Так научи меня любить!

По телу пробегает дрожь от одного слова — «жив». Его отец жив! Нет ничего ближе для человека, чем семья. РСФСР стрелой примчался в больницу и, в силу неожиданности, застал и Британскую Империю, что широко улыбался со слезами на глазах и гладил Союза по щеке. Жест столь личный и до неприличия интимный, они явно сейчас не ждали посетителей. Было даже некое облегчение, что их застал именно Александр. — Папа! — Сашка опрометью кинулся в чужие объятия, стискивая как можно плотнее, — я думал, что опоздал, пап… Британия понимающе отстранился, давая отцу и сыну побыть вдвоем. Широкая ладонь накрыла чужую темноволосую шевелюру, слегка растрепав. Он так же прижал сына плотнее к себе. Янтарный глаз медленно переместился на стоящего в уголке Артура, что безуспешно искал свою трость. Протянул вторую руку. Мужчина замер на мгновение, непонимающе глядя на Советов, но после неуверенно вложил тонкую кисть в чужую ладонь. Рывок, Союз бесцеремонно сграбастал Великобританию в эти коллективные объятия, плотнее прижимая к себе и Александра. Сын не имел ничего против. На глаза Сашки набежали слезы, но тот сдерживался. Сейчас не время. — Где остальные? — Союзу явно была неприятна мысль, что за столько времени по нему скучали только Артур и Александр. Парень замер, будто каменный. Повисла неловкая напряженная тишина. — Пап, ты… ты только не волнуйся. — Прямо сейчас ты как раз заставляешь меня волноваться. Что произошло? Почему пришел только ты? Где Ольга, Миха, Дияр…? Сашка сглотнул. Он не хотел говорить об этом сейчас, но…

***

Когда они все собрались, в доме стояла гробовая тишина. Никто не находил слов. Или просто не хотел. Дияр сидел в центре, поглядывая на всех поочередно, а Сашка просто надеялся, что это ничего не изменит. Как же он ошибся. — Niekšas (Ублюдок) — Анита скрипнула зубами, а Марта только тихонько всхлипнула, утыкаясь в плечо Анны. — Прошу, не говори так… — попыталась как-то вмешаться БССР, но младшие сестренки лишь отпрянули все втроем. Латвийская ССР грозно сверкнула глазами, показывая, что лучше не подходить. — Он убил ее! Использовал как куклу для своих низменных желаний и просто избавился от нее! — это уже кричала Молдавская ССР, глядя в глаза старшей сестре почти с отчаянием и ненавистью. — Как будто ты что-то другого ожидала от него, — самодавольно усмехнулся Грузинская ССР. У него уже давно были разногласия с отцом и сейчас он буквально ликовал, — твоя хотя бы сейчас в лучшем мире. И Михаю повезло, его мать сбежать успела. — Не сильно то и радует. Она бросила меня. — Это ничего не меняет, — буркнул туркмен, — как бы то ни было, он — наш отец. — Говори за себя! — уже подала голос Марта, — как можно после всего, что мы узнали называть его отцом?! — Потому что факт того, что он натворил, не отменяет родственной связи. — Вы как хотите, но я больше ни на минуту не хочу оставаться в этом доме! — Литовская ССР всплеснула руками, направляясь наверх, — я собираю вещи. — Анита! — Сашка попытался ее остановить, схватив за запястье, но она увернулась. — Не трогай меня! Ты мне тоже не брат, раз защищаешь его! — Мы с тобой, — к ней присоединились Эстонская, Латвийская и Молдавская ССР. Ольга непонимающе провожала сестер взглядом. — Но мы же тоже ваша семья… Марта обернулась, с досадой прикусив губу, посмотрела на сестренку. Зеленые глаза Ольги сейчас выглядели так печально и потерянно, что в порыве накатившей жалости, она обняла старшую сестру напоследок. Ничего не говоря, потому что слов просто не было. Были лишь эмоции. Когда за девчонками хлопнула дверь, грузин лишь хмыкнул, тоже поднимаясь. Он оглядел остальных и, наконец, остановил взгляд на Дияре. — Ты тоже идешь? — Да. — И вы туда же? — уже не выдержал Александр, затравленно глядя на братьев, — он болен и мы нужны ему как никогда! — Он сам себе подписал приговор, — не глядя буркнула уже Киргизкая ССР, — я с вами, парни. И еще трое покинули дом. Следом ушли Карим, Азиз, Довлет и Махмуд. Они разбежались по комнатам, переваривая услышанное. В гостиной остались лишь Михай, Ольга и Александр. Сашка совершенно потерянно оглядел уже ставшую словно бы мертвой комнату. Дом теперь казался заброшенным, а стены потеряли краски. Так одиноко. Брат и сестра переглянулись. — Мне не важно! — в зеленых глазах девушки блестела уверенность и твердость. Михаил же потерянно смотрел куда-то перед собой. РСФСР присел перед ним на корточки, с надеждой пытаясь разглядеть что-то в чужих угольно черных, как у него самого, глазах. — Я… не уверен, Саш… мені ще треба подумати… (мне нужно еще подумать…) — Конечно, брат. Я все понимаю. — Нам яшчэ трэба на сход (Нам еще нужно на собрание), — осторожно напомнила Ольга, переводя взгляд с одного брата на другого. Михай кивнул. — Я уже и забыл. — Идите. Я проведаю отца. Посередине пути его и застал звонок главврача о его приходе в сознание.

