Стальной Алхимик: Возрождение

Их существование. Прямо здесь и прямо сейчас. Оно делало его, казалось, и самым счастливым и самым несчастным человеком одновременно. И без того ослабевшее сердце будто каждый раз останавливалось, когда зоркая пара глаз улавливала лица тех людей, которых он никогда больше и не надеялся увидеть. Эдвард в каждую такую секунду был безмерно счастлив, ощущая, как мягкое тепло даже от простого их присутствия разливается из его руки по всему больному телу. Но в тоже время он ужасно боялся. Боялся, что это всего лишь сон, иллюзия или галлюцинация. Что всё вокруг может пропасть во мгновение ока, и он снова останется один в чёрной, как смоль, камере, где воздух пропитан запахом гнили и тухлой воды, а кислорода столь мало, что, кажется, само его существование готово встать под вопрос. Эд смаргивает это наваждение, созданное мгновение назад его искалеченным за два года разумом, и вновь видит знакомое, хотя и немного изменившееся лицо Мустанга, который с умным видом вещает ему про изменения в Аместрисе за последнее время. Он знал, что тяжело было не только ему одному, но факт его нахождения здесь и самого настоящего разговора с ними всё ещё с трудом укладывался у него в голове. Реальность казалась причудливой и совершенно новой, хотя таковой и не являлась. Такой, словно была воплощением всех его самых сокровенных желаний за последнее время. Хорошо… И опять голос генерал-лейтенанта вырвал его из навязчивых мыслей. — Технологий стало очень много, порой даже думаю, что это уже слишком. — Ты слишком стар, не успеваешь поспевать за новым. Спорю, ты даже не можешь печатать со скоростью больше двух символов в минуту! — Эдвард дразнил своего начальника, а тот в глубине души не мог на это злиться и мысленно улыбался, ведь он так скучал по глупым замечаниям этой фасолины. — Он научился хорошо печатать, пока писал отчёты, но в Интернете до сих пор ориентируется довольно слабо, — вставила Хоукай, после чего Мустанг бросил на неё острый, как бритва, взгляд, выражающий далеко не благодарность за открытие правды. — Как я и думал. Это было ожидаемо, старичок-полковник! — задорно воскликнул Эд, поддразнивая своего начальника ещё больше. О, как же он наслаждался этим состоянием, никакие слова передать не смогут! — Я не полковник, — не особо активно пытался сопротивляться Рой. — Новое звание говорить слишком долго, — Элрик ещё немного пожаловался, а потом сменил тему. — У меня, конечно, не было абсолютно свободного доступа туда, пока я был здесь, но по сути плаваю, как рыба в воде. — Что ты, что Ал… Одинаковые, вы приспосабливаетесь ко всему слишком быстро, — добавил Мустанг, устало прикладывая руку ко лбу. Атмосфера в комнате переменилась с упоминанием младшего Элрика. Эдвард слабо сгорбился и опустил глаза, с интересом принимаясь разглядывать свои покрытые шрамами руки. Он был напуган, но ждал этого момента с нетерпением. — Когда Ал должен приехать? — он обратился к быстро понявшему свою грандиозную ошибку брюнету. — Ну… — Рой не был уверен в ответе, ему так и не сообщили рейс Альфонса, поэтому он озвучил неоднозначный ответ. — Самое раннее, что может быть, — сегодня ближе к вечеру. — А позднее? — в голосе Эда ощущалась угасающая надежда. — Послезавтра, — не было смысла лгать сейчас, поэтому он выдал правду как есть. Эдвард тяжело вздохнул и откинулся назад на спинку кровати. Это было слишком долго, ожидание было невыносимо для него, и Мустанг это знал, поэтому решил продолжить разговор, перепрыгнув на другую тему. — Ты так и не объяснил, что случилось с твоей ногой, — это был не самый лучший из его вариантов, но вполне подходящий в данный момент. — Это определённо можно