обсуждать так громко весьма опасно. До того, как я пришёл к тебе, Германа я не видел, возможно, он уже пришёл и проходил мимо этой комнаты... — Да не волнуйся, лучше выпьем за здоровье Германа, наливай!                                           ***** Рабочий день Арсения в принципе прошёл неплохо, вот только расстроило и разозлило несколько вещей. Богач и его дочь, когда Сергей Александрович пошёл к ним на разведку, были оба растерзаны и убиты, много переломанных и отрубленных частей тела. Следы незаконного проникновения в дом были обнаружены, только следов убийцы — нет. Сергей Александрович сказал, что в этом доме действовал умный убийца, раз не оставил никаких улик, а еще предположил, что он был не один. Арсений вспомнил, что вчера упустил телефон из рук, когда вырубался, а Антон как раз должен был тогда выйти из ванной комнаты. Мужчина первым делом подумал на него. Он, конечно, не был удивлён, но его злило, что Шастун сделал это без его участия, даже не предупредил. А ещё Арсения стали мучить мысли по поводу побега Антона, он зарёкся не доверять ему так сильно, потому что если сбежал один раз, может сбежать и второй, надо постараться как-то его удержать. Ещё под вечер Лёша и Глеб начали активизироваться, вновь какие-то странные причины для конфликта, что не стоят даже внимания. Многие воспитатели уже не выдерживали и просто закрывали глаза на драки этих мальчиков, но Арсений так не мог. После очередной передряги мужчина разделил Алёшу и Глеба по разным частям детского сада, а когда вёл первого на место, которое выбрал он, то был удивлён его искренности, так как мальчик буквально плакал, рассказывая: — Арсений Сергеевич, сколько это ещё будет продолжаться? Почему Глеб лезет ко мне? Почему заставляет меня драться с ним? Почему он меня обижает? — Попов взглянул на Лёшу и сел на присядки, взяв его за обе руки. — Алёш, он просто слабый человек, которому нужно кого-то достать своими капризами. Старайся максимально избегать его или давать ещё больший отпор, чтобы он понимал, что с тобой связываться лучше не надо. Однако это можно трактовать и по-другому. Возможно, Глеб просто хочет быть твоим другом, но выражать свои эмоции правильно не может. Подумай над этим. — Но я не хочу дружить с таким плохим человеком! — Скажи ему это прямо в лицо, возможно, и попадёшь в нужное место. — Хорошо, так и сделаю! — Лёша улыбнулся и хотел уже побежать к Глебу, но Арсений взял его за руку, приостановил и продолжил: — Только не нужно вот так жестоко поступать с каждым вторым, договорились? Быть человечным нужно быть со всеми, то есть думать о чувствах другого человека. Добрых людей обижать не нужно, но вот к плохим — относиться так, как и они к тебе. Всё запомнил? — мальчик слушал очень внимательно, чуть ли не с открытым ртом, он кивнул. — Да. Я всё запомнил! — Отлично. Но Арсения за весь день ни одно происшествие не смогло отвлечь от мысли о том, что Антон вновь может попробовать сбежать в абсолютно любое время. А, может, уже даже смог? Попова посещали эти навязчивые мысли, и он был недоволен, сильно поддавался и уже достаточно разозлился. Отвлечься от подобных дум у мужчины не получилось, но он правда пытался, отправившись после работы в бар на пару часов.                                           ***** Сейчас уже было около восьми вечера. Антон и Миша всё ещё сидели на кровати и почти допили бутылку коньяка. Оба уже были на полном веселе, поддерживали разные темы, дворецкий уже не был таким скромняшкой, а Шастун умудрялся заигрывать и флиртовать с ним, говоря то за Германа, то за Арсения. Но когда тема зашла про последнего, оба насторожились. Миша широко улыбнулся, а Антон понял, что сейчас будет великий и беспощадный допрос. — Ну? У вас там что-нибудь изменилось? Рассказывай все подробности, мне же интере-е-есно! — Могу точно сказать одно. Я рот его ебал. Миша неожиданно удивился, стал смотреть за спину Антона с каким-то страхом и тихо, заикаясь, указывая пальцем, поставил в курс: — Антон... С... С.. Сза... Сзади... Шастун