Так научи меня любить!

— Войдите. Союз сказал это не глядя, когда в дверь едва слышно постучали. Его голос сипел, а руки дрожали. Рядом с письменным столом стояло уже наполовину заполненное черной смоляной дрянью ведро — его недавно стошнило. Странно, но ему становилось хуже абсолютно не из-за черного пятна на ноге, что не росло, сколько бы приступов тошноты не случалось. После того единственного случая, его кожа более никогда не лопалась и такие инциденты не повторялись. Более того, в некоторые моменты ему и вовсе становилось лучше, да и ведущие медики в один голос утверждали, что тошнота его не убьет, в отличии от терминальной стадии «лопнувшего пузыря». Однако это отнюдь не означало, что все хорошо: все прекрасно компенсировалось другими экономическими проблемами, заставляя Союза буквально выть волком от бессилия. В кабинет вошла уборщица, забирая стоящее рядом ведро, уже привычными отработанными движениями переливая мерзостную гадость уже в свою емкость, а ведро промывая и ставя на место. Удалилась, провожаемая подавленным взглядом бронзового потухшего глаза. Советы невесело усмехнулся, думая, что это просто издевательство. Он все еще работает, но уже представляет из себя столь ничтожно мало, что даже уборщица не воспринимает его всерьез. Не извиняется за беспокойство, не лепечет и не крадется, а просто безразлично выносит мусор. Словно его уже здесь нет. Эти невеселые мысли были прерваны звонком. — Советский Союз слушает. — Доброго дня, — голос человека уставший и раздавленный. Михаил безумно измотан, — как ваше самочувствие, товарищ СССР? Михаил до последнего держится за него. Днями и ночами не переставая пытаться исправить текущее состояние Союза. В каком-то смысле он похож на Александра, он тоже упрям и непоколебим в вопросах отца. Советы мягко улыбнулся невольно проскользнувшей в голове мысли: «Так ведь и он — мой сын. Сын идеологии. Истинный патриот.» — Паршиво, как и всегда, товарищ Горбачев. — Я, наверное, уже изрядно надоел вам этим выражением, но все же повторю: мне искренне жаль это слышать. И мне жаль, что я делаю так мало для вашего благополучия. — В этом нет вашей вины, Михаил. Не стоит себя корить. — Возможно… Но как можно оставаться спокойным, зная, что… Он не закончил фразу, но Союзу не нужно было слышать ее целиком, он и так ее знал. «Что моя страна умирает». Михаил никогда не позволял себе договорить. Не хватало духу. — Так вы звоните только по этому поводу? — Не только, товарищ СССР. Стали известны результаты референдума… Первого и единственного в истории СССР. — Получена семидесятипроцентная поддержка вашей полной реформации.

Считаете ли Вы необходимым сохранение Союза Советских Социалистических Республик, как обновленной федерации равноправных суверенных республик, в которой будут в полной мере гарантироваться права и свободы человека любой национальности?

В референдуме не приняли участия 6 республик: помимо прибалтийских так же Армянская, Грузинская и Молдавская ССР. Но теперь хотя бы есть призрачная надежда… надежда на лучшее будущее.

***

Он смотрел на Александра своими большими фиолетовыми глазами, что напоминали прекрасные цветы ириса. Его одежда представляла самый обычный брючный костюм, что абсолютно не сочеталось с окружающей восточной роскошью. Он сидел, скрестив ноги, на больших расшитых причудливой вышивкой подушках и улыбался, приглашающе указав на такое же место напротив. — Садись же, младший из русичей. Сашке было крайне не по себе, глядя в это лицо. Перед ним сидел самый старый из живущих сейчас воплощений, олицетворяющий один из самых старых на свете народов. Не восхищаться было попросту невозможно. И он это чувствовал, не скрывая ироничной ухмылки. — Ну же, не стесняйся. Александр подчинился, почувствовав, как ноги приятно обволакивает до невозможности мягкая подушка. Это было одновременно умиротворяюще и в тоже время непривычно. Страна напротив улыбнулась чуть шире, затянувшись сигаретой. — Так что привело тебя ко мне, мой дорогой гость? — Ваши мудрость и знания, что мне сейчас необходимы как никогда, Египет. Сашка смотрел не отрываясь в чужие фиолетовые глаза, когда египтянин заинтересованно поднял кустистые темные брови. — Что вам известно о «гнили»?

***

О предложении обратиться к Египту, ему дали наводку в Люксембурге, когда он приехал проведать Альберта и узнать что же произошло. Лучше бы не узнавал. Лучше бы не видел, то что пришлось лицезреть. Брат Альберта, вернее то, что осталось от него, лежал в своих покоях едва дыша. Тощее, почти костлявое тело выглядело так, словно из него вышла вся жизнь. Вся жидкость: кровь, пот, слезы, слюна полностью отсутствовали, как, впрочем и внутренние органы. Кожа посерела и струпьями свисала с рук и туловища, открывая вид на чернеющие пятна по всему телу — глянцево-блестящие, словно в его тело вставлены смотровые окна за которыми была лишь непроглядная тьма. Сашка с леденящим ужасом смотрел на это зрелище и волосы на затылке шевелились, когда он услышал едва различимый шепот Адлера: «du musst nicht töten» Ты должен меня убить Сашка не знал, к кому конкретно он обращается — к нему или брату, но это внушало ужас. Как оказалось, у Адлера было два якоря, к которым была предрасположена его душа. И пускай братья нашли оба, но привязка была осуществлена к ложному. Они ошиблись. И эта ошибка стоила очень и очень дорого. И, конечно, все свелось к той рукописи, что Альберт показывал незадолго до трагедии. Александр предположил, что ключ к разгадке должен быть в ней и правильном толковании. — Так где ты ее взял, Берт? Потухший взгляд голубых глаз на мгновение приобрел осмысленность, но ФРГ по прежнему неотрывно следил за братом, прислушиваясь к каждому вздоху. — В национальной библиотеке Египта. Он просил вернуть ее, когда она утратит для меня ценность. Сашка вздрогнул. Египет…

***

Он старейшее воплощение из ныне правящих, поскольку большую часть своей жизни провел в качестве наследника Османской Империи — более трехсот лет. Да, тогда он не управлял своей страной, но это отнюдь не означает, что он не приобретал жизненный опыт и знания. И сейчас Александр медленно придвигает к нему фолиант, что Альберт одолжил ранее. На лице египтянина проступает озорной оскал, он нежно берет книгу в руки.

«Tajsid — живой символ. Бьющееся сердце. Звезда, на которой начертано будущее державы. Вы наверняка заметили, что сначала его главенствуя эти края изменились. Шторма приходят быстрее, цвета стали немного ярче, а запахи острее. Когда он пьян — люди звереют и хмелеют без вина. Когда проливается его кровь — его воины готовы убивать без жалости и сожаления. Когда он болен — люди голодают. И только лишь при taefin он умрет без людских страданий. Ведь гниют те, кто ненавидим своим народом не меньше Шаха или Короля. И лишь حاجز сможет даровать им вечную жизнь после смерти. Покуда حاجز не исчезнет.»