***

Союз выглядел абсолютно растерянно и подавленно, на глаза едва ли не наворачивались слезы. Британия утешающе сжал его руку. Все, как он и говорил: «Дети никогда не вырастают такими, какими мы бы хотели их видеть. Нам лишь остается смириться с этим». Только он и не думал, что наступит это так скоро. — Только… ты? — Еще Ольга и Миша. Пап, прошу, только не беспокойся, я уверен, они еще образумятся. Но Союз его словно не слышал, сильнее и глубже погружаясь в тоску. Было чувство, словно его сердце медленно и методично делили на куски. Как главное блюдо на тарелке — на 15 частей. И с каждым ударом сердца, с этой тарелки исчезает по одному. — Алексей… — негромко позвал его Британия, легко стирая пальцем непрошенную слезу с чужого лица. Советы в ответ лишь сильнее сжал его руку и чуть ли не до хруста, заставив Империю болезненно скривить губы. — Оставь меня ненадолго. — Конечно. Великобритания понимающе кивнул сначала Союзу, а затем стоящему чуть поодаль Александру. Его внешность показалась ему смутно знакомой. Задержав взгляд еще чуть дольше, даже удивленно выгнул тонкую бровь. Какая ирония — внук был практически неотличим от деда. Когда дверь палаты закрылась, Александр еще раз крепко обнял отца, однако почти сразу отстранился. — Пап, якорь пока найти не удалось, но это точно не территория. Мне нужно знать, каким предметом ты дорожишь больше всего? Советы нахмурился, задумавшись. — А он должен быть каким-то конкретным? — Да. Он должен вызывать сильные эмоции. Любые. Можно и негативные. У тебя ничего не осталось от деда? Союз брезгливо поморщился, было видно что даже упоминание РИ доставляло ему дискомфорт. Сашка лишь настороженно вскинул брови, но ответа не последовало. — Нет. Ничего такого я не оставлял. Не имею привычки лелеять плохие воспоминания. — Тогда зачем ты постоянно посещал могилу Российской Республики? СССР напрягся, с изумлением глядя на сына, — Я искал любые места, где ты появлялся чаще всего. Отыскать этот поселок было трудновыполнимо, но возможно. Помолчал. Глаза вновь потускнели, став почти бронзовыми, он поджал губы. И как это объяснить? Никак. — Совесть грызет. Односложно, но понятно. Но Александра мучал еще один вопрос, хоть он и не был уверен, что Союз знает на него ответ. — Когда я туда приехал, мне повстречалась пожилая женщина. Она говорила много и долго и, кажется… знала тебя? Лицо Союза еще сильнее помрачнело. Было видно, что это он уже не хотел говорить ни при каких обстоятельствах. Точно не Александру. Не ему. — Помнишь, я часто рассказывал тебе о старшей кухарке из моего детства? Сашка машинально кивнул, но почти сразу соображая и догадываясь, что последует следом. Союзу даже заканчивать мысль не пришлось. — Но ведь… как такое возможно?! Этой корге же тогда почти сто десять лет! Или даже больше! Союз неопределенно пожал плечами. — Очень жувучая женщина. И, как ты наверняка уже слышал от нее самой, то во мне она крайне разочаровалась. Не могу ее за это винить. Лицо РСФСР искажается в досадливой гримасе. Он не хочет верить, что все о чем рассказал Дияр было правдой. Только умом точно знал, что КазССР последний, кто станет намеренно врать. Тем