повернулся и увидел Арсения, ничуть не испугался, усмехнувшись. — Чей ты там рот ебал? — сложив руки на груди, угрожающе задал вопрос мужчина. — Твой, кис, чей же ещё, — подмигнул ему парень, облизнувшись. Арсений схватил его за предплечье, заставив встать, и потянул за собой, быстро осмотрев комнату, заметив стаканы и бутылку алкоголя. — Ты тоже, Миша, закругляйся и спать иди, а то пизды получишь, — рыкнул Попов, выходя вместе с Антоном из комнаты. Дворецкий хихикнул, еле ходил, но убраться смог, далее он последовал в свою комнату, чтобы увидеть Германа, собственно. Арсений грубо толкнул Шастуна в свою комнату, закрыл дверь на замок и немного отошёл от Антона, стараясь сдержать свой из ниоткуда появившийся гнев. — Ну и? О чем вы там говорили? — О моём побеге, — громко сказал парень, посмеявшись. Арсения одолела огромная толпа мурашек, он округлил глаза и спросил, но скорее не из интереса, а чтобы отвлечь: — Что? — О моём по... — Попов тут же ударил Антона кулаком в грудную клетку, Шастун влетел в дверь и закашлял, схватившись за грудь, пытаясь набраться воздуха, выходило плохо, он был растерянн из-за такой реакции, а Арсений медленно снимал ремень со своих брюк и наговаривал: — Если ты собираешься сбежать, я первым делом свяжу тебя, а позже буду трахать так сильно, — он взял кисти Антона и крепко связал своим ремнём, — что на ноги не встанешь. — Хэй-хэ-э-эй, Арс, ты че... — мужчина повернул его к себе задом и впечатал лицом в дверь, нагнув, — эй... Стой. Не надо. Я не хочу... — Арсений начал грубо и быстро срывать с него одежду, одновременно раздеваясь. Как только они оба были почти голыми, Попов приставил свой член к анусу Антона и начал потихоньку вставлять. — Эй! А ну остановись! Зачем сразу вставлять-то?! Давай по-нормальному! Я не хочу быть опять порванным, — пока Шастун говорил, Арсений был в нем уже наполовину. Как только Антон замолчал, то сразу же простонал от неприятной боли внутри. — Ах... Вот придурок... — прошептал парень, дрожа, Попов прикрыл ему рот своей рукой и притянул к себе, оказываясь в нём по самое основание. Шастун достаточно громко и мучительно промычал, смотря в потолок, сдерживая слёзы. — Ты слишком много болтаешь. В этом положении они побыли ещё немного, Арсений так дал ему привыкнуть к своему члену, а потом начал рвано и грубо двигаться, сжимая бедро ноющего Антона. «Блять, как больно. Зря я пошутил. Блять, не надо было... Зачем я это сделал? Теперь полтора или два часа терпеть эти, сука, размеры, Антон, ублюдок, ты не мог промолчать?! Ых... Блять... Мразь. Видимо, сбежать сегодня никак не получится...» Стоя они занимались этим около двадцати минут, затем перешли на кровать, которую чуть не запачкали спермой, трахались там большую часть времени, примерно час. Арсений за всё время полового акта не целовал Антона, не обнимал, тянул за волосы, душил да и вообще не проявлял никакой нежности, и это очень расстраивало второго. Из-за одной безобидной, по его мнению, шутки получать такую грубость и жёсткость. Телу Шастуна это, конечно, нравилось, но ментально — вообще нет. С каждым новым днем ему было и правда больно получать от Арсения какую-либо грубость, парень не знает, почему так, но теперь ему приятнее и ближе видеть ласкового и нежного мужчину, а не разъярённого и злого. Антон старался остановить всё это, ведь было больно и неприятно, пытался оправдаться, извиняться, но Арсений только вжимал его в постель и трахал дальше, не обращая внимания. Шастун уже отключался и не мог держаться на ногах, а мужчина заставил его спустя некоторое время встать и стоять в нагнутом положении ещё около десяти минут. Когда Попов уже закончил, тут же вышел из Антона и отпустил его. Парень прошёл полтора метра на дрожащих ногах и упал на пол без сил, засыпая. Арсений взолнованно посмотрел на Антона, громко вздохнул, подошёл к парню, взял его на руки, положил на кровать и укрыл, прежде надев на него какие-то шорты, а на себя только боксёры, лёг рядом, наблюдая. «Видимо, я переборщил...» — Арсений слегка нагнул свою голову и нежно поцеловал Антона в лоб, произнося шёпотом: — Спи сладко.                                           ***** Миша буквально ввалился в комнату, сразу же споткнулся и ёбнулся на четвереньки. — Чёрт мой рот наоборот. Уже ноги не держат... — О-ой, пьяница пришла, наконец. Но я, кстати, тогда буду чёртом. — Что? Герман, ты сейчас меня страшно обидеть хочешь? Не оскорбляй своего медвежонка, я не пьяница, просто помогал другу, а то укушу за попу, болеть будет. — Укусишь? В твоём положении я быстрее тебя укушу за попу. — А, ты сзади? — А ты думаешь, откуда голос? — А... — Миша еле-еле встал, повернулся к Герману лицом, правда не видел его и медленно пошёл, вытянув руки, — Герма-ан, это ты-ы? Я тебя не вижу-у-у, — дворецкий случайно положил свою руку между ног парню, Герман вздрогнул и покраснел. — Миш... Ты полегче это, я не резиновый. — М-м-м. Ну я как понимаю, это мой стульчик, сюда сесть надо? — Нет, стой.. — Миша не послушал Германа и сел на него, хихикая, положив руки ему на плечи. — Да-а-а, резиновый был бы не такой твёрдый, наверное. — Миша!! Ну ты вообще не свой, когда пьяный. Я тебя бояться начинаю. — Не бойся, я буду нежен, сладенький, — Миша тут же громко рассмеялся, — прости, если веду себя слишком вульгарно. — Если?! Да ты тут вообще этого того самого... Ну... Не держишь себя в руках вообще... Ну вообще обнаглел. — Обнаглел? — Миша приблизился к лицу Германа и громко дышал, немного постанывая и двигая бёдрами, — ты накажешь меня? — прошептал он ему на ухо. — Наказывать такую бедняжку — жестоко, на тебя только дунуть — уже улетишь, — посмеялся Герман, пытаясь всё перевести в шутку. — Ну пожалуйста-а-а, Герман, подари мне хотя бы одну ночь, — как бы умолял его Миша, но на самом деле просто шутил. — Ты пьян. Я не могу тебя вот так взять, пока ты в нетрезвом состоянии, — улыбнулся Герман, положив руки на талию дворецкого. — Да ты и в трезвом не особо настаиваешь, трусишка. Это, потому что я медвежонок? Боишься меня? — Не хочу быть зоофилом, хаха. — Ах вот так? — Ну я же шучу-у. — Всё поня-ятно. — И я не трусишка! Это ты такой храбрый, пока пьяный, посмотрю на тебя вечером завтра. — Ла-адно. Не получилось, конечно, тебя совратить... Но зато получилось поднять у тебя не только настроение, — подмигнул ему Миша, слезая и посмеиваясь, попутно снимая с себя одежду, Герман покраснел и прикусил губу. «Вот же проказник.» Дворецкий снял с себя всю одежду, кроме трусов, а затем надел длинную бежевую футболку Германа, повернулся к парню, который пялился на него, подошёл и опять повернулся задом, приподнимая часть одежды, чтобы был виден зад. Миша кокетливо вилял бёдрами перед Германом и, смеясь, спрашивал: — Что? Даже так сдержишься? Герман сжал ладони в кулаки и задержал дыхание. Сердце билось настолько быстро, что по телу начала разливаться какая-то тревога. Парень сдерживался из последних сил, отвёл взгляд и чувствовал неумолимую жару в районе паха. — Да ты кремень, — улыбнулся Миша, повернувшись к Герману передом, собираясь поцеловать его в лоб, но второй поцеловал его в губы, вставая и ведя его к кровати. Дворецкий плюхнулся на постель, Герман оказался прямо перед ним, тоже забираясь на кровать, заставляя Мишу лечь. Младший посмотрел в сторону, резко смущаясь, когда Герман оказался сверху, он немного опустился к нему и шептал на ухо: — Миш, тебе необязательно меня соблазнять, чтобы я тебя захотел. Признаюсь, фантазирую с тобой многое, чего бы, возможно, ты испугался, в разных позах, несколько раз подряд, где угодно. То, как ты нагинаешься, демонстрируя свои формы, игриво хихикаешь и смотришь на меня. Так хочется поставить тебя на место, но я всегда буду нежен с тобой, ведь люблю тебя. Но не играйся с моим добром, моё терпение не вечно, — свой монолог Герман завершил поцелуем в шею. — Это только ещё больше возбуждает, — тихо проскулил Миша, взглянув на парня, — но я тебя тоже люблю, мой хороший. — Отлично, а теперь пора спать.