— Чудесные мысли, не так ли? Привязанность рождает противодействие ненависти и дает жизнь. Она сильна, дуальна: рушит судьбы и возносит на вершину счастья… — Я не совсем понимаю… Фиолетовые глаза собеседника, бывшие до этого слегка прикрытыми от блаженства из-за глубокой затяжки, резко открылись, уставившись прямо на Александра. А затем он рассмеялся. Его смех был тихим и едва ли не переходил в шепот, отчего напоминал шуршание песка. Александр невольно замер, залюбовавшись. — Так ты не умеешь? Ох, тяжела же доля нынешнего поколения… Вас воспитали безбожниками, но ведь священные тексты учат именно трактовкам и иносказаниям. Позволяют видеть суть вещей. — Так и в чем же суть? — нетерпеливо прерывает РСФСР, вновь вызывая тихий смех. — В любви, — ответ был простым и односложным, но Сашка едва воздухом не подавился. Египет плавно затянулся вновь, улыбаясь теперь снисходительно и насмешливо. — Ее звали Момбаса. Ты наверное слышал это название, сейчас ее городом владеет бывшая британская пешка, Кения. В ее правление город был слаб, беден и извечно подвергался порабощениям и разграблениям. Удивительно, что за все то время она не умирала и не попадала в плен. Для тех времен и тех воплощений это было в порядке вещей. Но она была трусихой и попросту сбегала, оставляя свой народ погибать за нее. О, как же ее ненавидели! До исступления, до зубовного скрежета! И суть то была в том, что никто не готов был покидать свои дома и родной город, но и жить, зная, что собственная страна не считает тебя за личность — тоже никто был не намерен. Нам подобные, мой друг — это мост между народом и землей. И если одна из частей ненавидит другую — это предсказуемо не закончится хорошо. «Гниль» подарена мирозданием, чтобы напоминать своим детям — не стоит недооценивать людской гнев. Но у любого есть и обратная сторона. Ненависть не может жить без любви. И любовь может излечить от ненависти. — И как это поможет? — Тот кто болен будет чувствовать облегчение рядом с тем, что дает ему любовь. — Какую? Она ведь бывает разной. Я люблю своего отца, но… Александр прикусил язык, когда глаза напротив заинтересованно заблестели. Египет вновь оскалился, затягиваясь и выпуская в комнату кольца горьковатого дыма. — Вот как… Значит не только у юного немца развился этот недуг. До чего же чахлые ныне пошли символы. Ах, помню, как твой отец помог мне в борьбе с тем саксонским псом и его иудейской шавкой. Славное было время. «Да, Альберт не соврал о его злопамятности. Он до сих пор зол из-за Суэтского кризиса?» А Египет продолжал: — И как жаль, что ваши поколения растеряли всю волю, более не сбрасывая ненависть. Возможно, избежали бы ее от народа. — Как это? — Ах, нет, это не про людскую ненависть, нет. Про нашу. Наши сильные чувства влияют на них ничуть не менее чем они на нас. И мы можем годами копить это в себе. Но последствия будут ужасными. Не лучше ли тогда сбросить этот груз? Отпустить демона в себе? — Как? Египет вновь рассмеялся, но теперь смотрел пристально, ожидая реакции на свои слова. — Войны. Войны помогают нам выплеснуть гнев. Ведь на них уходит вся мерзость и гниль человеческих душ. Разбой, убийства и изуверства — все концентрируется на них, пока мы лишь успокаиваемся. Такова наша природа и мне искренне жаль, что нынешний век отказывает себе в такой привилегии как война. Хотя даже так, самые хитрые умудряются обойти запреты. Например США… Нет ни одной войны за последние сто лет, что он провел на своей территории, но при этом его людям всегда есть, где выплеснуть яркие эмоции своего символа. Я слышал югослава разорвали в клочья его собственные дети. Война за наследство, крупная война. Уверен, что мой юный звездчатый друг не останется в стороне. И он оскалился, словно сама мысль о войнах приводила его в неописуемый восторг. РСФСР поежился, смотря в эти блестящие от кровавого азарта глаза цвета ириса. — Но ведь… это бесчеловечно… — Лучше один военный конфликт на стороне, чем кризис правящей власти внутри. Так ведь и до гражданской войны недалеко. Мой тебе совет, дорогой друг, когда ты почувствуешь себя на грани срыва, — он едва заметно провел кончиком языка по губам, а глаза нездорово расширились, — не сдерживайся. Русичи никогда не отличались сдержанностью или самообладанием, так что и ты, рано или поздно сорвёшься. О, твой дед потравил немало нервов моей матери, раз за разом встречаясь с ней на поле битвы. И их обоих это лишь закаляло. Жаль только, ни он ни она не пережили их самую крупную войну. Отвратительный финал столь мудрёной пьесы, хотя мой милейший братец и пытался ее спасти. — Она умерла от «гнили»? — Она была слаба и не была более способна удерживать земли. И, согласно традициям, в этом случае она была убита своим последним лидером — Ататюрком. Не могу говорить наверняка, ведь в тот момент я был опьянен ощущением власти, что наконец добралась до меня. И скрытой войной с британским псом. Александр в тот момент вспомнил, что хотя Египет в конце 19 века принадлежал Османской Империи, фактически же он был в подчинении у Великобритании. А после ее смерти официально стал его протекторатом. Кажется, как раз до официального воцарения отца Александра в 1922. — Но ведь Британская Империя давал вам автономию и практически неограниченную свободу. Почему же вы…? — Золотая клетка по прежнему остается клеткой. Он давал мне контроль над территориями, что мои по праву рождения, а взамен вытягивал из меня и моих людей деньги и реальную власть над регионом. Я мог веками терпеть подобное от матери, зная, что ей осталось недолго и при любом удобном случае напоминая ей, что запросто могу не просто отвоевать независимость, которую она отняла у моего отца, но без колебаний прикончить ее саму. Что же ты смотришь на меня так изумленно, юный русич? Это политика, в ней нет место родственным чувствам. Уж не сыну кровавой диктатуры меня осуждать. — Она ваша мать… — А Сирия — моя дочь. Но думаешь во мне будет место жалости, если она в один момент попытается отнять у меня власть? Его улыбка сделалась еще более хищной и он отпил немного вина из принесенного бокала. — Ты мыслишь человеческими понятиями. Они не применимы к нам, ведь мы выше их, выше морали и выше законов. Мы — есть закон. Напомнить тебе, что США едва не разрубил отца на куски в борьбе за власть? Что Британия подчинил себе Гонконг, принудив одну из своих дочерей возлежать со смертным китайским рыбаком, дабы на свет появился воплощение? И что КНР на протяжении всей своей жизни пытается перегрызть глотку собственному брату, лишь бы остаться единственным легитимным Китаем? А о проблемах между близнецами любой нации с самого их рождения я и говорить не буду. Просто надо признать, что родственная связь не должна влиять на способы достижения власти. Будешь милосердным — тебя подчинят раньше, чем ты успеешь это понять и осознать. Что же ты молчишь, дорогой гость? Может быть вина? Сашка отрицательно качал головой, переваривая услышанное. Отец всегда учил его, что семья — превыше всего, хотя собственными руками умертвил своего отца и сестру. Они оба убили своих матерей еще при рождении, но Александр даже помыслить не мог, чтобы он был способен убить кого-то из братьев или сестер. Ольгу… Наиру… Дияра, Мишку… как можно так спокойно рассуждать об убийстве того, с кем ты вырос, кого любил и клялся защищать? И Египет заметил это замешательство в чужих глазах. Усмехнулся, делая небольшой глоток. — Не нужно жить лишь убийством, РСФСР. Можно даже не думать об этом варианте. Достаточно лишь удерживать нужных тебе в твоей сфере влияния. Ты же старший сын, верно? Тогда не вижу причин для тебя не взять контроль над регионом в свои руки после смерти твоего отца. Кто-то присоединится сам, кого-то можно просто заставить. А как — это уже решать тебе. Все в твоих руках, — Голос перешел в заговорщитский шепот, — в твоих руках многое. «В моих руках…» — Но вы так и не сказали, какая любовь нужна, чтобы сбросить болезнь? Ирисы сверкнули разочарованием. Видимо разговоры о власти интересовали его куда сильнее. Он слабо повертел бокалом, смотря как тягучий напиток обволакивает стенки хрусталя. Вновь отпил. — Как я и сказал, к нам не применимо понятие «родственные узы». Мы можем чувствовать любовь к родственникам, но она не воспринимается нашим телом как нечто священное, пускай нас и тянет друг к другу. И Сашка наконец осознал… то письмо. Письмо из переписки Российской Империи с его возлюбленной крестьянской девушкой, матерью Союза. США, видимо, когда то давно перехватил одно из их писем, шпионя за РИ, но решил оставить его. Кровь отреагировала на родственные узы, но это отнюдь не гарантирует, что это нужный Союзу якорь. И с начала нужно снять тяжелые симптомы гнили, только после этого можно составлять договор. Иначе отец повторит судьбу ГДР. — Мне нужен Британия… Египет удивленно вскинул брови, и Сашка осознал, что последние слова он произнес вслух. — Вы знаете как продлить жизнь после «смерти»? Мужчина долго и пронзительно смотрел в глаза мальчишке, храня молчание. Лишь затем неохотно ответил: — Привязать нас к чему-то, чем мы дорожим. Тогда мы будем жить столько, сколько будет существовать это «нечто». — Можно ли привязать нас к человеку? — Нельзя. Но можно привязать к чувству, что мы испытываем по отношению к нему. Тогда мы будем жить, пока это чувство не иссякнет. — Как… долгосрочное соглашение? — Очень похоже. Что ты задумал, юный русич? Александр промолчал. Он и без этого сказал достаточно и Египет почувствовал, что разговор окончен. Широко улыбнувшись, поклонился на прощание, но перед тем как РСФСР удалился, окликнул: — Не стоит связываться с европейцами, мальчик. Особенно с Британией. Ничем хорошим это не кончается. Смотри на Восток. Александр не ответил, но эта мысль осела где-то в глубине сознания. До Великобритании он так и не добрался. Пришлось возвращаться на родину. В стране начался путч.