назвать дерьмом. Ублюдки сняли её сразу после моей отключки и, я так думаю, уничтожили. Ну а какой смысл её вообще оставлять? Чтобы у меня была возможность сбежать? На время, пока я должен был работать, какой-то хрен делал мне её желеобразное подобие, которое было чертовски отвратительным в использовании! Уже здесь в больнице у меня в порте началось заражение, и врачи его вроде как убрали, но при этом половина прикреплённых нервов оторвалась, и протез, который мне сделали здесь, не лучше палки. Я не могу им никак управлять, а попытки причиняют только лишь сильную боль. Только мастер автоброни может это исправить… И тут Мустанг понял, что угодил в то же болото, которого так хотел избежать сменой разговора. — А Уинри?.. Когда она сможет быть здесь? — В любом случае позже Альфонса. Ей сначала должны оформить пропуск через границу, — на выдохе ответил старший офицер. В этой ситуации он не мог ничего сделать. Пока единственное, что мог Эдвард, — это ждать. Эд обречённо закрыл глаза и положил левую руку на вновь раскрасневшуюся кожу у порта. Ему это все очень не нравилось. Ко всему прочему ещё и добавлялась постепенно увеличивающаяся тупая боль на конце обрубленной конечности. Его сердце ныло от тоски по его горячо любимой Уинри и болело от нескончаемого ожидания до приезда дорогого брата. Мустанг это понимал, поэтому, опять взглянув на лицо живого-не-мертвеца, сделал пару коротких шагов и положил большую ладонь, на которой не было его обычной перчатки, на плечо Эдварда в больничной сорочке. А тот, хоть и силой сдержал себя от нервного вздрагивания, был рад ощущению тёплого прикосновения. Он слабо улыбнулся и посмотрел на Роя, намереваясь что-то сказать, но неожиданный стук в дверь палаты не позволил этого сделать. — Мистер Элрик, — мужчина в форме местных полицейских открыл дверь и заглянул вовнутрь. И опять прозвучало это обращение, от которого Эдвард хотел мысленно негодующе фыркнуть. Как только люди здесь узнали о его личности, отношение окружающих кардинально поменялось. Все стали общаться с ним чересчур вежливо, хотя страх перед его персоной, казалось, только возрос в несколько раз. Что ж, что правда, то правда. Теперь он уже не простой, но пугающий аместриец, а сильный, уважаемый и крайне высокопоставленный военный с чином полковника. Но вот только, при каждом упоминании этого «обращения» в голове Эда всплывали мысли о его брате, носящем идентичную фамилию, а потом и о матери, после неудачной трансмутации которой остались лишь странные полуживые человеческие части, напоминающие ему о существах, создаваемых самим Эдвардом в отвратительных подземных лабораториях каких-то несколько недель назад. Всё становилось только сложнее. — Что ещё? — пробурчал Эд, быстро переходя на японский. Среди всех присутствующих в комнате только он и этот сильно мешающийся довольно личному разговору полицейский говорили на этом языке. Мустанг, например, выучил только приветствие, а майор Хоукай и вовсе ничего не знала. Остальные члены команды Мустанга, вышедшие из палаты всего несколько минут назад, также ничего в нём не смыслили, хотя и были отличными знатоками их местных языков, с так называемого «Затерянного континента». — К Вам пришёл посетитель. — Впустите. Первой частью входящего, что показалась в проходе, была голова, а точнее светлая блондинистая шевелюра, не узнать которую в следующую секунду Эдвард просто не мог. Она была всего на пару тонов темнее и во много раз короче, но с таким же ярким золотистым отливом, хоть и чуть более слабым. Губы непроизвольно разомкнулись в попытке произнести имя, но ни единого звука не сумело вылететь из его рта. Две пары глаз, сияющих, как горы золотых