Самая опасная болезнь в мире — любовь.

Человек, к которому я так крепко привязалась, сейчас далеко — в нескольких километрах отсюда, в тишине и безмолвии леса. А Рома? Чертов Рома… Его слова всё ещё гремят в голове, как раскат грома: «Я тебя люблю». Мне кажется, это какая-то дикая шутка судьбы — он всегда был для меня как брат, как лучший друг, и теперь… словно кто-то сорвал с моей души крышу. Вдруг раздаётся резкий, пронзительный голос — с улицы, яростный и полный отчаяния: — Она врет! Она его видела! Сердце выскакивает из груди. Я вскакиваю с кровати, отбрасываю одеяло, и ладони вжимают жалюзи, разбивая тугие полосы света на стенах. За окном жизнь кипит — холодный воздух ночи сжимает грудь, смешиваясь с запахом мокрой земли и тревогой. — Найдите его! — кричит Рома, голос рвётся, будто вырваться наружу хочет вместе с болью и злостью. Полицейский спокойно, словно в свой выходной день, идёт к машине, открывает дверь, будто это всего лишь скучный рутинный день. — Мы расследовали дело об исчезновении твоей подруги. Она вернулась, говорить больше не о чем. Но тот не унимается. Он хватает за форму мужчину и трясёт, как будто пытается вытрясти из него правду и одновременно свою ярость. — Вы не понимаете! Он убил собаку! Он всё портит! Он сбежал из детского дома! Внезапно раздаётся женский крик: — Роман! Двери распахиваются — на улицу выбегают доктор и две медсестры, лица напряжены, движения быстрые, без лишних слов. — Он же ненормальный! — Рома, успокойся! — пытаются его удержать. Но он упирается, глаза горят безумием. Полицейский помогает схватить вторую руку, медсёстры подбегают ближе, вводят иглу в вену. Время будто замедляется, и вот уже через несколько секунд Рома словно растворяется в их объятиях — тело расслабляется, глаза закрываются, и он уходит в полусон. На улицу выходит медбрат, осторожно берёт парня на руки и уносит в отделение. Доктор тяжело вздыхает и возвращается внутрь. Переполох постепенно утихает. Я резко выдыхаю, ладони прижимаю к лицу, пытаясь заглушить дикий вихрь эмоций внутри. — Спокойно, Карина, всё будет хорошо», — шепчу я себе. — Спокойно. Позже поговорим с Ромой, когда он придёт в себя. Не плачь. Не позволяй страху взять верх. Минуты тянутся как часы. Наконец я снова залезаю в кровать, плотно закутываюсь в одеяло, стараясь спрятаться от всего мира. В комнате теперь пахнет успокаивающим запахом чистого постельного белья и слабым ароматом маминых духов, которые тихо кружатся в воздухе. Мама тихо заходит, но я делаю вид, что сплю — не хочу слышать вопросы, не хочу отвечать. Знаю, что она спросит про Рому, и я не готова говорить. Молчу, глушу в себе бурю, стараюсь дышать ровно. Внешне — тишина. Внутри — война.

***

К вечеру усталость опустилась на меня тяжёлым покрывалом, и, наконец, я погрузилась в долгожданный сон. За окном дождь начинал свой привычный танец — капли ритмично барабанили по стеклам, то усиливаясь, то затихая, пока постепенно не превратились в настоящий ливень, словно небеса решили выплеснуть всю накопленную печаль и тревогу. Этот монотонный звук, этот холодный свежий воздух, просачивавшийся сквозь щели, казался мне чем-то родным — мелодией очищения и надежды. Вдруг сквозь тёмную тишину раздался скрип двери, едва слышный щелчок — мама выходила из комнаты, не захлопнув дверь до конца. Слышалось, как её шаги осторожно удаляются, потом тихие слова, наполненные трепетом и усталостью. — У меня новости… — голос дрожал, словно балансируя на грани между надеждой и страхом. — Не хочу давать ложных надежд, но… за последние два дня её состояние улучшилось. Крайне улучшилось. Вздох — глубокий, освобождающий, но в нем пряталась неукротимая тревога. И всхлип, пронзительный и настоящий, будто сердце матери ломалось и собиралось вновь. — О, Боже… — шептала мама, голос её трещал от эмоций, — это неожиданно… совершенно неожиданно. — Есть признаки ремиссии, несмотря на её приключения, — доктор говорил тихо, словно боясь нарушить хрупкий покой, но каждое его слово впивалось в мои сознание, как луч света в темноте. — Это чудесная новость, доктор, — голос мамы звучал с трепетом и облегчением, в нём впервые за долгое время появилось тепло. — Утром мы обследуем её ещё раз, — прозвучало уверенно, но осторожно. После этих слов мир вокруг растворился, словно я снова погружалась в мягкий, тёплый океан сна. Сердце билось чуть спокойнее, и даже шум дождя стал казаться мелодией надежды — зыбкой, хрупкой, но настоящей.