более о столь мерзких вещах, что он поведал. Да, отец оказался, мягко говоря, не святым. Да, за свою жизнь он уже успел сделать столько дерьма, что волосы на затылке шевелятся. А сколько еще делали и без его помощи, а только на основании приказов его лидеров — и думать не хочется. Не за все в стране воплощение в ответе, но любой государственный просчет точно будет лежать на воплощении мертвым грузом. Британия осторожно приоткрыл дверь, заглядывая внутрь. Отец и сын синхронно обернулись и Сашка кивнул, приглашая пройти. — Ваша Милость, вы не могли бы организовать мне встречу с США в этом году? Это крайне важно. Британия еле слышно постукивал тростью по полу, явно нервничая. — Постараюсь. Он обеспокоенно заглянул в лицо Союзу, ловя утешающий взгляд. Александр благодарно кивнул, еще раз обнимая отца. — Восстанавливайся, — и покинул палату. Империя медленно опустился рядом с Союзом, долго и проницательно смотря ему в глаз. Советы нахмурился. Шлеп. Щека Союза покраснела от звонкой пощечины, а он в свою очередь в некой фрустрации посмотрел на холодное отчуждение британца. — Я не находил себе места три года. Три! А потом я выясняю, что ты мало того, что скрывал свое состояние от меня, так еще и даже не пытался лечиться! Британия отвернулся, но печально посматривал на него своими большими синими глазами. Кажется, у него нос покраснел. — Ну хоть ты-то не плачь, — тихо и с отчаяньем в голосе зашептал ему Союз, — Лучше скажи, что я должен делать теперь? Великобритания вновь повернул голову и сурово взглянул на него. — Ты правда не понимаешь, что должен сделать? — нахмурился. — Нет, — мотнул головой Союз, — Я… Ты думаешь, у меня когда-то были нормальные отношения? Я не знаю, как себя вести. Никогда не знал. — Какой же ты все-таки мальчишка, — заявил Империя с легкой улыбкой, — Просто извинись и пообещай, что больше этого не повторится. — И все? — И все. Большего мне от тебя не надо, — он придвинулся ближе, плавно смахивая чужие пряди со лба, — извинения и чтобы ты был жив, золотце. Легкий поцелуй в нос, а Советы плотней прижимает британца к себе за талию. Еще один легкий поцелуй, теперь в покрасневшую щеку, словно извиняясь, Союз довольно промурчал, сплетая пальцы одной из рук с его. — Алексей, пожалуйста, обещай мне, что ты будешь осторожнее. — Обещаю. Его губы легко поймали в мимолетном поцелуе, но он оказался хитрее, углубив его быстрее чем Британия отстранился. Их лбы мягко соприкоснулись, а глаза вновь встретились. Советы легко прижал чужую талию еще плотнее к себе, фактически заставляя Артура пересесть к нему на бедра, чем вызвал неодобрение в сапфировых глазах. — Ты еще не восстановился, Алексей. — Да? — он слегка развел ноги, дабы британец почувствовал его несогласие. Империя недовольно цокнул. — Мы же даже не знаем, как на это поведет себя то… пятно… — Так посмотри, — не унимался Совет, притягивая уже голову Великобритании к себе, покрывая шею поцелуями, — я так по тебе соскучился. Империю пробрала волна возбуждения и любопытства, но он решительно оттолкнул от себя все более наглеющего Совета, мягко приложив палец к его губам. — В другой раз, золотце. Сейчас — отдыхай.