***

Он едва вновь не свалился в беспамятство, когда почувствовал жгучую вязкую субстанцию подкатившую к горлу, сидя перед экраном телевизора. Кое как добравшись до ванной комнаты долго и надрывно отхаркивал, казалось, собственный желудок. В нос тут же ударил странный запах чего-то паленого и гнилого одновременно. Тяжелый, резкий и накатывающий волнами. Из приоткрытой двери ванной было слышно бубнеж телевизора и Союз невольно прислушался. СССР должен был преобразоваться в Союз Суверенных Государств, как это некогда сделало воплощение Люксембурга, став Евросоюзом. И, формально, она, но теперь уже они, остались жить. Вторая жизнь. Но то, что произошло девятнадцатого августа перечеркнуло все на корню. В стране произошел государственный переворот, Михаил заперт и удерживается в крымской резиденции, в Москву введены войска, а захватчики, зовущие себя ГКЧП полностью отключили теле и радио трансляцию. Союз так же прекрасно слышал и видел через окна толпу военных обступивших уже его дом. Видимо боятся, что и воплощение будет настроено на сопротивление. И не ошиблись, только Союз не мог сейчас дать отпор даже чисто физически, тело скрючивало пополам над раковиной, словно его отравили каким-то особо смертоносным ядом. Союз посмотрел на «результат»: Сперва ему показалось, что это какая-то неведомая тварь, тщетно пытающаяся упыхаться в слив раковины. Однако вскоре он понял, что это все тоже причудливое вещество, порожденное его больным, буквально умирающим организмом. Субстанция вытягивала ложноножки, похожие на извивающиеся щупальца, и активно плевалась во все стороны кипящими сгустками материи. По спине Советов прошел холодок. Он хотел выругаться, но помешала жгучая боль в горле, словно он прополоскал глотку в кислоте. Засипел, пытаясь сделать судорожный вдох, но мерзкое чувство перетекло из горла в легкие, заставив Союза осесть на пол, судорожно пытаясь вдохнуть. Из рта потекла еще одна черная струйка, но уже больше похожая на кровь. Больно. Страшно. Одиноко… — Эй, у вас все в порядке? — в прихожей дома раздался басистый голос одного из солдат. Союз захрипел натужней, пытаясь сказать хоть слово, чем и привлек мужика в ванную. Вытянул руку, стараясь дотянуться до человека, в глазах мутнело, а легкие горели. — По… мо… ги… — Товарищ СССР? Командир! Тревога, командир, звоните в скорую! Белок единственного глаза наполнился чернотой, заставив Союза потерять ориентацию, все продолжая попытки вернуть себе возможность дышать. Он чувствовал, как его куда-то волокут, попутно пытаясь успокоить, но ему уже было все равно. Смерть буквально дышала ему в спину. Артур… прости, что не попрощался… Прости, что не сказал — «люблю»

***

— Что происходит, Борис? Я прибыл как только смог, мне не обрисовали полную картину… — Госпереворот случился. Президента удерживают в Крыму, в городе танки. К горлу Сашки подступил ком от резко накатившей паники. — Отец? Где Союз?! — Не известно. Наверное удерживается в доме. Я очень сомневаюсь, что ему будут вредить. 18 августа 1991 года создан Государственный комитет по чрезвычайному положению (ГКЧП), в состав которого вошли: вице-президент СССР Геннадий Янаев, ряд партийных функционеров и руководителей из ЦК КПСС, правительства СССР, армии и КГБ. ГКЧП провозгласил себя органом «для управления страной и эффективного осуществления режима чрезвычайного положения», решения которого общеобязательны для исполнения на всей территории СССР, а также объявил, что Г. Янаев становится исполняющим обязанности президента СССР «в связи с невозможностью по состоянию здоровья исполнения Михаилом Горбачёвым своих обязанностей Президента СССР». Основной целью создания ГКЧП, по словам одного из его активных участников — Геннадия Янаева, было недопущение подписания договора о Союзе Суверенных Государств, который, по мнению участников ГКЧП, упразднял СССР. Другой ведущий участник комитета — председатель КГБ СССР Владимир Крючков, на своём первом допросе в день ареста 22 августа 1991 года заявил, что члены ГКЧП не ставили своей задачей лишить Горбачёва поста президента СССР. Действия ГКЧП сопровождались объявлением чрезвычайного положения в Москве, приостановлением деятельности политических партий, общественных организаций и массовых движений, препятствующих нормализации обстановки; запретом проведения митингов, уличных шествий, демонстраций, а также забастовок; установлением контроля над СМИ, временным приостановлением выпусков некоторых центральных, московских городских и областных общественно-политических изданий. Мужчина уверенно шел на площадь, а вокруг расступалась толпа, Александр шел следом, уже зная, что нужно делать. Сейчас они стояли на танке, танкист которого перешел на их сторону. Яркий свет солнца на мгновение дезориентировал, но следом он услышал гул сотни голосов, а затем увидел головы, поднятые к ним, в ожидании, когда они обратятся. Смотрел на людей, что были готовы бороться за свою свободу. На его людей. — Поскольку телевиденье не дают, радио не дают. Я зачитываю:

Гражданам России: в ночь с 18 на 19 августа 1991 года отстранен от власти законно избранный президент страны. Какими бы причинами не оправдывалось это отстранение, мы имеем дело с правым реакционным антиконституционным переворотом. При всех трудностях и тяжелейших испытаниях переживаемых народом, демократический процесс в стране приобретает все более глубокий размах. Необратимый характер. Народ России становится хозяином своей судьбы. Существенно ограничены права не конструкционных органов, включая партийные. Руководство России заняло решительную позицию по союзному договору, стремясь к единству Советского Союза, к единству России. Наша позиция по этому вопросу позволила существенно ускорить подготовку этого договора, согласовать его со всеми республиками и определить дату подписания с 20-го августа. Такое развитие событий вызывало озлобление реакционных сил, толкало их на безответственные авантюристические попытки решения сложнейших политических и экономических проблем силовыми методами. Ранее уже предпринимались попытки осуществления переворота. Мы считаем, что такие методы не приемлемы. Они дискредитируют Союз перед всем миром, подрывая наш престиж в мировом сообществе, возвращают нас к эпохе «Холодной войны» и изоляции Советского Союза от мирового сообщества. Все это заставляет нас объявить незаконным пришедший к власти так называемый Комитет. Соответственно объявляем незаконными все решения и действия комитета.

