Самая опасная болезнь в мире — любовь.

Я ушла совсем тихо, едва дыша, как будто боялась разбудить сам рассвет. За окном лениво ползли первые бледно-розовые лучи солнца, нежно касаясь верхушек сосен, которые стояли молчаливыми стражами ночи. Воздух был прохладным и свежим, пахло влажной хвоей и сырой землёй, капли росы сверкающим бисером разбегались по траве. Мои пальцы скользнули по его спутанным из-за сна тёмно-каштановым волосам — они были немного влажными, немного неукротимыми, как лес после ночного дождя. Я аккуратно убрала пряди назад, губы едва коснулись кожи над правой бровью — лёгкое прикосновение, как тайный шёпот, как обещание, которое останется между нами. Глубоко вдохнула, чувствуя запах его кожи — чуть сладковатый, с лёгкой горчинкой сосновой смолы. Поджала губы и нежно накрыла его тело одеялом — тем самым, что он дал мне в первую ночь, словно мост между нашими мирами. Руками провела по ткани, приглаживая её, словно стараясь передать тепло и заботу, чтобы ему было уютнее, теплее, безопаснее. Встала, запахнула на себя его куртку — тяжёлую, но пропитанную лесом, дождём и воспоминаниями. Резиновые сапоги тихо плескали в луже на пороге, а волосы я собрала в небрежный пучок, чтобы не мешали и не путались в ветру. Ещё раз взглянула на его спящего силуэт — ровные, медленные вдохи, расслабленные мышцы, мир, который так хрупок. И вышла в новый день. Выйдя на улицу, почувствовала, как лес словно вздыхает вместе со мной — птицы начали пробуждаться, где-то высоко пронзительно закричал дятел, ветер играл листвой, шурша и шепча свои тайны. Я знала, что, если бы он посмотрел на меня сейчас, я бы осталась — не смогла бы уйти, растворилась бы здесь, в этом лесу, в этих тенях и запахах, в этом коротком, но настоящем счастье. Сквозь переплетение ветвей мелькали силуэты домов — серые, молчаливые, с темными окнами, которые смотрели на меня чужими глазами. Я шагала к знакомой поляне — там, где ещё пару дней назад мы с Ромой разговаривали, делились надеждами, страхами. Стояла, нахмурив брови, словно пытаясь впитать всю тишину и свет. Затем пошла к больнице, щурясь от яркого солнца, которое жгло глаза и заставляло морщиться. Внутри было прохладно и стерильно — запахи антисептиков, свежего пластика и бумаги смешивались с приглушёнными голосами и биением приборов. Поднялась на свой этаж, а перед палатой руки сжались на холодной металлической ручке двери. Резко замерла, словно ударил острый крик. — Карина! — голос мамы прорезал тишину, резкий, полный тревоги и боли. Я сразу поняла — беда. Слёзы в её глазах, запавшие от бессонных ночей, мешки под глазами, глубокие морщины, сжатые кулаки — не от злости, а от страшной заботы, которую она не умеет иначе выразить. — Мам… — прошептала я, не находя слов. — Сестра! — крикнула она устало, будто уже не было сил на борьбу. — Позовите доктора! Моя блудная дочь вернулась! Я была готова к скандалу, к упрёкам, к боли. Но вместо этого меня тут же повели в приёмное отделение, где медсёстры взяли кровь, измерили давление — холодные руки касались кожи, и всё казалось таким чужим и одновременно необходимым. Сестра помогла принять душ — я почти не нуждалась, но позволила, потому что это было как ритуал очищения, попытка смыть тёмные тени последних дней. Одетая в чистую одежду, забралась в кровать, и тут же ко мне подлетели две сестры — подключали аппараты, снова вводили иглы в вены. Доктор улыбался мне — улыбка была мягкой, но за ней таилась тревога. Мама стояла рядом, молчаливая и тяжёлая, скрестив руки на груди, словно пытаясь удержать весь мир. Через десять минут в палату вошёл полицейский — мужчина с серьезным лицом и холодными вопросами. Я отвечала, кивала, стараясь не смотреть в глаза, пряча в них мольбу — не трогать Серёжу, не делать ему больно. Мама почувствовала это, и сжалившись, тихо сказала: — Можно уже закончить допрос? Ей нужен отдых. Я посмотрела на неё с благодарностью — только она могла понять. — Ещё один вопрос, — мужчина настоял. Я устало мотнула головой, сердито сжав простынь в кулак. Прибор зазвучал громче, и сестра поспешила нажать на панель, чтобы успокоить. — В лесу видели парня, лет девятнадцати-двадцати. Он там живёт. Ты с ним сталкивалась? Я резко покачала головой — жидкость капала в вену, повязка слегка мокла. Сердце колотилось, но я не сказала ни слова. — Ты уверена? — Я всё уже рассказала, — спокойно, но с усталостью в голосе.

***

— Ты нашла его, — прошептал Рома, когда вошёл. Глаза его были пылающими, но не тем добрым огнём, что раньше. Это был гнев и боль. — Ты хоть знаешь, кто он? Он бросил меня! Сбежал! — Он не виноват, — попыталась объяснить я, но слова путались в горле. — А кто виноват?! — взревел он, схватив моё запястье с такой силой, что костяшки побелели. — Я твой друг! Я хочу тебя защищать… — его голос смягчился, и он добавил тихо, но отчаянно: — Я люблю тебя. Я вырвала руку, отступая назад, сердце колотилось как бешеное. — Отойди! Дверь в палату резко распахнулась, и Рома выскочил, едва не уронив тарелку с едой, которую держала мама. — Ты в порядке? — мама подошла ко мне, глаза её блестели от слёз и усталости. Я закрыла глаза, усталая, раздавленная — желание сбежать охватило меня сильнее, чем когда-либо.