***

К концу 1986 — началу 1987 годов горбачёвская команда пришла к выводу, что административными мерами ситуацию в стране не изменить и предприняла попытку реформирования системы в духе демократического социализма. Этому шагу способствовали два удара по советской экономике в 1986 году: резкое падение цен на нефть и Чернобыльская катастрофа. Ох, Чернобыль… Чернобыль стал последней каплей, после которой из дома демонстративно хлопнув дверью ушел и УССР. Замалчивание проблемы едва не обернулось чудовищными последствиями и впервые физически пострадал от этого не Союз, а именно УССР. Авария оставила на его лопатке крупный ожог, словно это место когда-то прижгли клеймом.

***

Новый этап начался с январского пленума ЦК КПСС в 1987-м году, на котором была выдвинута задача коренной перестройки управления экономикой, и характеризовался он началом масштабных реформ во всех сферах жизни советского общества: В общественной жизни провозглашается политика гласности — смягчение цензуры в СМИ и снятие запретов на обсуждение тем, которые раньше замалчивались. В первую очередь сталинские репрессии, а также — секс вообще и проституция в частности, наркомания, бытовое насилие, подростковая жестокость. В экономике узаконивается частное предпринимательство в форме кооперативов (хотя слова «предпринимательство» и «частная собственность» произносить вслух пока не осмеливаются, кооперативы вводятся как элемент рынка в существующую социалистическую модель), начинают активно создаваться совместные предприятия с зарубежными компаниями. В международной политике основной доктриной становится «Новое мышление» — курс: отказ от классового подхода в дипломатии и улучшение отношений с Западом. США и сам был в немалом шоке, когда уже изрядно оправившийся Союз впервые пришел к нему с договором о взаимном разоружении ракет средней дальности. Уже во время второго этапа перестройки начала набирать обороты антисоветская деятельность. Выдвигаются лозунги о необходимости избавить социализм от «деформаций», о возвращении к «ленинским нормам», «идеалам Октября» и «социализму с человеческим лицом» посредством демократизации всех сторон жизни общества, реформирования политических институтов. В этот период были опубликованы почти все запрещённые ранее произведения Гроссмана, Платонова, Замятина, М. Булгакова, Пастернака; резонанс в обществе вызвали новые книги: романы Ч. Айтматова «Плаха», А. Рыбакова «Дети Арбата», В. Дудинцева «Белые одежды», сборник рассказов Т. Толстой «На золотом крыльце сидели…». Вновь встал вопрос о сталинских репрессиях и реабилитации их жертв. В сентябре 1987 года была создана комиссия Политбюро ЦК КПСС по реабилитации, которую возглавил А. Н. Яковлев. Открытие в конце 1987 года Оптиной пустыни и Толгского монастыря и относительно публичное празднование 1000-летия крещения Руси в 1988 году воспринималось как знаки перемен в политике государства в отношении церкви. Союз скрежетал зубами, но терпел. От каждой такой реформы его потряхивало. Вместе с тем, с 1988 года в стране начинает постепенно нарастать общая неустойчивость: ухудшается экономическое положение, появляются сепаратистские настроения на национальных окраинах, вспыхивают первые межнациональные столкновения. Межобщинный конфликт, имеющий давние исторические и культурные корни, приобрёл новую остроту в годы перестройки 1987—1988-е годы, на фоне резкого подъёма национальных движений в Армянской ССР и Азербайджанской ССР. К ноябрю — декабрю 1988 года в этот конфликт, как отмечал А. Н. Ямсков, оказалось вовлечено большинство жителей обеих республик, и он фактически перерос рамки локальной проблемы Нагорного Карабаха, превратившись в «открытую межнациональную конфронтацию». Чем слабее становился Союз, тем меньше он контролировал земли и тем сильнее укреплялась связь у этих земель с их республиками. Наира и Азиз имели много разногласий еще в детстве, но когда они начали чувствовать собственных граждан, пускай и не в полной мере — конфликты обострились, превратив брата и сестру в вечно грызущихся собак. И самым неприятным оказалось, что часть территории они чувствовали оба. Что приводило их в бешенство. Вот оно — побочное влияние мультикультурализма. Воплощения буквально теряют пространство. И таких споров было много. Далеко не только у этих двух республик. И чем сильнее они грызлись друг с другом, тем сильнее Союз чувствовал как погружается в могилу.