Толпа разразилась аплодисментами, а президент чуть отступил в сторону, давая РСФСР занять свое место. Он смотрел вниз на изумленно-восхищенную толпу — воплощение не выступало самолично на территории России со времен начала Великой Отечественной. Александр сглотнул подступивший ком в горле и постарался унять трепет. В далеке он видел несколько человек, развернувших триколор. Белый, синий, красный. Цвета его прадеда и, недолго, деда. А сейчас — цвета перемен. — Я знаю, что многие из вас напуганы и подавлены. Знаю, что давать отпор — тяжело. Но, я уверен — мы победим. У нас с вами единая цель, ведь я — часть вас и ваших стремлений. К свободе и демократии. Я — ваше отражение, но и ваш слуга. Я тот, кто приведет вас к победе! Призываю вас — моих граждан, дать достойный ответ путчистам и требовать вернуть страну к нормальному конституционному развитию! Требуем немедленного созыва чрезвычайного съезда народных депутатов Советского Союза. Мы с президентом абсолютно уверены, что наши соотечественники не дадут утвердится беззаконию путчистов! Обращаюсь к военнослужащим с призывом: проявить высокую гражданственность и не принимать участие в реакционном перевороте! До выполнения этих требований, призываю к всеобщей бессрочной забастовке! Толпа загудела одобрением и аплодисментами, постепенно становясь все громче — они чувствовали воодушевление своей страны. Верили в победу. И Сашка заражался их верой. Центральное телевидение СССР в вечернем выпуске программы «Время» неожиданно пропускает в эфир сюжет, подготовленный своим корреспондентом Сергеем Медведевым об обстановке у Белого Дома, в который попадает Ельцин и РСФСР со своими речами и зачитывающие подписанный накануне Указ «О незаконности действий ГКЧП». В завершение звучит комментарий С. Медведева, в котором прямо высказывается сомнение по поводу возможности выхода этого сюжета в эфир. Тем не менее, сюжет увидела огромная аудитория телезрителей всей страны, он резко контрастировал с остальным содержанием программы (с сюжетами в поддержку действий ГКЧП) и позволил усомниться в действиях ГКЧП. Так закончился первый день.

***

— Wach auf (Просыпайся)! Веки задрожали. Голос было слышно плохо, словно он звучал откуда-то из-за толстой двери. Но Алексей сразу его узнал. — Steh auf (поднимайся)! Он медленно открыл глаза и огляделся. Вокруг были руины Имперской канцелярии. Обломки былого величия освещались лишь пожарищами в соседних домах, но Алексей отчетливо увидел худощавую фигуру, стоящую практически полностью в тени. Не смотря на грохот взрывов и выстрелов вокруг, Союз отчетливо слышал удары каждой капли о развороченный гранитный пол. Это стекала тонкая струйка крови с чужого простреленного виска. Фигура смотрела на него своими ясными голубыми глазами, едва заметно улыбаясь. Но не злорадно, нет. Сочувствующе. — Это и есть ад? — ему не нужно было спрашивать имя. Рейх развел руками. — Ich weiß nicht, wie es euch geht, aber das ist definitiv meine persönliche Hölle. (Не знаю, как для тебя, но это точно мой персональный ад.) Он вышел на свет, заставив внутренности сжаться от неописуемого страха. Его форма, его фуражка, это бледное, на грани измождения лицо. Это то, как он застал его в той подсобке. Только сейчас он жив и смотрит на него изучающе, словно и сам не верит, что Советы стоит перед ним. — Давно не виделись, Фрид. — Ja. Es wäre besser, sich nicht zu sehen. (Да. Лучше бы не виделись и дальше.) В далеке послышалась ругань на немецком и детский плач. Солдат переправлял через улицу двоих детей, стараясь оградить их от наступающих солдат противника. Дети жались друг к другу и в тоже время не отступали от конвоира ни на шаг. Рейх прикусил губу, смотря в их сторону. Союз понял все сразу. Рев орудий, стена одного из домов обрушивается прямо на солдата, придавливая его и погребая под собой одного из братьев. — Ich sehe sie immer wieder sterben. Ich sehe sie seit sechsundvierzig Jahren. (Я вижу их смерть снова и снова. Вижу ее уже сорок шесть лет.) Второй ребенок опускается на колени перед обломками, пытаясь разобрать завал и вытащить брата. Но ему не отвечают, а сил попросту не хватает. Он зовет и зовет, но ответом ему служит шальная пуля пробивающая грудную клетку. Мольбы замолкают, слышно лишь предсмертные хрипы. У Союза сердце сжимается от увиденного, и он переводит взгляд на Рейха. Тот продолжает смотреть на бездыханное тело сына, по щеке медленно катится слеза, смешиваясь с кровью. — Früher wurde ich von allen, die durch meine Schuld starben, in Stücke gerissen. Ihre Schreie und Bitten um Gnade waren ohrenbetäubend. Aber dann hat dieser Ort gemerkt, dass sie mir egal sind. Jetzt bin ich hier. Immer wieder sehe ich ihnen beim Sterben zu meine Jungs. (Раньше меня рвали на части все те, кто умер по моей вине. Их крики и мольбы о пощаде оглушали. Но потом это место осознало, что мне нет до них дело. Теперь я здесь. Раз за разом смотрю на смерть моих мальчиков.) Он перевел взгляд на Союза с мольбой и истинным отчаянием. — Bitte sag mir, dass das alles Lügen sind. Sind sie… am Leben? (Прошу, скажи мне, что все это ложь. Они… живы?) — Да. После твоей смерти я и Британия взяли над ними опеку. — Es tut gut, das zu hören. Danke. (Отрадно это слышать. Спасибо.) — он глянул словно сквозь Союза, заставив того невольно поморщится, — vergib mir alles. (Прости меня за все.) — Я не держу на тебя зла с того дня как взялся воспитывать твоего сына. Прошлое осталось в прошлом, Фрид. Он едва заметно улыбнулся, и, подняв руку в прощальном жесте, отступил обратно в тень, когда Союз почувствовав что-то мерзкое и склизкое опутывающее его ноги. Нечто резво потянуло его назад, роняя на пол и потащило в неизвестность. В его персональный ад. — Auf Wiedersehen. Mein bester Freund. (Прощай. Мой лучший друг.)

***

Сейчас разведданные говорили, что ГКЧП колеблются. Они не уверены в успехе, что не может не радовать. Так же не может не обнадеживать помощь извне. Пока Борис борется и поддерживает толпу, кое-то пытается найти и вызволить как Горбачева, так и Союза. Александр поднимает взор на США, что сейчас нервничает не меньше его. Его люди уже выяснили место удержания Михаила, но Советов будто и след простыл. Последние данные указывают, что его вывезли из его дома в очень тяжелом предобморочном состоянии. Сейчас они оба находились в старой Сашкиной комнате, пока РСФСР пытался унять дрожь в пальцах — прошло два дня, уже не осталось сомнений, что ГКЧП осталось не долго. Но не все так гладко.

