Долго и счастливо.

      Опротив ожиданий и Чановых сомнений, Царь, с открытым страхом перед темной силой, предоставил внуку Яги, да и Чану, лучшие кушанья в своей большой зале, в которой принимались самые дорогие гости из далей далёких.       Большие чистые блюда стояли в двух разных концах вытянутого стола, способного разместить за собой с два десятка людей. Богатырь размашистыми шагами и твёрдой поступью подошёл к уготованному ему месту, презрительно подцепил пальцами тарелку, подхватил стул и переставил к месту для Чонина, ворча под нос о царских дуростях. Сам потомок Яги застрял где-то в купальнях. Но Чан не серчал, пущай отдохнет, накупается. Может, вместе со следами тяжёлого заточения с него смоется его вредность. Хотя Кристофер не надеялся.       Пройдя весь стол, не уделяя внимания явствам, Кристофер даже обрадовался, что Яжонка нет. К стулу были прицеплены веревки понятного назначения. Богатырь мешкать не стал, обнажил меч, срезал и скинул под стол, чтобы Чонин не увидел и не обиделся. Тут и подоспел паренёк.       Вышел он в залу в простой рубахе не подвязанной, какую обычно дома носят или зимой поддевают, чтобы не околеть, в красных шароварах—видно, трофей от казачества—и сапогах из-под которых выглядывали тканевые лоскуты, которыми юноша перевязал израненные ноги. Волосы его, доходившие до острых лопаток были убраны и гребнем деревянным подколоты. —В баньку пустили, —широко разулыбался Ян, сверкая белыми зубами и округляя розовые щеки.       Точно яблочки наливные. Крепкие и сочные, если раскусить.       Чан думал о том, какой же юноша красивый, потешный и, видимо, вовсе не дурак. Пока думал, Яга уже сел за стол и спешно начал закидывать еду на свое блюдо. —Погоди, —осадил его Кристофер, выставив руку между юношей и едой —Много не ешь. Живот заболит, если не ел долго. —А что же со всем этим будет? —Выкинут, —богатырь развёл руками. —Да как можно!       Чонин подскочил из-за стола, ногой топнул и сердито засопел, подергивая ноздрями. Тут же же обратил гнев в милость, сел как подабается и принялся трапезничать. —Фрукты с собой возьмём, —звонко разгрызая что-то припрятанное в щеке кивнул Чонин, указал на вазы с яблоками кубком, прежде чем из него отпить — Угостим Феликса. Скажем, гостиницы от батюшки, —он засмеялся с набитым ртом, что даже хрюкнул —Ой и задаст он мне за такие шутки! Всю душу вымотает! —Так ты, стало быть, с Феликсом знаком лично? —Конечно. —А что же тогда в темнице устроил? Душу мне вытряс, гад?       Чан страшно нахмурился, злом заблестели усталые глаза. —Ну а как? Если бы я вот, тем стражникам сказал где Феликс, они бы того, нашли его. А я же не знал, стражник ты, или ещё кто... А ты вот... Ты Чанушка, оказывается. —А что же... Они бы Феликса нашли, а я бы не нашёл? —Нашёл бы. Ты и найдёшь. Я же тебя к нему отведу. Так они бы ещё Кощея убили бы. —А я не убью? Ежели он Феликса против воли держит, душу его терзает, мучает. Я и убить могу. —Не можешь, —с жалостью покачала головой Чонин — Тебе и не за что. Не мучает никто Феликса. Хорошо живут. Хозяйство наладили. Беглецов из деревни вашей приютили, пригрели, теперь вот, не только скелеты им службу несут. —Им? — Чан придвинулся ближе.       Чонин выдернул из волос гребень, подул, пальцами щелкнул и отломал зубчик. Протёр зубчик скатертью, да начал —Ну так, а как же? Оба хозяева, обоим и служат. —Как... Оба хозяева?—опал богатырь на сидении и захлопал глазами. —Ну а как? С Хёнджином-то вместе... —А это ещё кто? —Ну так Кощей. —А Кощей это не..? —Не имя, —решительно оборвал Чонин—Вы люди, смешные такие. Всякая тварь, даже вот бесовская, она живучая, но не вечная ведь. И то что вы все думаете, что это один кощей на троне сидит, то это все глупости. Ну сам рассуди, что это, один Кощей сначала мор на вас наслал, потом девиц воровал, а теперь вот успокоился, сидит книжки читает?