Долго и счастливо.

      Долго ли, коротко ли нес на спине богатырь яжонка, да вот силы в нём не поубавилось, даже от привала отказался.       Вышли они на лесную опушку. —Все, спускай, вона и дом мой,—Ян чуть пятками по бокам богатыря прижал, как кобылку, прося остановиться. —Да где ж? — хмуро откликнулся богатырь, ощущая уже забытое чувство подозрения.       Яжонок вышел вперёд, деловито расправляя одежки, да топнул, как барин какой. —А ну-ка! Изба трухлявая, поднимись, да отворяй дверцы, хозяин вернулся!       Богатырь нахмурился: —Чей-то ты так грубо с ней? —А то ведь бабки моей изба, Чанушка,— в миг заворковал Чонин,—На то научена, что доброго слова как не слышит, только брань и воспринимает какую,— развернулся яжонок да пуще прежнего заворчал,—Поднимайся говорю! Не то разберу на доски, да спалю к едрени фене!       Задрожала земля под ногами, застонали деревья, окружавшие полянку, со скрежетом да хрустом комья почвы поднялись и встала перед ними избушка, да такая нарядная и ухоженная, будто вовсе в земле и не пряталась, окошки чистые на солнышке блестят, голубыми ставнями заманивают. Чонин решительно зашагал в дом. Чан нерешительно за ним последовал, да так и остановился на пороге, пока яжонок уже во всю сновал по углам да по шкафам выскребал всякое. —Так а ты как же… магии, говоришь, нет, а оно вот как. Избушку поднял-то,— задумчиво проговорил Чан. —Так то же не моя магия, а избушкина. Волшебное слово скажи, там особой силушки и не надо. Ты мои слова, Чанушка, запомни-то, авось в гости заглянуть захочешь, а я под землю спрячусь. —Больно надо оно мне, в гости к Яге ходить,— фыркнул богатырь.       Чонин обернулся на него, оглядел глазами грустными, да обратно за работу принялся. Что съестное в закромах находит, все на стол. Закаточки, баночки, вареньица. —Ты, Чанушка, это конечно, как сам разрешишь. Но я-то ведь тебя все равно ждать буду, ты давай, давай, садись. Сейчас я хлебушка напеку, свежего. А то меня ж, пока твои соотечественники в плену держали, все же пропало! Ужас то какой. —Некогда мне есть,— Чан сосредоточенно наблюдал, как на стол из карманов выкладываются яства, прихваченный из дворца,— Я тебя домой привел? Стало быть, и ты свое дело делай, веди к Феликсу, в царство Кощеево.       Чонин вздрогнул, глаза на него вылупил, да по бокам себя хлопнул. —Вот вы посмотрите на него! Богатырь, а сказок будто не читал отродясь! Чанушка, ну ты что же, нельзя вот так, просто, мне тебя везти куда. Сначала накормить, потом напоить, да и спать уложить, дорога-то непростая была, ты уж меня не убеждай! Да и к тому же, — Чонин прошел до печки, открыл створку и хмуро начал кочергой старые угли вытаскивать,— До кощеева царства пешим ходом, ну уж не с один месяц дойдём. А так подождем денечка два, магия вернётся, да на ступе долетим, как, знаешь, на коврах самолётах не летают! Ступа-то у меня хорошая, крепкая! Не торопи, Чанушка.       Чан нахмурился, тяжёлым шагом прошел до стола и рухнул на лавку. В домишке Чонина пахло травами, да ягодами разными. К ним примешивался теплый запах разгорающегося в печке дерева, да тепло от самой печки понемногу расслабляло. —А ты не брешешь мне, внук Яги?— нахмурился Чан,— Про три дня ты ведь мне и словом не обмолвился. Вот уйду я, на третий день вернусь, а ты, может, на своей избушке сбежишь куда!       