драгоценностей, встретились, и братья больше не могли оторвать взгляды, пылающие надеждой, безграничным счастьем и печалью, что готовы были затопить всю округу, вырвавшись наружу с быстро скапливающимися солёными слезами. — Братик… — слабо и с надрывом прозвучал мягкий, такой знакомый голос, который, казалось, мог только лишь сниться Эдварду каждую ночь во снах, наполненных его мечтаниями. — Живой. Солёные капли фонтаном брызнули из ярких, бездонных глаз Альфонса, который даже нисколечки не пытался их сдержать, и на подгибающихся ногах бросился вперёд в раскрытие руки своего живого брата, утыкаясь ему в плечо. Слёзы ручьём стекали по раскрасневшемуся лицу и беспощадно мочили белую ткань у его носа. Он чувствовал его дыхание, мог ощущать как рвано и быстро двигается грудная клетка Эдварда, который мягко обвил руками захлёбавающегося в своих эмоциях брата. Его лицо было спрятано за длинной чёлкой, прикрывающей тонкие мокрые дорожки, вырисовавшиеся на нём. — Ал… — прошептал Эд еле слышно, а Ал, услышав это слабое обращение, замер и резко изменил положение, отпрянув от брата и мокрыми от слез руками взяв его за лицо. Мужчина, впустивший Альфонса, неловко помялся и выскочил из комнаты, оставляя четверых аместрийцев без своего пристально взгляда. — Я знал! — кричал младший Элрик, сильно руками сжимая щёки старшего, пока самые настоящие реки текли у него из глаз. Одна из его ладоней аккуратно, словно боясь повредить, откинула золотую чёлку со лба и открыла покрасневшие океаны того же драгоценного, яркого цвета. — Я знал, что ты жив! Альфонс жадно вглядывался в каждую мелкую деталь на лице, его сердце колотилось, как бешенное, и будто собиралось выпрыгнуть из груди. — Я!.. Я не верил, что ты можешь вот так вот умереть… что ты можешь так нас оставить!.. — он замолчал, забирая себе последние секунды зрительного контакта прежде, чем отпустить свои руки с лица и крепко обхватить ими тело Эдварда. — Прости меня… я я не смог выбраться, я слишком слабо старался… — Эд смотрел на спину своего брата, прижавшегося к нему, как к последнему спасательному кругу посреди океана, и ничего не мог сделать. — Ты такой дурак! Как в этом может быть твоя вина!.. — Ал сжал его ещё сильнее. — Я не знаю… Действительно не знаю, но я так счастлив! Так счастлив, что могу снова тебя увидеть! — Эд опрокидывает свою голову на спину брата, медленно делая её все более и более мокрой. — Да, ты снова здесь… Кажется, что все это просто чёртов сон! — останавливаясь в своём эмоциональном выбросе, Эдвард заставляет себя подняться и рукавом ужасной больничной одежды вытереть всё, что успело вытечь из его глаз. — Знаешь, ты слишком сильно вырос, пока меня не было… Но я всё равно, как твой старший брат, не разрешаю тебе ругаться! — сначала он думал дать Алу подзатыльник и уже даже занёс руку, но не смог продолжить резкое движение, глядя на несчастное и одновременно очень радостное лицо брата, и просто мягко положил её на светлую макушку, ероша непослушные золотистые пряди. — Я скучал. — Я тоже, братик. *** Прошло ещё много времени, прежде чем братья Элрики смогли выплеснуть друг другу всё, что накопилось в них за два ужасно мучительных года разлуки. Они были безмерно счастливы, но не могли забыть ту цену, что им пришлось заплатить за эту встречу, и те испытания, которые, казалось, непробиваемыми стенами нескончаемо появлялись ни их пути всё это время. Это было тяжело, и бремя этой разлуки никогда не сможет исчезнуть из их памяти, оставшись там до самой смерти. Оно едким пятном впечаталось в их разумы, как огонь из самых ужасных за их нестоль долгую тяжёлую жизнь. Как кирпич, прижавший к мокрому бетону их обессилившие