***

— Тоесть как «не территория»? — Альберт непонимающе уставился на друга, когда тот капал на какие-то предметы темной, почти смоленой жидкостью. — У него — не территория. Я ведь упоминал, что якорей может быть несколько или не быть вовсе. И далеко не у всех это территория, — Александр грустно усмехнулся, когда ни на одном из предметов не увидел желаемого результата. Он перерыл все музеи и библиотеки в поисках личных предметов Российской Империи. Это должно быть наследственное, поскольку все личные вещи Союза он уже проверил. — Сандр, подойди сюда, — ФРГ подозвал парня к себе, показывая на строчку в очередном пергаменте, — видишь? РСФСР уставился в текст, перевода вслух.

«Tajsid — живой символ. Бьющееся сердце. Звезда, на которой начертано будущее державы. Вы наверняка заметили, что с начала его главенствуя эти края изменились. Шторма приходят быстрее, цвета стали немного ярче, а запахи острее. Когда он пьян — люди звереют и хмелеют без вина. Когда проливается его кровь — его воины готовы убивать без жалости и сожаления. Когда он болен — люди голодают. И только лишь при taefin он умрет без людских страданий. Ведь гниют те, кто ненавидим своим народом не меньше Шаха или Короля. И лишь حاجز сможет даровать им вечную жизнь после смерти. Покуда حاجز не исчезнет.»

По спине обоих пробежал холодок. Ненавидим? Поэтому она столь редка. Люди могут ненавидеть лидера, желая ему смерти, но сколь сильной должна быть ненависть к режиму, чтобы желать смерти собственной стране? «Или же насколько части этой страны должны ненавидеть друг друга, чтобы не хотеть жить под одним флагом?» — подумалось Сашке. Он посмотрел на Альфреда. Тот стоял белым изваянием, боясь лишний раз моргнуть, чтобы не пролить слез. — Его… ненавидят? — он не обращался к Александру, но Сашка от одной этой фразы грустно ухмыльнулся. Ирония прорывалась наружу. — Странно, что его, а не вашего отца постигла эта участь. — Подозреваю, что дело в длительности правления. Живи vater все те же пятьдесят лет, как Адлер — может его бы тоже заразило этой дрянью. Александр посмотрел на него с сочувствием. В отличии от Союза, у которого было хоть что-то хорошее в его вопросах ведения политики, о Рейхе не принято говорить вообще ничего положительного. Он буквальное воплощение дьявола на Земле и никто не смеет противопостовлять другое мнение. Такова уж политика, хотя не то чтобы кто-то пытался это отношение изменить. — Если не хочешь говорить — не нужно, — осторожно начал Сашка, но ФРГ его перебил. — Я не оспариваю, что мой отец был отвратительным… Не считал других людей достойными его персоны, был жесток и циничен… к окружающим… ко всем, но не к нам с Адлером. Даже несмотря на то, что нас двое и мы близнецы. Несмотря на многие наши ссоры и конфликты с братом, он никогда не выделял кого-то одного. Он любил нас одинаково. И прости, но после этого я не могу видеть его абсолютным злом, хоть и никогда не стану оправдывать то, что он сделал. Никогда. «Могу тебя понять. И как же грустно, насколько сильно я это понимаю.» Помолчали. Сашка собрал уже более ненужные предметы. — Ты уже уговорил его? Альберт кивнул. — Тогда удачи тебе. Вам двоим она понадобится. — Danke. Тебе тоже удачи. Куда ты теперь? — Нужно встретится с США, у него должны были остаться нужные мне предметы РИ.