это надо! —А Хёнджин... Он из этого только книжки читает? —Ну да. —А Феликс? Его за что своровал? —Так сам Феликс к нему пришёл. Там история такая... Длинная-длинная, красивая-красивая. Я тебе, пока бредем до избушки моей, все и расскажу. А потом и сам увидишь, что дом у них—полная чаша. И любовь, и хозяйство...Увидишь, Чанушка. —Чудеса рассказываешь, —отмахнулся Чан—Если не брешешь. —А по что мне брехать? —возмутился Чонин. —Может ты с кощеем того... В сговоре? Может это у тебя с ним любовь и хозяйство? —Ты меня не ревнуй, покуда не твой, Чанушка. —Да я не об этом! —Ой, будто я не знаю! —А вот и не знаешь! —Чан встал из-за, хлопнув ладонями по столу—Накушался? В путь пора. Идём, дорога, чувствую, долгая.       Чонин фыркнул, пихнул в рот пряник, по карманам запихнул парочку и заспешил за богатырем прочь из залы.       Встали они у ворот царского дворца, Чонин вдохнул, что грудь расширилась, вскинул руки к ласковому солнышку и блаженно протянул: —Ляпота.... Ой, как жить на свете чудненько! Денёк расчудесный! — раскрыл глаза и тут же ойкнул— Кошка!       Над ними раскинулся дуб, на ветвях разленилась рыжая кошка. Она щурила глаза на парочку, вытягивала к ним лапку играя когтями и будто даже посмеивалась над их человеческой жизнью. Смеялась не долго, проворный внук Яги уже карабкался на дерево за ней. —Иди-ка сюда красавица, иди сюда моя хорошая, кис-кис-кис, киса-киса, — давясь напряжением Чонин полз за бедной кошкой. —Ты её напугаешь, дурень, она сбежит. Или лицо тебе исцарапает, —хмуро отозвался Чан. —Ты тогда её лови, —огрызнулся Яга — Давай, моя хорошая, иди сюда... Мне передать кой-чего надо, Коту в сапогах. —Кому? —рассмеялся богатырь.       Но кошка поняла кому. Она поднялась на лапки и подступила к Чонину, унижая его вымученные попытки удержаться своей грацией. Обнюхала лицо, села, махнула хвостом, призывая слушать. —Разыщи Минхо и скажи ему так, моя хорошая, —зашептал Чонин, вперив взгляд в узкие кошачьи зрачки— По городу пошла молва, что... —.. Прекрасный царевич Феликс, сын царевны лягушки пропал! Был похищен страшным Кощеем! Богатырь, воротившись с войны отправлен вызволят из заточения своего суженного, —Хёнджин хмыкнул, письмо тут же сгорело в его руках—За страшного обидно. Душа моя, что же ты мне про суженного не рассказал?       Феликс оторвался от собранных цветов, которые любовно раскладывал перед собой, улыбнулся супругу: —Если бы ещё я знал об этом суженном, любовь моя. Там его имя не написано? Тоже интересно. Откуда это? —Минхо прислал.       Он оглядел светлую фигуру, запрятанную в цветастые одежки, скинул с себя плащ небрежным движением, устроился позади Феликса на подушках, за низким столиком.       Специальным столиком, где Феликс мог собирать букеты из цветов, что сам выращивал.       Хван оплел его тело своими конечностями, прижался подбородком к плечу. —А ему кошка донесла. А ей кто нашептал—неизвестно. —Чонин? —хихикнул Феликс, устраиваясь в руках и тут же забывая о цветах. —Ну, а кто же ещё? —Шутит небось, развлекается. Ну это ничего, как прилетит, я его загоняю! —Шутил бы, сам прилетел сказать. Тут что-то другое... Посмотрю сегодня, через зеркальце. —Всё хорошо, любовь моя, —заворковал, Феликс, накрывая руки своими—Не кручинься, не горюй почём зря. Хорошо всё. Веришь? —Тебе конечно верю, мой свет, —Хван прижался губами в целомудренном поцелуе к теплом виску—Только вот тревожно оно как-то.       Зеркало у Хёнджина было не самое простенькое, даже из магических. Досталось ему от матери, а та была близкой подружкой Василисы Прекрасной, матери Чонина. И они тогда и изловчились зеркала в своих спальнях так заговорить, чтобы связь друг с дружкой поддерживать.       