Встрепенулся яжонок, да сверкнул своими глазами на богатыря так, что тот аж сердцем вздрогнул, от злости такой. —Ты, Чан, думай свое, что хочешь. Только мысли свои злые на меня не накладывай. Я сказал— помогу. Значит помогу. Да и уходить тебе незачем, тут у меня оставайся, чем смогу подсоблю, работать не надо, накормлю досыта, мёдом напою. Ежели, конечно, злословить на меня прекратишь. —Прекращу,— виновато покачал головой богатырь.       Чонин во всю занялся стряпней, больше с богатырём и словом не обмолвился, все суетился по делам кухонным.       Богатырь в то время избушку оглядывал. Просторная. Внутри точно больше, чем снаружи. Тут и чан стоял большой, на всю кухонку, да подпол видно, тоже имелся, там вот, из лоскутков сшитая занавесочка, видно в спальню хозяйскую, ступа стоит, действительно крепкая как на вид, ни сучка на ней, ни зазубрины, точно новенькая выструганна. Сама избушка прибрана аккуратненько, заметно с первого взгляда, что Чонин по хозяйству дельный.       Да и сам не дурной, если только на голову. Да и то не страшно, много ли вообще адекватных по Земле ходит? Да их и на одну пятерню не соберётся для подсчёта. А он вот, потешный. —Вот, состряпал чего,— с довольных выдохом, поставил Чонин на стол хлебушка, картошки в масле ароматной, закаточек из овощей да лука разложил, — Ты уж не серчай, что мяса-то не предлагаю. Говорю же, как меня схватили, так я же и никак об избушке то и позаботиться не мог, да съестного ничего не припас, что сумела моя старая сохранить, то и предлагаю. Это вот, избушка у меня в подполе схоронила, у неё там основная силушка       Чан оглядел стол пышный, да поблагодарить не успел, как убежал яжонок снова в подпол, а оттуда уже выпрыгнул как чёрт, с бутылкой пухлой. —Вона тебе ещё, самогоночку. Это хахаля бабкиного. Все стояла стояла, я все повода не находил, а тут вот гость такой! Дай порадую! Если не любишь такое, там ещё настоечка клюквенная есть. Она, кстати, от Феликса твоего. Он на свадебке-то, ихней, всем гостям, что со стола оставалась, все наказывал сохранить, да потом за их здоровье откушать, да выпить.       Чан улыбнулся ему, да голову повесил. И хорошо ему с яжонком тут, да горько. Вроде и хочет верить, что хорошо его другу, что не обижают, как яжонок говорит. Да только сердце ведь не успокоится, пока сам не увидит. —Спасибо, Чонин. —Ты, лучше, не благодари, а кушай-то, сил наберись. Я как от стражников слышал-то, что ты только что и вернулся, как тебя снова к делам назначили, — Чонин поставил перед Чаном миску, наспех протерев её полотенцем, себе поставил, да полотенце под пояс заткнул,—Покушаем, да сходим на речку купаться, там и ночь придет, поспишь, мысли хоть оставишь немного, завтра, хочешь, тебе работу дам, чтобы день-то быстрее прошел, а там, гляди, я и силушки верну, домчу тебя, до ненаглядного твоего. Ты кушай, кушай, Чанушка. Вечереет уже, в вечер дела делать точно уж нельзя никакие. Вздохнул богатырь, да принялся за угощения. А Чонин, хоть и ел, да пил не уступая гостю, а все глядел на него и глаза с каждым мгновением все печальнее делались.       Чан вот вроде Феликса женихом своим назвал, да больно то не грустит, что Ян ему про свадьбу с кощеем рассказывает. Не любит что ли? А ежели не любит, чего же ищет тогда, торопится? А Феликс? Вдруг окажется, что любовь у них с богатырём была, да как вспыхнет заново заревом, что они с кощеем тогда делать будут?       Надо будет, конечно, про это все с Чаном покумекать, как укладываться пойдут. А ежели чего узнает, так отправит весточку в кощеев дворец, чтобы готовились.