Самая опасная болезнь в мире — любовь.

Мне приснилось, что я здорова. Не просто в порядке — а как будто внутри меня не было ни одного осколка. Я шла босиком по сухой, теплой траве, рядом смеялись мои школьные друзья, а в руке я держала ладонь того, кого любила — крепкую, родную, с чуть обветренными пальцами. Мы шли, не спеша, и солнце падало на его ресницы, делая глаза теплее самого лета. Он смотрел на меня так, будто я была центром вселенной. И в этом взгляде не было ни боли, ни шрамов, ни пустоты. Только покой. Только я. Сладко потянувшись, я открыла глаза. Комната была полутемной, воздух — влажный и чистый, пахнущий деревом, золой и чем-то невысказанно уютным. Я впервые за долгое время проснулась без чувства, что внутри всё гудит от боли. Наверное, всё дело в лесной тишине и том, что одежда, еще чуть влажная, сушилась над печкой. Я лежала под теплым, тяжёлым одеялом, кожа теплая, волосы растрепались по подушке. Было… по-настоящему хорошо. С тихим скрипом отворилась дверь. И в проеме появился он — хозяин этого деревянного убежища. В руках охапка дров, на щеках румянец от прохлады, на шее темный шарф, пахнущий лесом и дымом. Он двигался осторожно, почти на цыпочках, будто боялся разбудить меня. Неуверенно бросил взгляд в мою сторону. Я закрыла глаза, прикинулась спящей. Но через узкую щель между ресницами продолжала наблюдать. Он опустился у печи, откинул с глаз прядь и, морща лоб, начал аккуратно подкладывать поленья. Свет из щели топки оживил контуры его лица — мягкая тень под скулами, усталость во взгляде, тепло в движениях. Кожа казалась матовой, будто фарфоровой. В груди у меня сжалось. Мне вдруг до невозможности захотелось коснуться его. Хотя бы слегка, краешком пальцев. Неожиданно, громко, в животе заурчало. Я резко приподнялась. Почувствовала, как одеяло соскальзывает, обнажая плечо. Осознала, что почти голая. Одежда — моя единственная защита — висела над печкой, впитав запах дыма и сырости. От этого мне стало вдвойне неловко. — Можешь… подать мне бюстгальтер? — мой голос прозвучал тонко, растерянно, почти детски. Он замер, поднял взгляд. На мгновение мы встретились глазами — в его зрачках отразился огонь. Потом он оторвался от пола, поднял голову к веревке, снял мои вещи и молча подал. Его пальцы были тёплыми. Движения — бережными. Он не сказал ни слова. — Спасибо, — прошептала я и отвернулась, поспешно застегивая замочки на спине. Надела сорочку, натянула толстовку. Он не подглядывал. Даже не повернулся. Либо воспитанный, либо ему всё равно. Я не знала, что хуже. Он продолжал ворошить угли, как будто ничего не произошло. Спокойно, размеренно. Я села, наблюдая за ним. Хотелось сказать что-то простое, человечное. Разрядить тишину. — Я Карина, — сказала я тихо, будто боялась спугнуть покой. Он вздрогнул, выпрямился, отступил на шаг. Не испугался — просто замкнулся. Смотрел на меня долго, будто разгадывал. — Карина… — пробормотал. — Кариша. Его голос — низкий, шершавый, будто по коре дерева провели пальцами. Заставил мое сердце сжаться. Он облизал губы, но снова замолчал. — Меня должны были назвать как мальчика. Родители ждали сына, — выдохнула я. — Но родилась я. Бабушка сказала: «будет Карина». А я это имя терпеть не могу. Он посмотрел так, будто сомневался в моей адекватности. Я лишь вздохнула, надела капюшон и пошла обратно к дивану, на ходу сбрасывая напряжение. — А тебя как зовут? — не выдержала. Хотелось знать. Хотелось называть его по имени, не просто «тот парень с печкой». Он порезал мясо, отбросил остатки, протер нож. — Сергей. Я тут же расправила плечи. Он всё же сказал. Маленькая победа. Подошла ближе, оглядела комнату. На стене — старый плакат, чуть потрёпанный по краям. — Это что за группа? Молчание. Я снова опустилась на стул рядом, подперев щеку рукой. Он ел, а потом вдруг перевел взгляд — не на меня, а на телефон с наушниками, лежащий у меня под рукой. — Это я вчера слушала, — сказала с улыбкой. — Хочешь? Он протянул руку. Молча. Просто раскрыл ладонь. — В обмен на еду, — добавил. И протянул мне тарелку. Его жесты были прямыми, немного грубоватыми, но в этом было что-то искреннее. Он взял наушники, начал в них разбираться. Смешно, как они терялись в его руках. Я попробовала еду. Горячее, ароматное мясо. Необычно, но вкусно. Я закрыла глаза от удовольствия. — Очень вкусно. Это курица? — спросила с набитым ртом. Он не услышал. Или проигнорировал. Я наклонилась ближе, почти касаясь его плеча. — Это курица? Он моргнул, поднял брови. — Индейка, — отозвался, нахмурившись. Я удивилась. Он продолжал слушать. В его глазах было что-то… настоящее. Когда он снял наушники, я спросила: — Понравилось? Он кивнул. Почти незаметно. Но я заметила. — Это «Грот». У меня есть все их песни. Они о настоящем. О жизни. Заставляют думать. И вдруг — впервые — он посмотрел мне в глаза. Не просто глянул. А задержался. Долго. — А есть ещё такие? — спросил. Моё сердце выдало легкий скачок. Я улыбнулась — открыто, широко, как, кажется, не улыбалась уже много месяцев. Я встала. Натянула сапоги, взяла тарелку и вышла во двор. Прохладный воздух будто обнял меня. Туман рассеялся. Открылись деревья, тропинки, изба — не укрытая, а живая, настоящая. Он стоял на крыльце, скрестив руки, молчаливый. — Расскажешь мне о себе? Он отвел взгляд. Ещё сильнее сжал руки, будто хотел закрыться. — Ты лесник? Давно здесь? — Несколько лет. — Тебе здесь нравится? Неловко. Глупый вопрос. Он промолчал. Я пошла дальше, обошла дом, увидела туши — свежие, только снятые. Мороз по коже. — Вау… И он… улыбнулся. Честно, тихо. Словно что-то внутри него растаяло. Я не могла отвести взгляд. Это была одна из тех улыбок, которые остаются с тобой надолго. — А здесь есть другие животные? Он молчал. Я поставила тарелку на перила. — Спасибо за завтрак, Сергей. Здесь можно где-нибудь поплавать? Он посмотрел на меня странно. Словно не хотел, чтобы я уходила. — Иди туда, потом налево. Тропинка к реке. Я едва уловила слова. Засмотрелась. Заслушалась. Этот голос. — Спасибо, Сергей. За всё. — Пожалуйста. Он кивнул. И смотрел. Долго. Я не выдержала и отвернулась, направившись по тропинке. Но знала точно: я вернусь. Чтобы снова сесть у этой печки. Попробовать его еду. И просто… Послушать. Потому что, может быть, пока я слушаю — я ещё жива.