тела, который столько времени не желал даровать им свободу. И чёртовых тридцать минут назад их заразило, опьянило ворвавшееся смертоносной бурей чувство, словно весь груз, что день за днём давил на почти сломленные души, исчез, как мягко вспорхнувшая птичка, растворившаяся в угасающем закате, и, казалось, весь мир стал одной большой перьевой подушкой. Ровно такой, какой когда-то два маленьких мальчика много лет назад игрались в общей спальне на втором этаже уютного дома, который позже будет сожжен их собственными руками. Такой, которая после очередного меткого точного попадания по светящемуся весельем лицу порвется и в порыве паники будет криво и совсем не аккуратно восстановлена с помощью ещё детской невинной алхимии. Прошли годы, и маленьких невинных мальчиков больше не было, но разве это имело значение, если эти же самые радостные улыбки все ещё могли расцветать на тех же самых, хоть и знатно потрёпанных, истерзанных тенями прошлого лицах. Это было настоящее счастье, и никто не мог им в этом помешать. О тактично ушедших из палаты почти сразу же за полицейским Хоукай и Мустанге никто даже ни разу не вспомнил. А зачем вообще, если они сами уже ушли? *** — Братик, ты слишком худой, — с недовольством высказался Ал, чуть отойдя назад и разглядывая брата. Он больше не плакал, хотя явные следы последнего часа чистых эмоций скрыть было невозможно. Веки, прикрывавшие светлые глаза, что сейчас не переставали излучать искреннюю тревогу, немного опухли и всё ещё сохраняли небольшое покраснение в зоне, где заботливые руки Эдварда чаще всего стирали мелкие капризные капли, которые долгое время не желали заканчиваться. Первые полчаса, наверное, можно было назвать самыми сложными, но если спросить самих братьев, то ответ будет абсолютно противоположным. В начале ты просто без остановки захлёбываешься в каше, творящейся в спутанном сознании, а потом следующие 30 минут уходят на медленное и чересчур утомляющее осознание, во время которого Элрики продолжали молча держаться друг за друга, даже не создавая зрительного контакта. Потому что так надо. Потому что сейчас они нуждаются именно в этом и ни в чём больше. — Ну, знаешь, злодеи не предоставляли мне там шведский стол, — Эд говорит в своей обычной манере, которая давно знакома Альфонсу, грубо говоря, отшучиваясь или отмахиваясь от очевидной проблемы. Его брат печально опускает глаза, снова утыкаясь в свои идеально чистые кожаные ботинки, а Эдвард уже больше не может видеть на лице дорогого брата грусти, поэтому продолжает, как бы невзначай меняя тему: — Но тут, даже в этой чертовски скучной больнице, еда просто отменная. Я, конечно, всё ещё придерживаюсь какой-никакой дерьмовой диеты относительно некоторых продуктов, но свиные котлеты с рисом — это почти самое лучшее, что я ел за всю свою жизнь. Ты должен это попробовать! — Эд активно жестикулирует руками, а настроение его брата вновь приподнимается, и тот хихикает над забавным комментариями Элрика-старшего. — Обязательно, — он, до сих пор сдерживая смех, кивает головой. — А что тогда самое лучшее? — спрашивает с интересом Ал, а Эд с важным видом поднимает указательный палец в воздух и уверенно заявляет: — Яблочный пирог! — Ох… Я уверен, ты совсем скоро сможешь его вновь попробовать, — Ал мягко улыбается брату, кладя руку ему на плечо, и Эд слабо делает тоже самое в ответ. — Знаешь, — Альфонса посетила весьма неожиданная мысль, — ты сейчас очень похож на меня, когда я только вернулся из измерения Врат. — Нееет… — протягивает Эдвард. — Я всё-таки не был настолько тощим, как ты, даже в самом начале. Я был больше похож на человека, чем на кожу и кости, — Ал посмеялся над шуткой брата, но в то же