Самая опасная болезнь в мире — любовь.

Класс тонул в молчании. Воздух стал плотным, как перед грозой. Пыль, взвившаяся от недавней возни, медленно оседала в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь мутные окна. Дети сидели притихшие, словно застывшие куклы — с опущенными головами, тяжёлыми веками и застывшими руками. Даже самые шебутные не осмеливались шелохнуться. У доски стояла Александра. Тётя Саша. Плечи напряжены, руки сцеплены в крепкий замок на животе, будто она силой удерживала в себе гнев. Тёмные волосы лежали гладко, как налитая нефть, а глаза… глаза блестели чёрным стеклом. Когда она смотрела так, становилось не по себе — будто тебя рассматривали под лупой, раздевая до самой косточки. — Вчера вечером произошёл инцидент, — начала она медленно, глухо, словно каждое слово весило с кирпич. — В результате… погиб наш Туман. Мгновение — и в классе что-то сорвалось с цепи. — Ура! — кто-то выкрикнул. — Наконец-то! — донёсся другой голос. Радость, живая, хриплая, даже какая-то звериная, взорвалась в воздухе, как петарда. Хохот, вздохи облегчения, невидимая волна злорадства прокатилась от парты к парте. Словно не собака умерла, а сняли замок с двери страха. Александра чуть скривила губы. Глаза её потемнели ещё сильнее — как небо перед ливнем. — Тишина! — резко. Жёстко. Больно. Шум осёкся, будто его ударили по спине. Только дыхание и лёгкий скрип дерева под ногами. Александра закатила глаза, не сдержав раздражения, — этот жест всегда говорил: «Я устала от вас. Я вас всех насквозь вижу.» — Я поговорю с каждым из вас лично, — сказала она, и голос её, спокойный, стал ледяным. — Хочу знать, что именно произошло. Пауза. Тишина, похожая на звук тиканья невидимого бомбометателя. — Константин, — сказала она. — Идём. Начнём с тебя. Костя поднялся. Высокий, плотный, будто уже не школьник, а солдат. Он шёл к двери, как бы нехотя, но взгляд — острый, злой — метнул через класс, как кинжал. Он смотрел не на всех. Он смотрел на Серёжу. И Серёжа опустил голову ещё ниже. Сжался. Вжался в себя. Руки дрожали под партой. Хотелось стать маленьким, прозрачным, исчезнуть. Он чувствовал на себе этот взгляд, этот приговор. Урок продолжался, но для него он был как за стеклом. Звук голоса учителя, царапанье мела, даже стук дождя по подоконнику — всё стало глухим, будто мир погрузился в вату. Лишь в груди стучало: сейчас… потом… он подождёт… Когда прозвенел звонок, Серёжа не понял — вздрогнул от неожиданности. Учитель говорил о домашнем задании, но его голос уплывал, как далекая лодка. Все начали вставать, столы заскрипели, рюкзаки застегнулись. Серёжа встал последним, словно боялся потревожить что-то хрупкое. Он медленно вышел. Шёл по коридору, как по минному полю. Повсюду — шаги, взгляды, шёпот. Сердце глухо билось в горле. Он дошёл до туалета, распахнул дверь и шагнул внутрь. Тихо. Пусто. Только капанье воды из неисправного крана. Он кинул учебник на пол. Не потому что хотел — просто руки дрожали, пальцы не держали. Подошёл к раковине, повернул кран. Холодная струя ударила в ладони, стекла по запястьям. Он сжал руки, поднёс к лицу… и в тот же миг его резко дёрнули назад. — Урод. Голос Кости — хриплый, рваный, полон бешенства. Серёжа не успел ничего понять. Его спиной ударили об плитку стены, холодную, шершавую. Мир качнулся. — Это ты должен был сказать! Ты! — рыкнул Костя и занёс кулак. Но Серёжа не думал. Он бился не как храбрый — как загнанный. Он изогнулся и изо всех сил ударил Костю коленом между ног. Тот взвыл, согнулся. Серёжа рванул. Мимо умывальников, мимо старых, воняющих сыростью кабин. Вылетел в раздевалку, в которой гудел неон, где пахло грязными кедами и телесной тоской. Он знал одно: бежать. Пока не поздно. — Упустили?! Блять, я вас убью! Голос Кости — рваный, звериный. И следом — шаги. Тяжёлые, злые. Сергей повернул за угол — и замер. Они были вчетвером. Стояли, как забор. Он хотел проскользнуть, но всё уже было решено. Костя подбежал и ударил. Руки толкнули в грудь — Серёжа упал. — Это ты убил Тумана! Ты! И ты за это ответишь! Кулак, грязный, с обломанным ногтем, опустился на его щеку. Звук удара был резкий, как по дереву. Всё закружилось. Крики сливались в вой: — Бей его! Бей сильнее! Костя схватил палку. Длинную, с шершавым краем. Глаза его горели — как у пьяного на костре. — Костя, хватит! Рома. Он стоял у двери, маленький, как тень. Но в голосе — твердость. Любовь. Отчаяние. Костя кинулся к нему. Схватил, оттолкнул, будто муху. — Прочь! Не лезь! И Серёжа не думал. Он рванулся, вскочил, выскочил за дверь. Удар плечом о косяк — неважно. Он мчался. Лестница — пролетел, как ветер. Дверь — распахнул, как в кино. На улице был вечер. Ветер пронизывал насквозь. Куртка нараспашку, шнурки болтаются, но он не остановился. Ни на секунду. Впереди — лес. Темный, как забытая комната. И он бежал туда. Шаг. Ещё. Сердце рвётся из груди. Грудь хрипит. Ноги заплетаются. Слёзы замерзают на щеках, как иней. Может быть, он хотел заблудиться. Может, он хотел умереть. А может… он просто больше не хотел, чтобы его били.