***

После разделения, каждый из братьев ощущал давление общества по-разному. Британия никогда не настраивал Альберта против его отца. В конце концов, он разделял личность воплощения и то, что принесла миру его идеалогия. Близнецы и сами были привязаны к отцу, так зачем омрачать их детские воспоминания? Хотя, конечно, он не мог отгородить своего подопечного от всех нападок в его сторону. Как минимум, тогда они даже ненадолго поругались с Францией, пускай ссора продлилась год. В Союзе говорила обида. Жгучая и вполне оправданная, но все-таки обида. А Адлер слишком сильно внешне напоминал отца. Настолько, что в какой-то момент даже другие воспитанники Советов заметили несоизмеримо суровое отношение его к ГДР. Эта одержимость сделать из него «витрину социолизма». Это была словно бы попытка что-то доказать. Что-то… или кому-то… Адлер ненавидел. Точнее старался ненавидеть. Все те эмоции, что говорили ему прятать, он копил в себе что действительно проявлялась в людях. И в первую очередь на Штази. Это, как и несоответствие его территорий реальному влиянию подталкивало людей к побегам, что тоже отнюдь не способствовало его хорошему самочувствию. Возможно именно это породило общую ненависть. А может что-то еще. Но в любом случае болезнь не прогрессировала исключительно из-за вливания в него советских ресурсов. Он боялся умереть. Но еще больше он боялся жить вот так. С постоянным страхом этой самой смерти. Впервые за почти пятьдесят лет он позволил себе молитву. Просто чтобы успокоится. Берлинская стена уже пала, через две недели они подпишут с братом договор о слиянии. И он сможет вздохнуть с облегчением.