время задумался: смогут ли они через время также шутить и про этот случай в будущем, как и про тот, что был пять лет назад? Он знает ответ. Определённо да. В их воспоминаниях всегда будет тень, оставленная там огромным множеством травмирующих событий их жизни, но она никогда не будет вечно тяготеть неподъёмным грузом и тянуть вниз, на дно. Это не в стиле Элриков. — В этот раз не будет нужды восстанавливаться целых полгода. Я очень усердно и много изучал рентандзюцу в Сине и смогу помочь как врач, — Альфонс на секунду замолчал, быстро что-то обдумывая, и почти сразу же продолжил. — С помощью него можно чувствовать людей, и я надеялся, что когда-нибудь так я смогу найти тебя, в конце концов, поэтому я им и занимался. — Ал, — Эд не смеётся, не осуждает, он просто зовёт его по имени, резко и неожиданно. Его взгляд серьёзен и утыкается в обеспокоенное лицо младшего брата. — Мустанг, должно быть, тебе уже об этом сказал, что моя алхимия вернулась, но есть ещё кое-что, что я ему не рассказывал. — Подожди… — Ал останавливает его в ещё большем смятении, чем был раньше. — Я ещё ничего такого не слышал. Как? Почему? Какой ценой? Рассказ получается до одури коротким, таким же, каким он его выплеснул на своего начальника сутки назад, и Альфонс, в полной мере осознавая его суть, немного замедленно кивнул. — Я понимаю теперь, зачем всё это было… — Тогда ты точно понимаешь, что я снова видел Истину и должен был заплатить цену, — золотые глаза Ала на секунду становятся полны паники, но потом он вновь берёт под контроль свои пугающие мысли и лишь немного дрожащим голосом спрашивает брата о ней. — Какова цена? Что ты заплатил на этот раз? Эд тяжело выдыхает и качает головой, а потом говорит: — Я ничего не платил. За меня заплатил этот урод-злодей, возомнивший себя чертовым богом. Имя ему Все За Одного, а причуда буквально заключается в краже других причуд, что по правде полное дерьмо, как и сам этот хрен. И говорю я это всё к тому, что пока что я не могу вернуться обратно в Аместрис. — Братик, я не понимаю… Почему?.. — Трое детей, героев, как они себя называют, спасли меня и вытащили моё полуживое тело из чёртовых подземелий. Этот ублюдок, Истина, сказал, что они избранные. Не только эти трое, конечно. Двадцать чёртовых детей, которым суждено уничтожить этого козла Все За Оного, и если я не помогу им, то все они в конце концов умрут и не смогут этого сделать. Ал прикрывает глаза, ему требуется минута, чтобы обдумать всю суть вываленной на него информации, а потом он снова их открывает и смотрит на Эдварда. — Есть же что-то ещё? Я прав?.. — Да, и опять ты прав… Прости, я ничего не могу поделать с этим, чувством, которое ощущаю в себе постоянно с того самого дня, как оказался лишён свободы. Я не могу это все так оставить, я хочу ему отомстить. — Что ж, — без доли промедления отвечает Ал, и Эдвард никогда себе не признается, что боится услышать ответ своего младшего брата. — Я всё ещё очень зол, поэтому, пожалуйста, сделай это ещё и от меня. Отомсти так, чтобы этот Все за одного точно запомнил урок на всю его оставшуюся недолгую жизнь, чтобы мне не было, о чём сожалеть, и сделай этих «избранных» самыми лучшими и готовыми для уничтожения этого бессовестного куска дерьма, потому что я действительно его ненавижу. О, Истина, как же Эд любит своего брата. *** — Ну что, похоже, маленький Ал-хи-мик сделал свой выбор, — сотни голосов, слившихся в один, приторно слащавый и довольный, разносится по бесконечно белому пространству. — Наконец-то. *** — Какого хрена ты здесь делаешь? — спрашивает Эдвард, с искренним удивлением смотря на угрюмого мужчину перед собой. — Потому что мне сказали делать это как