Самая опасная болезнь в мире — любовь.

Сергея нашли на следующий день. Он сидел на полу кухни, прислонившись спиной к шкафу, с пустым взглядом, вперившимся в потухшую плиту. Запах перегара, засохшего супа, перегретого металла всё ещё висел в воздухе — тяжёлый, удушливый, как сама тишина, что окутывала дом после трагедии. Соседи вызвали полицию. В квартире веяло заброшенностью: в углу тлела окурочная пепельница, на столе стояла опрокинутая бутылка, а на подоконнике вялая герань склонилась к стеклу, как будто пыталась вылезти наружу. Мальчика увезли быстро. Он не сопротивлялся. Не плакал. Только раз, когда резким рывком закрыли дверцу полицейской машины. Опекунская служба действовала как отлаженный механизм. — Не бойся, Сергей, — мягко говорила женщина с короткими рыжеватыми волосами. Её лицо было усталым, но голос — обволакивающим, будто шерстяной платок. — Это всё ненадолго. Пока не найдём тебе хорошую семью. Сережа молчал. Отвечал одними глазами — потемневшими, глубокими, как лужа после ливня. Он ничего не спрашивал. Не вслушивался. Только время от времени кивал, словно боится, что за неподчинение кто-то крикнет, ударит или исчезнет. Автомобиль дёрнулся и дважды коротко просигналил. Ворота, проржавевшие и тяжёлые, распахнулись с долгим металлическим стоном, словно скребли когтями по железу. Серое здание впереди напоминало больницу: высокие окна, облупившаяся краска, грустные качели на заржавевшей цепи. На дворе, несмотря на промозглую сырость, несколько подростков гоняли мяч, их крики отдавались гулким эхом от стен. Как только машина остановилась, к двери радостно подбежал белоснежный пёс с мохнатой грудью и тревожным лаем. Он рычал, но его глаза смеялись. — Не бойся, — отозвалась женщина, сжав Серёжин локоть, словно он был фарфоровым. — Это Туман. Он просто дурачится. Сережа ничего не ответил. Даже не кивнул. Его внутренний мир был как заколоченная комната — туда не войти, не заглянуть, не постучать. Он только слышал, что женщину зовут тётей Сашей. — Вот спальня, — её голос звучал сквозь вату — как будто доносился из соседней комнаты. — А это твоя кровать. Комната была чужой. Чрезмерно аккуратной. Кровати стояли рядами, под линейку, с одинаковыми красными покрывалами, как солдаты на параде. Воздух пах влажным бельём и школьной резиной. — Уверена, тебе здесь будет уютно, — проговорила тётя Саша, похлопав по кровати. Но уютно было не здесь. Уютно было там, где бабушка поила малиновым вареньем, где пахло её духами и сушеными яблоками. Здесь было слишком чисто. Слишком пусто. Смех — дерзкий, насмешливый — раздался откуда-то за колонной. Тётя Саша резко обернулась. — Мальчики! — в голосе её проступили железные нотки. Пятеро парней, подростки, стояли у окна. Двое — широкоплечие, со взглядом, в котором плескалась скука и дерзость. Один из них — Костя, старший, самый крупный. Его глаза были как камень — тяжёлые и безжалостные. Он посмотрел на Серёжу, как пёс на пришлого кота: чужой, мелкий, ненужный. — Почему не на тренировке? Мальчики ушли, не споря. Костя последним. Его взгляд — как приговор. Как первый раскат грозы. — Рома! — позвала тётя Саша того, кто отстал. Он был крошечный, даже по сравнению с Серёжей. В нём было что-то неуловимо тёплое. Взгляд — карий, глубокий — излучал молчаливое понимание. — Познакомься, это Серёжа. Помоги ему освоиться. — Хорошо, тётя Саш. Так появился Рома. И вместе с ним — первый луч света. В прачечной пахло порошком и тёплым хлопком. Рома вытащил из шкафа чёрную куртку. — Примерь. Теплая. Мне она нравилась, когда я был поменьше. Сережа натянул куртку, и в ней было что-то, напоминающее обнимание. Не привычное, не родное — но живое. — Пришей имя. А потом — в душ. Встретимся там? Он ушёл, не дожидаясь ответа. Но Серёжа впервые почувствовал: кто-то будет ждать. Это уже было немало. Душевая гудела голосами, как растревоженный улей. Горячая вода стекала по телу, смывая грязь, но не тревогу. Только когда последний мальчик вышел, Сережа позволил себе вдохнуть глубже, как будто только сейчас вспомнил, что можно дышать. А потом… Одежды не было. — Где же вся твоя одежда? — донесся за спиной знакомый голос, насмешливый, как трещина на стекле. Костя. За ним — свита. Мальчики, которые жили стаей и смотрели глазами одного. И если он был королём, то они — голодные вороны. Смех. Обидный. Режущий. Он ушли. А Сережа сел. Обнял себя. Не от стыда — от холода. Душа его снова превратилась в кулак, вжавшийся в ребра. И вдруг — свет. — Нашёл. Вечно в том же месте прячут. Придурки, — Рома. Его голос — тихий, будто шёпот под одеялом. Он держал в руках Сережины вещи, и глаза его сияли сдержанной добротой. Сережа только прошептал: — Спасибо.

***

Вечером, под мягким гулом вечерней молитвы, столовая гудела посудой и смехом. Серёжа, с подносом, прошёл в угол. Он хотел исчезнуть, раствориться. — Эй, урод, делиться надо. Поднос исчез из-под его рук, как мыльный пузырь. Остались только урчание в животе и едкая горечь унижения. Ночью он не спал. Лежал, укрывшись, как мог, вгрызаясь зубами в футболку, чтобы не слышать, как пустота урчит в животе. — Сергей. Шёпот. Голос из темноты. Фонарик выхватывает знакомое лицо. Рома. В руках — пакет. Тёплый запах булочек расплывается по комнате, как сказка. — Спасибо… мой друг… Но прежде чем пальцы коснулись пакета — рука. Костя. Хищная, резкая. И смех. Опять смех. Пакет вылетает в окно, как птица. — Хочешь — достань. И холод окна. И труба. И ночной воздух. И шёпот Ромы: — Беги, Серёжа. Беги! Он бежал. Как мог. В нос бил воздух. В груди — огонь. Сумел. Поднял пакет. Улыбнулся. И тогда — рык. Из темноты, как призрак, вынырнул Туман. Белый, будто снег. И яростный. Как буря. — Беги! Он бросил пакет. Схватил палку. Развернулся. И… Тьма.