***

При попытке демонстрантов остановить моторизованный патруль из восьми БМП в туннеле на пересечении Садового кольца с Новым Арбатом гибнут трое защитников Белого дома. Демонстранты попытались остановить передвижение колонны боевой техники, которая двигалась на Смоленскую площадь. В результате хаотичного маневрирования боевой техники и применения солдатами стрелкового оружия погибло три демонстранта. Как позднее выяснилось, в тоннеле погибли Дмитрий Комарь, Владимир Усов и Илья Кричевский. А Сашка тогда был там. На площади. Улицы на подходе к зданию ВС забаррикадированы, стоят перевернутая техника, троллейбусы. Само здание окружено огромной толпой, примерно сто тысяч человек. На подступах стоят танки Таманской дивизии, они охраняют здание. На танках развеваются флаги России. К танкам никого не подпускает оцепление, люди стоят, взявшись за руки, образуя пять цепей. Люди разбиты на сотни, в каждой — старший, приказы которого беспрекословно выполняются. Внутри здание охраняют курсанты Рязанского училища воздушно-десантных войск. На стороне российского правительства и некоторые офицеры советской армии, несколько подразделений КГБ, отряды милиции. Все вооружены автоматами. Оружие периодически подвозят. Люди ополчения готовят мокрые повязки и противогазы на случай применения химического оружия. Дождь идет беспрерывно. Но никто не уходит. Никто не верит обещанию Янаева не брать штурмом здание Верховного Совета РСФСР. В ноль часов началось движение техники. Колонна боевых машин пехоты преодолела первую линию баррикад. Послышались пулеметные очереди. Началась вторая атака. В половине второго ночи танки подошли почти к самому зданию ВС РСФСР. У стен парламента осталась одна цепочка людей, держащихся крепко за руки… Депутаты РСФСР ведут разъяснительную работу среди солдат. И некоторые воинские части отходили от парламента. Отвела свои танки Кантемировская дивизия. Все время раздаются выстрелы. После двух часов ночи подошла колонна боевых машин. Навстречу им вышли депутаты. И командир сказал, что он не будет стрелять по своему народу и отвел колонну. Все время по радио передавали о передвижении войск»

***

Штаты поднял на него взгляд и в нем было что-то глубокое, важное, о чем ему хотелось сказать. На мгновение Александру показалось, что США хочет его ударить. В комнату заглянул Борис, передавая своему воплощению так нужные сейчас успокоительные. — Спасибо. — Выздоравливай. Тебе еще страну с колен поднимать, герой. И удалился, провожаемый взглядами двух «символов». Некоторое время Штаты стоял у прохода, потом неспеша подошел к кровати. Александр сидел на краю, упрямо не поднимая головы и не реагируя на его присутствие. Тогда американец опустился на корточки, чтобы видеть его лицо. — Я… — Он отвернулся, устало вздохнул и снова посмотрел в черные глаза напротив. — Я хотел бы тебя ненавидеть, да только не получается. — Как мило. — Не из-за твоих заслуг, а вопреки… Вопреки всему не ненавижу… — РСФСР удивленно выгнул бровь. — Воспоминания о твоем деде смазались и это дало… я не знаю, наверное это дало мне разглядеть тебя. Тогда, у меня дома, я тебя оттолкнул, теперь не буду. Но можешь отплатить мне тем же. Я просто хочу… понять… «Он это серьезно?!» Штаты протянул руку, запустил пальцы ему в волосы и чуть сжал на затылке. Придвинулся ближе. Его лицо было в миллиметрах от чужого и сердце Сашки пропустило удар. США прикоснулся к его губам, осторожно раскрыл и поцеловал. Отстранился на мгновение, затем снова прижался, сильнее прежнего. Сердце Александра подскочило к горлу, он дернулся, будто от страха. Американец, испугавшись, что принуждает его, отпрянул. Отвернулся. — Прости. — За что ты извиняешься? — Он сел к Штатам на пол, коснулся его скулы. Почувствовал едва-едва пробивающуюся щетину, — Ты колючий, но только снаружи. США схватил Сашку за запястье, словно собираясь отбросить его. Сильно сжал, смотря в изучающий взор. А затем поднес к своим губам. По коже прошли мурашки, Александр прильнул к нему, обхватив шею руками. Он был напуган тем, что делает, и вместе с тем не мог поступить иначе. Штаты замер, руки повисли в воздухе, не отталкивая и не обнимая. Линзы очков не могли скрыть беспокойного блеска рубиновых крапинок в его глазах. РСФСР видел, как в нем боролись чувства, как он не хотел поддаваться им, но не мог не поддаться. Александр отпустил его, посмотрел в глаза, но упорно молчал: ему хотелось, чтобы Том сам принял решение. — Я не хочу наступать на те же грабли. Александр молчит. — Слишком долго был простой игрушкой и не хочу больше. Молчание. — Ты ждешь от меня чего-то. Этого не будет. Я поступил глупо, поцеловав тебя. Это не дало мне ответов. — … — Молчишь. Он вскочил и бросился на выход. Хлопнула дверь. Александр остался сидеть на полу, глядя на свои руки. Перед глазами была пелена слез, но ему удалось сдержаться, унять вдруг возникшую боль. Дверь распахнулась. Блестящие от подступающей влаги глаза отразились в солнечных очках. Штаты закусил губу, подошел к Сашке, помог подняться. — Что ты?.. И снова поцеловал. Руки властно и в тоже время нежно обхватили Сашкины плечи. Колючий взгляд смягчился, морщины на лбу от терзающих мыслей разгладились. Александр оттолкнул американца, сжав в руках его воротник. — Думаешь я долго буду терпеть твои выходки? Сколько ты еще будешь метаться? США сначала удивился, но следом лучезарно усмехнулся. — Больше не буду. Кажется, я окончательно пропал. — Что это значит? Улыбка стала ласковей и нетерпеливей. Его губы завладели чужими. Но теперь не так жадно, без тени безумства и боли. Они не заметили, каким образом оказались на кровати, но не спешили избавляться от одежды, хоть разгоряченные тела требовали, молили об этом. Постоянно смотрели друг на друга, испытывающее, изучающе. — Я думал о тебе все время с нашей последней встречи. США неторопливо провел рукой по его подбородку. Александр перехватил чужие пальцы, опустил ниже. Штаты слегка сжал его шею, вынуждая приподнять голову, и вновь поцеловал. Медленно, чувственно. Отстранившись, Александр прошептал: — Думал о том, как жаль, что мы повстречались? — Да… и нет. Он расстегнул несколько пуговиц на его рубашке и поцеловал голую кожу. Остальные повторили судьбу первых. И снова поцелуй. Александр выгнулся навстречу, чуть слышно вздохнув. Рубашка полетела в сторону, оголяя поджарое тело: чувственное, гибкое, с очерченным рельефом мышц. США сглотнул подступившую вязкую слюну, глядя на знакомо-незнакомую картину. Но теперь он не сравнивал, а запоминал. Словно новый неизведанный континент. Похожий, но все-таки уникальный. Штаты вернул взгляд к его лицу. Не было ни румянца, ни прикусанных губ, но все равно видно, как Александр смущен. Сашка, не медля, расправился с ремнем чужих брюк, высвобождая заправленную рубашку и чуть ли не разрывая ее. — Эй! Она вообще-то стоит как… — Замолчи. Надавив на плечи, теперь он повалил Штаты на спину, нависая сверху. Нетерпеливо скинув рубашку с партнера, тут же впился в ключицу американца, параллельно дразня один из сосков, вырывая у него протяжный стон. США чуть развел ноги, помогая Сашке устроится удобнее. Они могли остановиться в любой момент, только у них не было сил бороться с желанием. И было ли это простым желанием? Скорее сплошное откровение. Штаты провел рукой по его торсу, ощутил как бьется сердце у него под пальцами. Слишком быстро. «Волнуется?» — пронеслось в голове американца. Александр медлил, продолжая гладить его, изучать, словно не мог поверить, что может его касаться. Его взгляд блуждал по телу, особенно тщательно изучая лицо. — Сними. Томас снял очки, чуть прищуриваясь от яркого искусственного освещения, привыкая. Сапфировые глаза чуть мерцали от желания. Сашка сжал руки на его бедрах, стаскивая штаны вместе с бельем и откидывая в сторону. Штаты был уже в нетерпении, когда чужое лицо оказалось непозволительно близко. Он не сдержал стона, когда обжигающе горячий язык коснулся плоти, а один из пальцев оказался внутри. Александр словно чувствовал, как нужно, но в тоже время слегка ухмыльнулся, не встретив на уже двух пальцах никакого сопротивления. «Так ты планировал с самого начала? Ха. Как же ты любишь трепать мне нервы, пендос.» Во рту уже начал ощущаться солоноватый привкус — Томас был на грани, отчего все сильнее извивался, стонал и запрокидывал голову в экстазе. — Саша, please… — он уже молил и Сашка довольно кивнул, в последний раз двинув тремя пальцами, отстраняясь. Звякнула пряжка его ремня, он довольно выдохнул, выпустив напряжение из плена грубой ткани и белья. Александр опустился на локти. Штаты взволнованно втянул воздух, когда почувствовал близость его тела. Потянулся руками к его плечам, хватаясь за них, заставляя наклониться ближе. РСФСР опустил голову и прошептал ему на ухо: — Не отпущу. Никогда. А затем резким движением вошел до звонкого соприкосновения бедер. Заполнил пустоту, что была с Томом вот уже почти сотню лет. А может, и всю жизнь. Штаты впился ногтями в его спину. Запрокинул голову, бедрами подаваясь вперед. Александр продолжал смотреть на него, а он не позволял себе отвернуться, закрыть глаза. Ему хотелось видеть на его лице тоже, что ощущал он сам: наслаждение от каждого движения, от каждого взгляда, от самого присутствия. Движения ускорились, вырывая из Тома несдержанные стоны, хотя сам Сашка был ни чем не лучше. Они кусали губы, сжимали руки, стягивали волосы на затылке. Казалось, что они срывались друг на друге, но ненависть обернулась страстью. То, что они сдерживали все это время, вырвалось на свободу. Только сейчас Томас осознал, насколько желал его. Насколько Александр стал ему дорог. Несчастная мебель ходила ходуном, пот стекал с разгоряченных тел. Александр не удержался, закрыл глаза, сильнее вжимаясь бедрами в желанное тело. Том не мог оторвать взгляда от его лица. Теперь он даже при желании не мог увидеть в нем Ивана. Он видел только его. И познавал его заново, без оглядки на прошлое. Какой же он дурак, так отчаянно пытался его оттолкнуть! Сколько ночей они пропустили? Сколько времени было потрачено впустую, когда он мог находиться рядом с ним, слышать его голос, видеть насмешливый, колкий взгляд? Александр снова и снова тянулся к его губам. Ему нравилась его страсть, нравилось с каким самозабвением он отдавался ему, с каким остервенением смотрел в черные глаза. Сашка целовал его, продолжая двигаться, пока Том не застонал ему в губы и не обмяк в его руках. Штаты прижался к нему, уткнулся носом в плечо. Он задрожал, вдруг почувствовав, как холодно было в комнате. Александр накрыл его одеялом, чмокнув в макушку. Ему хотелось так много ему сказать, но все, что он смог выдавить из себя, было: — Их арестовали. Теперь тут безопасно. Нужно немедленно оповестить Британию. США тоже хотел, что-то ответить, но не решился и только придвинулся ближе. «Что будет дальше?» Ему не хотелось думать об этом, не хотелось возвращаться в реальность. Они лежали в тишине, не разнимая объятий, каждый в своих мыслях, пока на тумбе не зазвонил стационарный телефон. Это было похоже на что-то вроде будильника. — Тебе нужно идти? Александр сжал его руку, провел пальцем по костяшкам. — Я скоро вернусь.