минимум два раза в неделю, и, поверь мне, это далеко не мой добровольный выбор, — Айзава смотрит на молодого парня из-под своих длинных чёрных прядей, неаккуратно спадающих на лицо. — Не завидую твоей судьбе. — Это всё из-за тебя, — прямо и действительно угрюмо отвечает герой. — Не скажу. Ты первый пошёл со мной на контакт, — опровергает подобное заявление Эд. — Это потому что больше никто не собирался этого делать. — Тоже верно. Эд был именно таким человеком, бурным, взбалмошным и громким, с которым контактировать захотелось бы не каждому. Но как-то так получилось, что все, кто когда-либо окружали Шоту всегда подходили под это описание. Может в него встроен какой-то невидимый магнит, неизбежно притягивающий именно таких людей? Тем не менее, сейчас все кардинально изменилось, потому что этот человек был чёртовым Эдвардом Элриком, первым международным Аместрийским послом и самой настоящей живой легендой. Да он был прямо как Всемогущий с Затерянного континента! И это было вовсе не преувеличением, потому что на родине его называли национальным героем, а также основоположником произошедшей там революции. Теперь, вспоминая заданный им когда-то вопрос про его мнение о революции, Айзава не мог не чувствовать себя странно. А ещё Эд был полковником! В двадцать два! Оба этих пункта были ему возмутительно непонятными во всех возможных смыслах. А также каким-то образом из этого вытекало то, что их общение почему-то перешло с формального на неформальное, хотя в теории все должно было быть наоборот, но виновника происходящего это совершенно не волновало, потому что «мы же друзья, а какого такого хрена я должен обращаться с друзьями на «Вы»?!» В основном всё, что тем или иным образом было связано с Эдвардом, в какой-то степени было ему непонятно, но сейчас, конкретно в данный момент, это Айзаву совсем не волновало. — Ты выглядишь как дерьмо. Что произошло? — кажется, он спрашивал это из искреннего беспокойства, но Айзава не желал отвечать. — И я спрашиваю это не просто из интереса, а потому что хочу помочь. Ты мне чертовски помог, и я хочу сделать то же самое и для тебя, если это возможно, — Эд пристально смотрит ему в лицо, будто заглядывая ему через волосы и встречаясь глазами. — Я не думаю, что имею право тебе это рассказать, — то ли увиливает от темы, то ли говорит правду Айзава. Хотя, наверное, всё сразу. — Не неси чушь. Я говорю с тобой не как аместриец или шпион, — а я, между прочем, не шпион — а как твой друг. Всё, что ты скажешь останется только между нами двумя, — он говорил серьёзно, без доли шутки в голосе, и почему-то, не имея никакой хорошей причины для этого, Айзава решил рассказать ему обо всём, что сейчас грызёт его изнутри. Этот парень слишком странно и неправильно влияет на него… — Не так давно герои захватили одного из Ному, искусственно созданных сверхсуществ, — взгляд Эда после последнего слова заметно потемнел, но Шота, не совсем понимая причины подобному изменению, устало продолжил. — И этот Ному… — ему физически сложно было это говорить, — оказывается, он был сделан из трупа моего лучшего друга, который погиб на втором году старшей школы. После томительных тридцати секунд молчания Эдвард, чьи глаза стали ещё в разы более темными, сказал то, чего Шота ни при каких обстоятельствах ожидать не мог. — Курогири, — всего одного слово заставило стойкость героя вздрогнуть как осиновый лист на ветру. — Так получилось, что это именно то, с чем я могу тебе помочь. Пожалуйста, собери всех важных шишек, которые должны при этом присутствовать и не забудь Цукаучи. Я расскажу вам, зачем я нужен был злодеям, больше нет смысла этого скрывать. И тогда я помогу тебе, помогу Ширакумо.