Встал Кощей перед зеркалом, оправил одежду и произнёс: —Зеркальце ты зеркальце, коварное стекло. Яви мне, что мне хочется, в обмен отдам лицо, —зеркало перед Хёнджином потемнело, прислушалось, размылась в нем и его фигура, и спальня позади, и постель, на которой, любопытствуя, привстал Феликс —Яви мне, зеркало, друга моего, Чонина, сына бесовского и сына твоей хозяйки.       Зеркало темнело, темнело, страшные облака проплывали где-то внутри стекла, начали расползаться, да вот только показывали лишь спальню. —Чонина покажи, не то разобью за вредность, —шикнул на него Хван.       Встревоженное немилостью, зеркало снова потемнело, ещё гуще. Клубы дыма накатывали друг на друга, в проскочили искры от напряжения. И снова лишь отражение. Послышалось дребезжание стекла. —Может не дома? —подсказал Феликс —За травами вышел. —Поздно уже, за травами. Он с зорькой выбирается, —задумчиво протянул Хван, прищурился на солнце, ползущее на покой. —Отдохни, моя любовь, иди ко мне. Позже ещё попытаешь. Не терзай зеркало.       Хёнджин кивнул. —Возврати лик мой, —скомандовал кощей и зеркало стало обычным зеркалом.       Последующие попытки удачей не обернулись. Хмурый кощей сидел на постели, его обнимал муж, выцеловывая плечи и шею. —Ну что же ты?— морщил лоб Феликс— Не горюй, моя радость. —Ночь на дворе, мой свет. А этого бесенка нет и не было будто. А ежели пропал? Ежели беда? —сокрушался Хёнджин. —Ночь... Да и хорошо, что ночь! Хочешь, совушку отправлю? Разыщет Чонина, нам донесёт, не тоскуй.       Хёнджин взял в свои руки его ладони, рассыпал по ним поцелуи, задрал рукава до локтей и прижался к пальцам лбом. —Люблю тебя, драгоценный мой. —Ну перестань, перестань, — стушевался Феликс.       Он было начал выдергивать ладошки, как Хван цеплялся за руки выше, покрывая кожу касаниями холодных губ. —Сейчас отправлю совушку, только отпусти.       Царевич соскользнул с постели и подступил к окну. Заулюкал, закликал совушку, позвал ласковым именем. Прилетела царица ночная, расправив крылья во всей красе, хлопнула ими и осторожно опустилась на камень оконной прорези. Захлопала ещё своим оперением. Не уютно живности в царстве Кощеевом.       Феликс подал ей водицы в чашке, она склонила головку, отпила, потрясла пухом у зоба и раздобрела. —Совушка, —улыбнулся ей Феликс, огладил пальцами клюв бережно—Отыщи внука Яги, окажи услугу. Доложи нам, где потерялся братец наш названный. Защити, ежели беда с ним стряслась.       Сова заворчала, заурчала недобро, поскребла когтями камень твёрдый. —Ну что же ты, не противься, —взмолился Феликс.       С Ягой сова связываться решительно не хотела. Старуха много её сестёр оставила без перьев. Совиные перышки для темной ворожбы, хоть и заменимы, но с ними-то любое проклятье на века. —Что ты вредничаешь, ночное чудище? —разразился Хёнджин — Чонин-то сам, хоть одно перо ваше взял с живого?—сова вытянула голову к Кощею и гулко ухнула—Что глазища таращишь? Чонин! Яжонок. Сделал он тебе зло какое?       Сова призадумалась. Сколько лет ходил по свету Яжонок, сколько чудного счудил, а живность для баловства не мучал. Сова знала, что звери лесные к Чонину относились хорошо. —Поможешь? —с надеждой обратился к пернатой Феликс.       Совушка ухнула, заурчала и улетела прочь. —Поможет, —улыбнулся Феликс, строго посмоторел на супруга—А ты её не брани почём зря! Чудищем назвал, ишь придумал! —За то ты глянь, как сговорились скоро? —улыбнулся Хёнджин обножая зубы и вытянул руки к Феликсу.       Тот, фырча, прильнул к груди. Так и устроились в ожидании.       Увидела Совушка, низко склонившись к земле, облетая ветки и стволы мощные, чудо чудное, да диво дивное. Яжонок на спине богатырской по лесу едет, да лягается, подгоняет. А богатырь не проиивится, не ворчит на вредного. Идёт, тихо себе улыбается, да Яжонка подкидывает, если уж совсем заговаривается.