***

Трость стучала по полу, отбивая своеобразный ритм. Лицо Британии было бледным и измученным. Он не спал вот уже третьи сутки, не находя себе места от волнения и волнообразно накатывающей паники. Маргарет положила руку на плечо Империи, пытаясь хоть немного поддержать, пока сам Великобритания упрямо жег взглядом телефон. Едва стало известно о путче, британец стремглав кинулся из зала заседаний ООН к телефону, набирая до автоматизма заученный номер. Только вот трубку взяла секретарь. — Администрация верховного лица РСФСР слушает. — Соедините меня с РСФСР. — Боюсь в данный момент это невозможно, РСФСР нет на месте. Если звонок срочный, то, пожалуйста, подождите, когда товарищ РСФСР вернется — мы вам перезвоним. — Ваша Милость, мне искренне больно смотреть на ваше состояние. Прошу, расскажите, что произошло? Это не пустые слова: наверное, весь Вестминстерский дворец сейчас дергался и сжимался от беспокойства, настолько атмосфера вокруг воплощения была давящая и нервная. — Это не касается твоих должностных обязанностей, — он проговорил это так холодно и отстраненно, что Маргарет забеспокоилась сильнее. Что могло ввести его в такое состояние и не быть связанно с политикой? — Ваша Милость, я настаиваю. Женщина бесстрашно смотрела в холодеющие от гнева глаза Империи и даже не дернулась, когда он с силой стукнул тростью об пол, ставя «точку». — Get, the hell, out of here. Она чуть вздернула голову, показывая, что не боится, хотя внутри сердце стучало как бешенное. Все же воплощение лучше не злить: с близкого расстояния можно и ифаркт отхватить, а то и вовсе инсульт. Развернувшись к двери и перед самым выходом, она, не оборачиваясь, все же еще раз обратилась к Британии. — Я знаю, что воплощение Советского Союза дорог вам. Однако, я считаю, что не стоит более питать надежды, Ваша Милость. Это сделает больнее. — ПОШЛА ВОН! Она величественно покинула зал, но вместо нее туда вошел другой. — Папа? — Канада ни разу в жизни не слышал, чтобы Британия кричал. Тем более на премьера. Не отреагировал. Лишь сильнее вздрогнул, но продолжил неотрывно смотреть в одну точку. Тишина давила и ломала, Великобритания сейчас был готов просто провалиться в беспамятство от напряжения последних лет и особенно дней. И лишь упорство держали его сейчас на плаву. — Папа… — вновь позвал его Кан, присев рядом на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне и заглянуть в глаза. На них тонким, едва заметным слоем скапливались слезы, готовые вот вот вырваться наружу. — Я не знаю, что и думать, Люк… — голос осипший и дрожащий. Руки тоже подрагивают, держась за аксессуар как за спасительную соломинку, так крепко, словно от этого зависит жизнь. Прижимает ее к груди, обнимая себя руками и уже сам едва-едва дрожит. — Он может быть мертв… Он уже почти пять лет на грани смерти, но я до сих пор не могу принять это… Сапфиры устремили свой болезненный взор на Канаду, что без раздумий заключил отца в объятия. Он прижал его к себе, мягко перебирая бурые пряди и слушая тяжелое, сдерживающее всхлипы дыхание. Он ничего не говорил, просто сидел и впитывал в себя чужое горе. Никогда он еще не видел отца настолько раздавленным. Наверное, только раз — после победы США и обретения им независимости. Но даже тогда он не позволял себе слез. Сейчас он больше был похож лишь на тень самого себя. Несчастную и подавленную. Он нуждался в Союзе. Нуждался в нем так же, как нуждается любой в ярких красках жизни и удовольствии от сна. Без него картина словно бы была неполной, незаконченной. И не так давно Канада и сам стал ощущать подобное. Ощущать любовь — неподдельную, искреннюю и безграничную. — Один из его сыновей сейчас пытается достать его с того света. Он жив, пускай и на грани. Британия дернулся, будто бы от удара током, и резко отпрянул от сына, хватая его за плечи. — Что ты сказал?! — Он не хотел беспокоить РСФСР. Они сейчас не в лучших отношениях, да и Александру сейчас важнее подавить восстание. — Где он, Люк?! Просто скажи мне, где он?! Серебряно-сапфировые глаза смотрели на него с толикой грусти. Он не хотел этого говорить, чтобы не давать надежду, но просто не смог вынести отцовской скорби. — Ты… так любишь его? — Сынок, прошу тебя… Я готов дать тебе что угодно, просто скажи где он! В глазах Канады блеснула не ясная эмоция, промелькнула, словно искра. Мгновение, которое он колебался, показалось Великобритании вечность, но, в конце концов, Лукас кивнул. — Пообещай мне, что не будешь мстить Казахстану за то, что он сделал. Британия удивленно вскинул брови. — Что ты имеешь ввиду? — Просто пообещай. Дай мне слово, что не причинишь ему вреда. Мне это важно. В сознании промелькнула догадка, но почти сразу растворилась в бушующей надежде. Не так важно. Главное, его сокровище еще жив! — Обещаю.