***

Он стоял посреди гостинной чужого дома, прожигая хозяина взглядом. Сашка абсолютно не был уверен, что это сработает, но должен был хотя бы попытаться. — Я не смогу отдать это тебе. Даже если это окажется искомой вещью. Штаты был непреклонен. Он не готов даже думать, чтобы расстаться с последней ниточкой, что связывает его с ним. Нет… не готов. — Я прошу тебя, Томас… — Штаты, — жестко прервал его американец, пока глаза из-под темных линз метали молнии, — мы с тобой не друзья и, пока что, даже не коллеги. Внутри будто что-то щелкнуло и Сашка злобно рыкнул, почти мгновенно оказываясь возле Штатов, смотря прямо в его испуганно сузившиеся зрачки сквозь линзы. С силой дернул его за воротник припичатывая к стене и США буквально видел эту животную злобу в родном чужом взгляде. — Я уверяю тебя, что стану самым заклятым твоим врагом и не буду попадаться тебе на глаза, если ты этого так хочешь. Только отдай мне эти чертовы письма! Иначе ты умрешь прямо здесь и прямо сейчас и мне будет плевать на последствия. Он шипел это ему в лицо, едва ли сдерживаясь, чтобы не придушить его прямо сейчас. Он устал. Смертельно устал, нервы были просто ни к черту, так тут еще и этот ублюдок, что смеет упираться! США же боялся. И не угроз Александра, нет… Его страх сейчас — скорее своеобразный инстинкт, потому что эти две черные бездны, это бледное, но такое прекрастное лицо, обрамляли те самые темнокаштановые волосы. И сейчас он был в ярости на него. Вот что было страшно. И в тоже время сознание вопило, что нельзя отдавать эти рукописи. Это пожелтевшие от времени листы испещренные знакомым и таким аккуратным почерком. Все до единого. — No… — едва слышно прошептали бледные губы. Удар пришелся в скулу, почти сразу оставив внушительный след. Лицо прожгло болью, а темные дыры напротив угрожающе расширились, словно у кота, готового к прыжку. Кровь медленно заполняла рот от прокушенной щеки. Из очков выпала одна линза, теперь взгляд было не спрятать. Ноги беспомощно болтались в пространстве. — Повтори, — почти замогильным голосом произнес РСФСР и Штаты впервые увидел, как в темных глазах блестит едва заметный золотой огонек. Особое свойство русских — чередование цвета глаз — черный, золотой, черный, золотой. Но какое бы ни было поколение — частичку предыдущего цвета все равно можно было увидеть. У их семьи не так. Их глаза чистый сапфир, пускай уже после США в нем появились примиси других цветов. И пускай сейчас обстановка не распологала на такие мелочи, но Штаты просто не мог не залюбоваться этим. Тонкая кисть легла на мертвую хватку Сашки на чужой шее. Американец раскрыл рот в немой просьбе — кислорода больше не хватало, но не думал, что это поможет. Не помогло, РСФСР плотнее сомкнул пальцы на его глотке. Хрип. — Хо… ор… шо… Его грубо отпустили, но придержали за плечи, дабы тот выстоял на ватных ногах и отдышался. В темных глазах почти сразу мелькнуло беспокойство и извинение. США жадно хватал ртом воздух, пока в голове крутилась мысль: «Ты хотя бы сожалеешь. Он не сожалел.» Они хранились в письменном столе в его кабинете за особым замком с особым ключем. Маленький, словно для шкатулки. Если даже удасться выдрать полку из столешницы, то взломщик все еще не получит желаемое — письма хранились в нише под дном и что тоже обнаруживалось не так то просто. Но сейчас США нечего терять — скорее всего, даже если эти письма окажутся бесполезными — они явно будут испорченны кровью. Сашка спешно вытащил листы из конвертов, даже не читая. Это было не нужно, да и не хотелось лезть в грязные секреты деда. Баночка вязкой жидкости откылась с противным чпоком и Сашка принялся осторожно наносить булавкой немного крови по желтеющей ветхой бумаге. Томас лишь наблюдал за его действиями, в первую очередь глядя на сосредоточенное лицо со слегка сбившимися прядями. На секунду появилось нестерпимое желание убрать их за ухо, как всегда хотелось сделать для него, но он закусил губу, пытаясь отогнать эти спонтанные мысли. — Есть! Да! ДА! — Лицо буквально засветилось от счастья, когда одна из кровавых полос покраснела, — Нашел, наконец нашел! Он даже не понял, как от переизбытка чувств отошел от стола и порывисто поцеловал США, придержав чужое лицо ладонями. Минутное молчание, когда оба осознали происходящее. Сашка смотрел пристыженно и буркнув невнятное: «извини». Штаты смерил его нечитаемым взглядом. Они смотрели друг на друга, будто играли в гляделки. Кто отведет взгляд, тот безвозвратно потеряется в омуте чувств. Том проиграл. Отпрянул, отбросив до этого лежащую на его щеке руку Александра. «Нет, гаденышь, только попробуй оттолкнуть меня снова!» Сашка вновь протянул к нему руку, но США отпрянул от него, будто русский наставлял на него оружие. И Штаты сделал то, что раздробило сердце РСФСР, растоптало его надежду, гордость, всю радость, что он испытал от поцелуя с ним. Американец вытер рот с нескрываемым отвращением, брезгливостью, а затем процедил сквозь зубы: — Пошел прочь. Он забрал нужное письмо и вышел под громкий хлопок двери. Прижал ладонь к животу, словно его ударили ножом. Когда он ехал в аэропорт, то его застал звонок. Звонок от Альберта. - Алло? По ту сторону только тихое шипение. - Алло? - Это не сработало, Сандр. Es ist schrecklich, schlimmer als der Tod... (Это ужасно, хуже чем смерть...) Адлер... он... - Что случилось?