***

Тонкий, почти неслышный голос Сережи нежно ворочался в самом центре моего сна, словно теплый ветерок, что осторожно разгонял туман в голове. — Карина… Карина… Он звонил прямо в сердце, и я не хотела уходить из этого мира, где его глаза светились искренней радостью, а губы расплывались в нежной улыбке. Сон был мягким, как шелк, и так хрупок, что я боялась проснуться. Но потом кто-то тронул меня за плечо — лёгкое, настойчивое касание, будто хотело разбудить не тело, а душу. Я приоткрыла веки и застыла. Передо мной — он. Вся его фигура была окутана каплями дождя, словно лесной дух, пришедший из тумана. Локоны прилипли к лбу влажными прядями, а зелёные глаза сияли, как звёзды на ночном небе, искрясь золотыми крапинками. — Сережа… — едва слышно прошептала я, будто произнося молитву. Его улыбка расширилась, и в ней была та самая теплая сила, что могла растопить лед внутри меня. Я не выдержала и, словно птица, которая только что обрела крылья, поднялась, тянущая к нему руки. Моё сердце бешено стучало, и пальцы сжимали мокрую футболку, чувствуя под ладонями каждый сантиметр его влажной кожи. — Привет, — тихо прошептал он, склоняясь, и я вдохнула его запах — смеси ночной прохлады, лесного мха и чего-то едва уловимого, что принадлежало только мне. — Как ты меня нашёл? Почему здесь? — голос дрожал от смеси радости и тревоги. — Просто хотел увидеть тебя, — ответил он, и его глаза горели теплом. Я улыбалась, качая головой, но улыбка медленно исчезала, уступая место воспоминаниям и боли. — Прости, что не попрощалась… — слова рвались из горла, и я ловила их между вздохами. — Я не хотела, чтобы ты видел, как я умираю… Тебе там не место. Он осторожно взял моё лицо в ладони, мягко приподнял его, заставляя встретиться взглядом. — Я не знаю, где моё место, Карин. Но я просто хотел быть рядом. Хотя… я не могу остаться здесь. Наши лбы встретились в тихом, почти священном соприкосновении, и за окном капли дождя упорно барабанили по железному подоконнику, создавая мерный ритм — пульс ночи и наших сердец. Его дыхание едва касалось моей кожи, а тихий смех прорывался сквозь поцелуи в ладони, отдаваясь эхом надежды. — Останься со мной, — едва слышно попросила я, дрожа от желания. Он кивнул, и мы, словно два заблудших путника, нашли друг в друге убежище. Я устроилась на боку, и он лег рядом, обнимая меня трепетно — так, как обнимал вчера вечером, так, как будто боялся, что меня может унести ветер. Его пальцы скользили по моей щеке, затем задержались на ней, впитывая взглядом каждую частичку, каждую трещинку боли и света, что была во мне. Я закрыла глаза, почувствовав, как внутри всё начинает дрожать, и, не в силах сдержать волну эмоций, коснулась его губ языком, едва ощущая их влажность. — Сережа… — прошептала, и он ответил, прижимаясь сильнее, позволяя жару пронести по телу. Наши губы слились в пылком поцелуе, влажном и горячем, будто они — последний огонь на земле. Мои руки дергали мокрую ткань футболки, и он помогал, расстегивая застежки, освобождая друг друга от оков. Я почувствовала его ладони, нежно сжимающие мои плечи, провожающие по спине, и сердце бешено колотилось в груди, словно хотело вырваться навстречу к нему. — Пожалуйста… — выдохнула, — не останавливайся. Дрожь пробежала по телу, и я крепче вцепилась в простынь, а другая рука сжалась в пучок в его волосах. Он двигался медленно, осторожно, словно боясь разрушить этот тонкий хрупкий мир, что мы построили. Его поцелуи оставляли следы — горячие, живые, как клеймо на моей коже. Моё дыхание сбивалось, и сердце трепетало от того, что казалось невозможным — быть здесь, с ним, живой и настоящей, в этом единственном, бесконечном мгновении. Он шептал мне слова, которые я не всегда могла услышать, но чувствовала каждой клеточкой. — … так сильно, Кариша… так сильно. Я закрыла глаза, позволяя эмоциям вырваться наружу, и обняла его лицо, словно боясь потерять. В тот момент я знала — больше никого не смогу полюбить так, как его. Он прижался ко мне, укрыл нас одеялом, и я уткнулась носом в его ключицу, впитывая аромат леса, который жил в его коже — свежий, терпкий, полный жизни. И под шум дождя, под ритм его ровного дыхания, я погружалась в сон — спокойная, уставшая, но наконец живущая.