***

По небу ленивым потоком плыли облака, перетекая из одной причудливой формы в другую. Бутоны белых ветрениц касались любимого пальто. Он лежал среди цветов, бездумно всматриваясь в лазурную глубь мироздания. Тихо шелестели волны с озера, набегая на берег, ветер нежно касался его лица. Безмолвие, тишина и полное одиночество. Он прикрыл глаза, вслушиваясь. Мир замер, словно притаившийся зверь. Сердце сжалось от предчувствия. Небо заволокло дымом, разнеслась истеричным криком надрывающийся шум поезда, щелчки затворов. Союз рванул телом вверх, но медленно, словно утопая в патоке. Земля под ним закопошилась, задвигалась, будто бы внутри дышал единый организм. Тысяча рук схватили его за голенища сапог, цепляясь за штанины, острые, как ветки пальцы тянулись выше. Советы хотел закричать, но вместо этого закашлял пеплом, выплевывая гильзы. Он упал. Руки обхватили его, и слух разорвали вопли, ударившие единой волной: «Пощади!», «Не убивай!», «Это моя семья, мой дом! Там же мой ребенок!». Лица уставших, оголодавших детей, мужчин, женщин впились в него взглядом, полным молчаливого укора. Они тянули его за собой, вглубь, к самому, пылающему огнем, сердцу земли. Он видел все то, что не успел прочувствовать сам: жуткий голод на грани помешательства (Михаил смотрит на него отчаянно и с болью, протягивая иссохшиеся от мора руки), руки выкручивало, словно пытаясь оторвать (Анита, Анна и Марта глотают слезы, пока над ними возвышается человек с до боли знакомой гимнастеркой и «особыми» знаками на погонах. Тройка. Марту подводят к стене, лицом вжимая в нее. Слышится выстрел.) Нет… я не хотел… нет… — Трубецкая Ольга Илларионовна, из дворян. Служила сестрой милосердия в военном госпитале, при армии генерала Миллера. — Мнение? — Расстрел. Хватит… Куда вы нас везете?! Почему? Да что ж это творится то?! Пускай его руки были чисты и ни одного приговора на расстрел или депортацию он лично не подписал — это была его вина. Целиком, как и вина любого политического режима даже с самой малой частью крови в своей истории. «Кровь не становится водой», — Алексей сам себе не мог найти оправдание, даже если бы действительно хотел. Звучали еще миллионы голосов, сливаясь в беспощадную какофонию, оглушая и давя на грудную клетку невидимым прессом. Союз молчал, лишь сильнее впиваясь ногтями в ладони до крови и постепенно словно бы затвердевая, становясь статуей фонтана скорби. Скорби, боли и вины.

***

Они нашли его! На исходе путча, но, Господи, нашли! Его перевезли в какой-то абсолютнейше дремучий госпиталь, на окраине Петербурга, защищая тщательно, но максимально скрытно. Ничем не примечательное, слегка потрепанное временем здание было скрыто от посторонних глаз, буйно разросшейся на его территории растительностью. У входа дежурили по два сотрудника ФСБ. Когда Александр влетел туда вместе с Борисом и Михаилом, он был готов разорвать любого, кто встанет у него на пути, и все присутствующие это чувствовали, послушно расступаясь. — Какое его состояние? — спросил мимоходом у медсестры. — Тяжелое, товарищ РСФСР. Не знаю, что удерживало его последние лет пять, но с такими внутренними повреждениями — не живут. Сашка судорожно вздохнул, сжимая в руках составленный договор. Ему понадобились почти два часа консультаций с Британией по телефону — тот помнил как был составлен договор у Англии и Шотландии. Сейчас он и Канада летели сюда так быстро, как только были способны, повергнув Александра в шок от подробностей. Одна из которых и обнаружилась в палате с бессознательным Советским Союзом. — Какого черта, Дияр?! Тот даже не шелохнулся, продолжая смотреть на попискивающие приборы возле кровати. Лицо бледное и уставшее. — Я сделал что мог, братец. Что только мог. Но он не просыпается. Просто… не просыпается… — Что ты сделал? Его голос звучал спокойно, но так холодно и властно, что лидеры невольно поежились, почувствовав практически арктический холод, исходящий от их воплощения. Казахстан смотрел на него угрюмо, золотые раскосые глаза поблекли. — Когда рядом нет Империи — ему становится хуже. Намного хуже. А поскольку он все еще связан с территориями, то всякие дрязги делают это смертельно опасным. Мои люди собиралась доставить его сюда с самого начала. Как у тебя началась эта заварушка, я подозревал, что его попытаются убить. Но дома у него начался очередной приступ и, в общем… — глаза померкли еще сильнее, он сглотнул ком в горле, — легкие пострадали не сильно, но гортань и связки выжгло напрочь. Ты знаешь, что я стремился выучится на хирурга. Но, удалось спасти только легкие. «Он больше не сможет говорить» — Сашка понял без подробностей. Он еще раз взглянул на отца, затем на лидеров. Кивнул им, те тут же ретировались. — Тогда расскажи мне, «братец», как же так вышло, что ты громче всех кричал о его предательстве, но сам все это время крутил шашни с Канадой? — Хочешь верь, хочешь — нет, но я не знал. Мы вместе уже сорок лет, но все это время он представлялся мне Сербией. И только год назад он признался. Отец никогда не брал меня на заседания ООН, я ни разу не видел Сербию, так откуда было мне знать?! Дияр стыдливо опустил голову, словно бы он все еще не смирился с предательством любимого, что частично было правдой. Его скорее грызла гордость, что его — главного среди дознавателей так просто десятилетиями водили за нос! Черт, да он отношения отца с Британией, при всей их скрытности, раскрыл быстрее! Это безумно било по самолюбию. Александр сочувствующе посмотрел на брата, но сейчас мысли крутились совершенно о другом. Где же этот чертов британец?! Он смотрел на договор, что должен быть скреплен кровью. Его, Союза и Британии. — Поспеши, англосакс… — он прошептал это одними губами, когда у здания послышался рев мотора.

***

Больно… Почему так больно?.. Сейчас его словно выкинуло из того кромешного ада, он больше не слышал голосов, не чувствовал жара, и вокруг не было ничего. Пустота. Он словно плавал в той самой вязкой субстанции, что недавно с таким упоением отхаркивал из себя. Сейчас же он чувствовал, как нечто сдавливает грудную клетку, не давая нормально вздохнуть. Союз вновь не мог слышать собственный голос, он терялся где-то в глубине, не решаясь выйти изо рта. В непроглядной тьме что-то сверкнуло, временно ослепив и заставив зажмурится, но тут же погасло. Затем еще раз. И еще. Все ближе и ближе, отчего Советы сжался от странного предчувствия. Этот силуэт… — Ты настолько упрям, что даже умереть нормально не можешь. Голос раздавался совсем близко, практически над ухом, отчего Союз вздрогнул. Ее голос успел забыться за столько лет, но эта высокомерная и официозная манера речи не оставляла сомнений. Силуэт ее белоснежного кителя проступил следом, вновь заставив жмурить глаза от контрастного освящения в непроглядной темноте. Она смотрела на него изучающе своми большими янтарными глазами и довольно хмыкнула, когда заметила что-то в его расширенных зрачках. — Повезло тебе, братец. Не каждый будет готов вытаскивать даже самого святого с того света. Что уж говорить про такого говнюка, как ты. Он смотрел непонимающе, силясь выдавить хоть словно, но губы оставались сомкнутыми, а из горла не вырывался даже хрип или мычание. Он смотрел на ее целую шею, словно той сцены в доме никогда и не было, а она лишь улыбалась. Приподняла его лицо за подбородок, словно бы рассматривая впервые. На глазу у Алексея начали медленно и верно накапливаться слезы, отчего Александра закусила губу, вспоминая что-то. Помоги! Помоги! Помоги! Он внутренне кричал, смотря на нее. Ее взгляд приобрел сочувствие, а гнев утих так же стремительно, как появился. Она не могла долго злиться на него. Они — семья, как ни крути. Сильные женские руки сжали его плечи в объятиях, позволяя уткнуться ей в шею. Повисло молчание, боль утихала, сменяясь приятным теплом, разливающимся в груди. Он снова смог двигать руками, чем незамедлительно воспользовался, обнимая старшую сестру в ответ. — Дурак ты, Лешка. Всегда им был. И повезло, что вокруг тебя и в тебе есть люди добрые и любящие. Значит — не пропадешь. У него было так много вопросов, но губы предательски не открывались. Она отстранилась, вновь смотря на него, но уже с искренней улыбкой. Союз осторожно положил руку ей на горло, проведя большим пальцем по шее. Кожа под пальцами была мягкой и теплой. — Я не сержусь на тебя, Лешь. Там ни на кого не держат зла. Он продолжил движение руки к небольшому шраму на подбородке, тот что оставил ей отец, когда она в один из дней вступилась за брата напрямую. — Он здесь. Растворился во тьме, но иногда его можно услышать. Или увидеть. Среди наших таких очень много. Всех не сосчитаешь. Твой дружок — особый случай. И ты туда же загремел бы, да только любят тебя сильно. И не только судьба. Она посмотрела ему через плечо, замечая что-то ему незримое и чмокнула брата в щеку на прощание. — Тебе пора. И, судя по всему, больше ты сюда не вернешься. Его лицо снова вытянулось в непонимании, когда в ушах раздался противный писк и он закрыл глаза.