***

Все пошло абсолютно не по плану. В ночь со 2 на 3 октября 1990 года, ФРГ и ГДР подписывают договор о полной передачи власти к ФРГ всех немецких земель. Воплощение ГДР, согластно договору, прикреплялось к Люксембургу. Государству, не имевшему собственное политическое воплощение. После подписания оставалось только ждать, когда он вступит в действие, оставались какие-то минуты. Близнецы сидели в выделенной для них комнате и разделяла их стекслянная перегородка, чтобы они не могли коснуться друг друга до окончательной стабилизации. Только вот отчего-то все равно было ужастно не по себе. Альберт кожей ощущал, что сейчас должно случиться что-то плохое. Что-то непоправимое. И Адлер разделял эти эмоции. Он прислонился ближе к стеклу, кладя на него дрожащую от необъясниго страха ладонь. — Альберт… Парень взрогнул и посмотрел на брата, разделенного с ним последней в их жизни стеной. Две пары голубых глаз встретились, а ГДР продолжил, с каждым словом все сильнее заикаясь и давясь слезами от необъятного чувства тревоги. Он боялся, что это не сработает. Он боялся умереть. Но не хотел, чтобы брат так же волновался об этом. — Только прошу тебя, Альберт… не волнуйся… все будет хорошо… ФРГ так же положил свою ладонь на стекло, медленно и верно начиная давиться слезами. Да, они определенно сейчас ощущали, что-то не так. А затем наступил положенный час. ФРГ почувствовал, как его буквально скучивает и медленно осел на пол. К голове прилила дикая тяжесть, он едва сдерживал рвоту и идущую наружу желчь. Так чувствуют себя те, кому добровольно отдают территории? По спине прошелся табун мурашек, ему даже показалось, что зашевелились позвонки. Воздуха словно бы стало слишком много, уши заложило. Его потряхивало. Но все отошло на второй план, когда совсем рядом брат издал отчаянный крик, который истеричным эхом прокатился по всем коридорам здания. Альберт и сам едва удержался от вопля, когда поднял на близнеца испуганный взгляд. С каждой секундой воплощение за стеклом, упавшее на колени, все сильнее переставало походить на себя. Больная рука лопнула и в этот раз, но теперь из недр выходило нечто более страшное: аморфная студинистая темно-бордовая субстанция с черными прожилками. Вязкая масса из слипшихся, пузырящихся клеток источала пар, пока ее хозяин истошно вопил от агонистической паники и непереносимой боли. — Hör auf damit! BITTE AUFHÖREN! (Останови это! ОСТАНОВИ, ПРОШУ!) Альберт, превознимогая судороги во всем теле, прильнул к стеклу, тщетно пытаясь разбить преграду и добраться до брата, на грани безумия и помешательства выкрикивая его имя. В коридорах уже слышались торопливые людские шаги, но братья смотрели друг на друга, не замечая ничего другого. ФРГ глядел на черную слизь почти мгновенно облепившую тощую фигуру за стеклом. Такую свежую глянсовую, радужную, источающую тошнотворный непонятный запах, проникающий даже через стекло. И жуткие крики родного голоса, что без остановки повторял: «Hör auf damit!» Он остался жить. Но можно ли назвать жизнью поломонное, полубредовое, полуразложившееся существование? Альберт молился, чтобы этот процесс был если не обратимым, то хотя бы не вечным. Чтобы он избавился от страданий уже через семь лет.