Самая опасная болезнь в мире — любовь.

Тишину того липкого, томного июльского утра нарушало лишь птичье щебетание да гулкий рокот трактора за двором, отдающийся в груди, будто под кожей пульсировал второй ритм. Воздух был неподвижен и густ, словно натянутая струна, готовая лопнуть. И она лопнула — хрустальным звоном стекла, разбившегося на деревянном полу. Ваза — старая, с лёгкой дымкой в стекле, с тонкой росписью, которую делала бабушка Натальи дрожащими руками — упала, будто по чьей-то невидимой воле. И распалась. Кусочки прыгнули в стороны, зазвенели, как серебро, и всё стихло. Наталья, белокожая, почти прозрачная, с длинными, как пшеница, волосами, сжалась пополам, обеими руками обхватывая живот, который стал вдруг невыносимо тяжёлым. Внутри неё, будто из самой глубины, начал подниматься тёмный, тёплый, тянущийся вихрь боли — первобытной, как сама жизнь. Веки её затрепетали, она дышала прерывисто, шумно, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Она сделала шаг. Ещё один. Через силу. К окну. Рука вцепилась в подоконник, ногти впились в дерево. Глаза — расширенные, влажные — метнулись во двор. Пусто. Пусто, как в забытом доме. — Дима… — выдох, будто молитва. Вторая волна боли — удар грома, проходящий по позвоночнику и разрывающий тело в клочья. Наташа, пошатываясь, пошла к входной двери. Пол под ногами дрожал, как зыбкая почва. Мир качался. Каждый вдох был как шаг по раскалённому стеклу. Она дёргает дверь, держится за ручку, цепляется, не давая себе рухнуть. Сквозь открытую дверь ворвался ветер — влажный, пахнущий свежескошенной травой и пылью с гравийной дороги. — Дима!!! — голос рванулся в пространство, дрогнул, разлетелся в воздухе. Он услышал. Молодой мужчина, в рубашке, засученной до локтей, с угольно-чёрными волосами и руками в масле, резко обернулся, бросил взгляд, будто ток прошёл сквозь него, и одним движением заглушил трактор. Тот хрипло кашлянул, и всё стихло. — Наташа?! — и он рванул. Через двор, сквозь траву, пыль, забыв всё на свете. — Помоги мне!.. Дима!.. — голос Наташи дрожал, захлёбывался. Он подхватил её на руки, будто ничего не весила, хотя по её лицу стекали капли пота, а губы задрожали, побелели. Она тяжело дышала, склонив голову к его груди. — Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Я с тобой. Терпи, любимая… Машина взревела, колёса сорвались с места, гравий брызнул в стороны. За окном мелькали поля, стволы деревьев, клочья облаков. Пространство превращалось в размытую ленту. В салоне пахло потом, кровью, бензином и страхом. Наташа вжималась в сиденье, обхватив живот, как будто могла удержать всё внутри. Сквозь сцепленные зубы вырывался стон. И тут она почувствовала… тепло. Не то приятное, а странное, зловещее. Оно растекалось под ней, по ногам, впитывалось в ткань халата. Боль отступила. Вдруг. Внезапно. Но не как облегчение — скорее, как тишина перед бурей. Наталья запрокинула голову, губы дрогнули. Она выдохнула… слишком спокойно. — Любимая? — Дима в зеркало видел, как она замерла, прижала руку к животу. Обернулся — пятно. Алое, страшное, как крик на снегу. — Господи, — шепчет он, и в ту же секунду мотор глухо щёлкает и замолкает, будто умирает. Машина резко дёргается и замирает. Мёртвая. Как и дорога, на которой они остались вдвоём. — Нет. Неет!.. Только не сейчас! — кулаки грохочут по рулю, по пластмассе, по беспомощности. Он вылетает из кабины, откидывает сиденье, садится рядом с ней, хватает за руку. — Помоги мне… — шепчет она, и в этих двух словах — вся её сила. Она тужится. Лицо её бледнеет, губы становятся синими. Часы, кажется, останавливаются. Он держит её за руку, целует лоб, говорит что-то, что-то хорошее, важное, нужное, — но она уже его не слышит. Она вся — в том, что происходит внутри. Проходит пять минут. Десять. Пятнадцать. И вдруг — крик. Писк. Плач. Как первый вдох мира. Дмитрий смотрит — не верит. У него в руках — крошечное существо. Словно клубочек жизни, обёрнутый в плед. Младенец. Его сын. Он почти падает на колени, глядя на маленькие ручки, на сомкнутые глаза, на дрожащие губки. — Сын… — он произносит, и его голос ломается. — У нас сын. Наташа приоткрывает глаза. Её губы едва двигаются. Но он различает. — Серёжа… Он кидается к ней, присаживается рядом, прижимает сына к её груди. — Посмотри… Вот он. Наш мальчик… Но она уже не смотрит. Её глаза открыты, но не видят. Они стеклянны, словно в ту самую бабушкину вазу вернулась её душа — и снова разбилась. Лоб в каплях пота. Волосы прилипли к щекам. Улыбка… застывшая. Навсегда. — Наташа?.. Наташа…?! — голос дрожит, как свежая трава под утренним ветром. Он смотрит на неё, на сына… и в этот момент понимает всё. Абсолютно всё. На обочине дороги, среди серого гравия и пыльной тишины, на свет появился Сергей — с криком, с дыханием, с плачем. Но его мама… его мама ушла, не успев обнять его ни разу. И небо, всё это время затянутое облаками, вдруг расплакалось. Крупными каплями. Тихо. Будто сама природа знала, что сегодня родилась жизнь… и ушла любовь.