***

— Она затягивается! Работает! Почерневшая кожа на бедре медленно и верно возвращала себе естественный оттенок. Кровь, что была пролита на бумагу вместо подписи стремительно багровела, расходясь ровным круглым пятном, словно финальная печать. Люди наблюдали за этим с восхищением и трепетом, Александр и Дияр настороженно, Канада недоуменно, а Британия не смотрел вовсе. Все его внимание было приковано к бледному лицу на больничной койке. Ему так же неспешно возвращалась краска, причем родная — алая, завершив переход прямо на закрытом сейчас слепом глазу, где на веке теперь виднелся серп и молот. — Эй, все хорошо? — Канада, подхватил за плечи заваливающегося казаха, у того подкосились ноги. РСФСР придержал Борис Николаевич, заметив, что и его подопечный тоже валится наземь. — Все… нормально… — выдохнул Сашка, — большую часть проблем ощущал отец, а теперь… — он чуть откашлялся, возвращая голосу естественное звучание без хрипотцы и бульканья, — теперь это полностью наша забота, а мы не привыкшие. Пройдет. Должны привыкнуть дней через два-три. — Это в лучшем случае. А учитывая все, что нам досталось в «наследство» — проваляемся мы с тобой минимум год. Как и остальные. — Дияр энтузиазма не разделял, но и долго находится в объятиях Кана не собирался, кое-как отстранившись и присев на стул. Серебряные глаза блестели досадой, но казах постарался сейчас не смотреть на него вовсе, пытаясь выровнять дыхание и унять дрожь в теле и руках. Взглянул на Британию, что пытался уловить малейшие движения Союза: лишние морщинки или дергающиеся веки. Но ничего не происходило. — Ваша Милость, это может произойти не сразу. Может завтра, а может через месяц. Главное сейчас, что пульс выровнялся и дыхание стабильное. Поверьте, это очень большое достижение. — Shut up. Ему было плевать, он сидел рядом с ним, словно статуя, взяв за руку и сплетая его пальцы со своими. Из другой ладони капала кровь, он не раздумывая порезал ее всю, хотя, так же как и от Союза, нужна была лишь капля. Ему было плевать даже на посторонних политиков рядом и то, что это можно использовать против него. Наплевать. — То, что вы видели здесь, господа, должно остаться государственной тайной, — голос Александра вновь приобрел сталь. Он обращался к людям, практически заглядывая им в души глубокой чернотой собственных глаз. Те синхронно кивнули, но как-то заторможено, словно под наваждением. — Товарищ Борис Николаевич, товарищ Михаил Сергеевич, — пройдемте в более подходящую обстановку, составим заверение о неразглашении. Вновь синхронно кивают, но Борис Николаевич выступает вперед, беря чуть шатающего Сашку под руку и те уходят. Следом уходят Дияр и Лукас, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Оба в один момент оборачиваются, оглядываясь на фигуру, застывшую возле больничной койки и мерно подрагивающую в беззвучном плаче.

***

«Демонтаж Советского Союза должен быть завершен к концу года, с отставкой президента Горбачева и передачей Кремля и государственного банка России», — указал Борис Ельцин. Лидер Российской Федерации провел два часа с господином Горбачевым обсуждая передачу власти, после чего его помощник сообщил, что государственный флаг СССР будет спущен над Кремлем перед Новым годом. 25 декабря 1991 года Президент СССР Михаил Горбачев уходит в отставку. Над Кремлём происходит символическая смена флага СССР на российский триколор. В заявлении Президента СССР М. С. Горбачева об отставке говорилось:

В силу сложившейся ситуации с образованием Содружества Независимых Государств я прекращаю свою деятельность на посту Президента СССР. Принимаю это решение по принципиальным соображениям. Я твердо выступал за самостоятельность, независимость народов, за суверенитет республик. Но одновременно и за сохранение союзного государства, целостности страны. События пошли по другому пути. Возобладала линия на расчленение страны и разъединение государства, с чем я не могу согласиться. И после Алма-Атинской встречи и принятых там решений моя позиция на этот счет не изменилась. Кроме того, убежден, что решения подобного масштаба должны были бы приниматься на основе народного волеизъявления. Тем не менее я буду делать все, что в моих возможностях, чтобы соглашения, которые там подписаны, привели к реальному согласию в обществе, облегчили бы выход из кризиса и процесс реформ.

26 декабря 1991 года Верховный Совет СССР самораспустился, приняв декларацию об упразднении СССР. Вечером 25 декабря президент США Дж. Буш объявил об официальном признании Соединенными Штатами независимости России, а также Украины, Беларуси, Армении, Казахстана и Кыргызстана. Утром 27 декабря 1991 года Президент России Борис Ельцин занял рабочий кабинет бывшего Президента СССР М. Горбачева в Кремле. Так закончилась эпоха. Так исчез Советский Союз.

***

Великобритания кутался в плед, сонно взирая, как за окном лениво плывут облака. Темные, густые, но еще не до конца ставшие тучами, хотя уже медленно начали опускаться маленькие снежинки. На заднем дворе стоял уже отсыревший и пришедший в упадок верстак, но Британия не хотел выкидывать его. Боялся. Иррационально боялся оборвать хоть какую-то ниточку. Завтра он едет снова. Поделиться новостями. Поделиться переживаниями. Прорыдаться, пытаясь вновь и вновь воззвать к нему, сказать как сильно любит, но так и не получить ответа. Стук в дверь. Робкий, едва слышимый. Странно, он не ждал гостей и оба сына прекрасно знают, что лучше сейчас его не беспокоить. Британия ворчит и с неохотой берет трость, опираясь особенно тяжело — нога болит вторые сутки. Вновь стук, но уже бодрее. — Да иду я, иду… — он произносит это негромко, так же про себя помянув черта — ключ провернулся не сразу из-за чего пришлось сходить за запасным. Он стоял на пороге, прямо как и тогда, днем 20 декабря 1962-го. Коричневое пальто, меховая ушанка, жутко громоздкий свитер. Британия выронил трость из рук, пытаясь осмыслить происходящее. По щекам побежали непрошенные слезы, которые Союз тут же постарался вытереть с чужого лица. Его лицо выражало непередаваемую гамму эмоций, но все что вырывалось наружу — неясное мычание. Было непросто привыкнуть к собственной немоте. — Золотце… мое золотце, — он крепко прижался к чужой груди, уткнувшись в шею, не замечая, как его берут на руки, занося в дом.