Самая опасная болезнь в мире — любовь.

Лес дышал. Он не просто стоял, не просто шумел — он жил. С каждой рябью на листьях, с каждым вздохом ветра между соснами он разговаривал — шептал, пел, иногда почти рыдал. Воздух был прохладный, пронзительно свежий, с терпким ароматом мха, земли и чего-то хвойно-смолистого. Когда я шла по влажной земле, каждый шаг отдавался в теле глухой, пульсирующей болью — в животе тянуло, будто внутри медленно, не торопясь, кто-то вытягивал нити, и каждая нитка была нервом. Я держала ладонь на шве сквозь тонкую ткань больничной сорочки, будто могла унять боль прикосновением. Хлипкие кеды набирали влагу из мягкой, чуть пружинистой подстилки из опавших иголок, а ноги всё равно шагали. Я была вырвана из белоснежного оцепенения больничных стен, где пахло тошнотворно сладкой хлоркой и где за каждым углом дышала смерть. Но тут… тут лес дышал иначе. Не как больница. И это уже было счастьем. Я достала сигарету, слегка дрожащими пальцами прижала её к губам и щёлкнула зажигалкой. Огонёк зашипел от влажности, но пламя вспыхнуло, и вот уже первый глоток дыма прокатился по горлу — крепкий, дерущий, но такой родной. Легкие у меня были живее всех живых. Ирония. Рак у меня поджелудочной. Не лёгких. Так что, к чёрту всё — курю. Сделала затяжку, запрокинула голову к мутному небу, где свинцовые тучи лежали друг на друге тяжёлыми слоями. Глаза прикрылись, и я ловила музыку ветра. Он гулял меж верхушек, хлопал капюшоном и трепал мокрые волосы на висках. И всё равно было хорошо. Я подумала о Роме. Его глаза, цвета прелых осенних листьев, всегда чуть прищурены, как будто он что-то понимает, чего не скажет. Мы много говорили. О смерти. О жизни после неё. О том, как тяжело умирать, когда тебе хочется жить. Но он так и не рассказал, как сам сюда попал. Сколько у него осталось. В его молчании было больше честности, чем во всей палате врачей. Я шла дальше, сквозь кустарник и влажные заросли, раздвигая ветви ладонями. Под ногами захлюпал крошечный ручей, и я пересекла его, соскальзывая на камушках. Потом — туман. Он словно выполз из-под земли: молочно-серый, плотный, с запахом прелости и чего-то старого, мшистого. И в нём — дом. Настоящий, обшарпанный, как из плохого фильма ужасов. Сломанные перила на веранде, доски — выцветшие, сырость ползёт по ним пятнами. Окна тёмные. Как глаза у мертвеца. С неба хлынул дождь. Не капли, а поток. Словно прорвало небо. Ветер завыл, сорвав с меня капюшон. Я схватилась за него, прикрывая лицо рукой и побежала — насквозь мокрая — к веранде. Ступеньки скользкие. Сердце колотится. Дверь передо мной. Стучу кулаком, громко, почти в отчаянии. — Эй! Есть кто?! Мне надо переждать! — крик почти срывается с голоса. Молчание. Потом — движение. Скрип. Дверь чуть приоткрылась, и тут же — хлоп — снова захлопнулась. Я застыла. Стою под ливнем, волосы прилипли к вискам, рубашка тяжелая, вода течёт по лицу. Дверь снова — скрип. Чуть приоткрыта. Он впустил меня. Смуглое лицо, упрятанное под завесой тёмно-русых волос. Опущенный взгляд. Я быстро вошла, отбросив с плеч струи дождя. Он молча отступил к стене и сгорбился, словно хотел слиться с ней. — Я не заразная, — выдавила я, отряхиваясь, — просто… больничная рубашка. Понимаешь? Он не ответил. Лишь продолжал смотреть исподлобья, с тревогой и, может, лёгким ужасом. А у него глаза… зелёные, лесные, как густая трава в зарослях. Ничего не сказал, но не выгнал. Уже хорошо. Дом внутри был… живой. Не уютный — нет. Но тёплый. Запах дерева, запылённый текстиль, сгорающее в печи дерево — треск, редкие хлопки, как будто кто-то шепчет в углях. Комната тусклая, с желтоватым светом. Диван, клетчатый плед, стол, шкаф — всё чуть перекошено, всё не новое, но целое. И чисто. Почему-то это тронуло. Он пошёл за шторку. Я вытерлась найденным полотенцем, сбросила тяжёлую толстовку и повесила её над печкой. Промокла насквозь. Даже бельё — всё. Сняв сорочку, вешаю её рядом, как в замедленном сне. Дыхание ровное. Он за шторкой. Не шумит. Значит, не смотрит. Под одеялом было тепло. Приятно. Наконец-то. Мокрая кожа холодила простыню, но изнутри всё тянуло — усталость, боль. Я закрыла глаза. Просто дышала. Просто… жила. — Спокойной ночи, — сказала я в темноту. Просто потому что хотелось, чтобы хоть кто-то услышал это от меня. Хоть кто-то. Печь потрескивала. Дождь шептал на стекле. Шаги за шторкой замерли. И впервые за долгое время я не думала о раке. Я думала о том, кто за стенкой. Кто не выгнал. Кто дал одеяло. И как же странно — в этом доме, в этом дожде, с раной на животе и сигаретным привкусом во рту — впервые я почувствовала, что жива.