Оссан

      Следующего посетителя пришлось дожидаться три дня. Сайто-сан обещал, что все трое придут после обеда, но из-за выходки в комнате для свиданий Тадао запретили новые встречи. Сайто-сан смог договориться, уверив кого-то сверху, кто за все это отвечал, что свидания необходимы для раскрытия дела. Но на это потребовалось какое-то время. Так Сайто-сан сказал Тадао лично, конечно, не забыв при этом обескураживающе улыбнуться.       Кого принесло на этот раз? Теперь Тадао шел в комнату для свиданий неохотно. Если Ран обошлась с ним, как с опасным отбросом, то как поступит Томико? Но в комнате для свиданий Тадао ждала не Томико.       Сперва Тадао не узнал девушку по ту сторону стекла, но глаза, такие же большие, как у ее матери, если не больше, выдали, кем гостья является.       — Отец, — сказала Чисаки, первой сняв трубку. — Мама после встречи с тобой слегла с мигренью на целый день. Ты правда убил ту девушку?        Тадао не спешил отвечать: он разглядывал дочь и имел на это полное право. Все же они не виделись много лет, и Чисаки выросла не такой, какой Тадао ее представлял. Она была совершенно не похожа на Ямагути Эрику. Чисаки носила длинные волосы, как Ран в молодости, и одевалась очень женственно. Черты лица у нее были крупные, но приятные — лицо таких женщин в любом возрасте по-детски милое. Наконец, Чисаки была совсем невысокой — метр пятьдесят пять, не больше, а Эрика — все сто семьдесят. Непонятно, в кого Чисаки пошла. Ран была на голову ее выше, как и дед с дядей, а Тадао — на две головы. Может быть, в бабушку. Тадао вспомнил, что на днях годовщина ее смерти. Он привык ездить на могилу каждый год, но в этот раз, похоже, придется отложить.       — Ты очень выросла с тех пор, как мы виделись в последний раз. Такая же красавица, как и твоя мама в молодости. Наверное, нет отбоя от женихов.       — Прошу, ответь на мой вопрос. Ты убил ту девушку? — взволнованно повторила Чисаки. — Это для меня очень важно. Хочу знать, дочь убийцы я или все-таки нет.        Тадао вздохнул и опустил глаза на свои руки. Зависит от того, с какой стороны посмотреть. Для людей Чисаки будет дочерью убийцы. Тут ничего не поделаешь: слишком много доказательств. Зато перед Правдой она будет чиста. Это, наверное, важнее, чем перед людьми, но тоже зависит от того, с какой стороны посмотреть.        — Отец, прошу… — большие, густо накрашенные тушью глаза Чисаки наполнились слезами. — Просто скажи: да или нет. Я больше не вынесу этой неизвестности.        — Нет, — ответил Тадао. — Но это все равно ничего не меняет.        — Почему? Раз ты не убивал, то…        — Потому что для всех ее убил именно я.        — Не понимаю…        — Против меня есть доказательства. Сайто-сан сказал, что их так много, что в моей вине нет сомнений. Мне грозит смертная казнь. Родственники Эрики будут настаивать на этом. Я бы мог сделать чистосердечное признание, чтобы смягчить приговор, но мне все равно дадут пожизненное. В лучшем случае — двадцать лет тюрьмы, что, по сути, одно и то же.        — Если ты не виноват, то тебя оправдают, — заверила Чисаки, подтерев слезы маленькой тонкой ладошкой. — Ты же сказал детективам, что не виноват? Пусть ищут настоящего убийцу.        — Конечно, сказал, но мне никто не поверил. Мои отпечатки были на ноже. Это главное доказательство моей виновности. Еще меня видели сосед и парень в хозяйственном магазине. По их мнению, я вел себя как убийца.        — Но зачем тебе убивать ту девушку? Вы даже не были знакомы. У тебя не может быть мотива! В этом нет логики!        — Из-за чувства собственной неполноценности. Из-за того, что я позавидовал ее молодости. Из-за того, что так совпало: мы были только вдвоем в квартире и я не удержался. Так считает Сайто-сан, — уточнил Тадао. — Какой мотив мне еще припишут — не знаю. Но могу тебя заверить, что не думал об Эрике как о женщине. Когда она открыла мне дверь, то я подумал о тебе: что ты можешь быть такой, как она. Вы примерно одного возраста, поэтому Эрика была для меня таким же ребенком, как ты. Но, видимо, у неудачника вроде меня могут быть только самые мерзкие мысли и меня не остановит даже то, что моя дочь примерно того же возраста…       — Пожалуйста, не сравнивай меня с ней! — Чисаки обхватила озябшие плечи. — Мне не по себе от этого.        — Прости, не подумал. Ты в порядке?        — В порядке…       Но плечи Чисаки все еще подрагивали.        — Так значит, ты ее не насиловал?        — Насиловал? — удивленно переспросил Тадао. — С чего ты вообще это взяла? Ни о каком изнасиловании речи не шло.        — Я не очень много знаю о том, что случилось. Мне становится плохо, когда дело касается таких ужасов. Но я рада, что ты ее не насиловал.        — Почему я вообще должен был ее насиловать? Я же сказал, что она напомнила мне тебя.        — Мама рассказывала, что иногда, когда вы еще жили вместе…       — Даже не хочу слышать, — Тадао опустил трубку на стол.       Чисаки продолжила говорить, но стеклянное ограждение не пропустило ни звука. Тогда Чисаки тоже положила трубку и виновато потупила голову. Время от времени Тадао чувствовал, что она нерешительно поднимает на него глаза, но из-за злости не отвечал на взгляд. Злился Тадао, конечно, на Ран. Что еще она наплела про него? Какой бред выдумала на этот раз? Должно быть, тоже расплакалась, когда рассказывала — лишь бы звучать убедительнее. Какая же она лживая. И как он только не замечал?         — Что именно мать тебе сказала? — Тадао наконец пришел в себя и снова прижал трубку к уху. — Что было, пока мы еще жили вместе?        — Мне неловко о таком говорить. Я вообще не должна была об этом знать. Но мама была сама не своя и рассказала…       — Так о чем она рассказала?        — О том, что ты иногда принуждал ее… ну… к супружескому долгу. И что был настойчив, даже когда мама просила оставить ее в покое. Мы все тогда переехали на съемную квартиру, дедушки с дядей рядом не было, поэтому ее было некому защитить…       — Что за бред? Я никогда ни к чему не принуждал твою мать! И какой защитник из Кудо? От него от самого нужна защита.       — Не говори так про дядю! Он хороший человек!        — Твой дядя? Ты хоть знаешь, что он делал с девушками твоего возраста?        — Дядю оклеветали. Этим девушкам были нужны деньги, поэтому они выдумали эти истории! — искренне возмутилась Чисаки. — Как только дедушка заплатил им, они сразу забрали заявления из полиции. Разве так сделает настоящая жертва?        — Их запугали и для верности еще и купили. Вот и все.       — Неправда! Дядя не такой!       — Он сбил человека. Твоему дедушке пришлось оплатить операцию и компенсацию, лишь бы замять дело.       — Тот человек выскочил на дорогу на красный! Дядя не был виноват!       — А ничего, что тогда твой дядя был пьян?        — Дядя прошел курс лечения от алкоголизма, он уже другой человек, — упрямо настояла Чисаки.       — Только на тот момент он о лечении даже не думал.         — Зачем ты так? Верно мама и Итачи говорят, что ты ненавидишь дядю с дедушкой…        — А вы с мамой и Итачи меня обсуждаете?        — Нет, просто после вашей встречи мама была сама не своя… Ну да, обсуждаем! И что?        — Ничего. Уверен, Итачи утешил твою маму. Утешал же, когда я принуждал ее к супружескому долгу.         — Что ты имеешь в виду? Мама встретила Итачи уже после вашего расставания!       — Мне так не кажется.        Чисаки снова заплакала. Тадао не было ее жаль; он даже рассвирепел, что девица ее лет хнычет по каждому пустяку.        — Можешь называть Итачи папочкой. Он этого ждет не дождется. А обо мне забудь. Мне все равно гнить в тюрьме.        — Все-таки мама была права насчет тебя. Ты плохой человек и говоришь плохие вещи. Не знаю, убил ли ты действительно ту девушку, и знать не хочу, — Чисаки размазала тушь и сопли, полившиеся у нее из красного, распухшего от слез носа. — Мне жаль тебя. В твоем возрасте надо уметь признавать ошибки.        — Да, я насиловал твою мать, Ямагути Эрику и всех женщин, с которыми имел дело. Ну что, стало легче?        — За что ты со мной так жесток? Зачем говоришь эти мерзости?       — А за что вы жестоки со мной? Вы! Почему обвиняете меня во всем? Я просто сказал то, что ты хотела услышать! Ты же сюда за этим пришла — вытрясти из меня признание? Сайто-сан тебя попросил? Так скажи прямо!       — Нет, я пришла, чтобы узнать правду! — с глубокой обидой ответила Чисаки. — Просьба детектива тут не при чем.        — Но ты не готова к правде. Ты ее отрицаешь.                    — Возможно, мне вообще не стоило приходить, — Чисаки, как и Ран, потянулась к своей сумочке.        — Тут ты права. Тебе не стоило приходить. Я, конечно, хотел тебя повидать, но тебе не стоило.        — Тогда я больше не приду.       Чисаки оставила трубку на столе. Когда она встала, Тадао ощутил острый укол вины за все, что наговорил. Но, как бы он ни кричал, звуки не пробивались через ограду.        — Твоя дочь ушла, а ты снова шумишь, — сказал надзиратель. — Так нравится в одиночной камере?        Но тут в стекло кто-то постучал. Тадао обрадовался, что Чисаки вернулась, однако, когда поднял голову, на него смотрело чужое лицо.        — У тебя есть еще пять минут, — обронил надзиратель, прежде чем оставить Тадао наедине с посетившей его женщиной. — Но если опять будешь вести себя, как не следует, уведу тебя раньше.        Тадао был не против, чтобы его увели прямо сейчас. Встречи с людьми из прошлого оказались на редкость утомительны. Но сил кричать у него уже не было. Поэтому, когда надзиратель удалился, Тадао тупо уставился на лицо женщины, стараясь вспомнить, где он его видел, ведь оно казалось знакомым. И вдруг его осенило.       — Томико? — прошептал Тадао одними губами.       Женщина не дрогнула. Вероятно, она поняла, что он ее узнал, но не расслышала, что он сказал.       Вот кто действительно постарел и изменился. Из симпатичной медсестры Томико превратилась в одряхлевшую старуху с длинными черно-белыми волосами, которые были небрежно заколоты на затылке. Такую прическу Томико делала на работу, поэтому она то ли заглянула в изолятор после смены, то ли теперь вообще не заморачивалась насчет укладки. Морщины покрыли некогда приятное, округлое лицо, а глаза из-за общей одряблости стали казаться маленькими, злобно сверкающими щелочками. В пятьдесят можно выглядеть хорошо: Ран прямое тому доказательство. Но Томико, похоже, вообще не пеклась о внешнем виде.        Тадао ожидал, что на него выльется новый поток обвинений, но очередная посетительница почему-то молчала, довольствуясь только пристальным взглядом. Тадао пытался прочесть в двух черных щелочках, зачем Томико явилась, но так и не смог. В какой-то момент от взгляда Томико Тадао сделалось дурно, и он отвернулся. Когда напряжение немного спало, он позволил себе вернуть голову в исходное положение. Томико все еще смотрела, и так въедливо, что казалось, словно ее зрачки вгрызаются в голову, как термиты.        Тадао не выдержал и потянулся за трубкой. Томико потянулась вместе с ним.        — Что тебе нужно? Это комната для свиданий. Сюда не приходят играть в молчанку.        Ответа не последовало. Томико только жутковато улыбнулась и положила трубку на стол динамиком наружу.        — Господин надзиратель, встреча закончилась, — негромко сказал Тадао, позволив себе чуть-чуть повернуть голову. — Господин надзиратель.        Томико улыбнулась еще шире. В уголках ее заплывших глаз появились некрасивые морщинки. Тадао показалось, что в этой женщине стало уродливо все, даже волосы, за которые он когда-то ее полюбил. Время не щадит никого. Интересно, Ран увидела его таким же?        — Надеюсь, ты будешь гнить в тюрьме до конца жизни, — внезапно послышалось в трубку.        Тадао вздрогнул и медленно поднял глаза. Томико улыбалась совсем безумно. Нет, она не просто улыбалась, а праздновала победу. Той, пятнадцать лет назад, ей было явно мало.       — Видела твою дочку. Красивая. Вся в мать. Мне до них обеих даже в мои лучшие годы как до Луны. Что ж, надеюсь, какой-нибудь подонок сломает малышке жизнь, как ты сломал мою. Счастливо оставаться!        — Стой! — сказал Тадао. — Подожди! Мне так много надо сказать тебе, Ран! Все эти годы я по тебе скучал!             Улыбка на лице Томико дала трещину. Трубка почти выскользнула из ее одутловатых рук без намека на маникюр и хоть какой-то уход.        — Какая я тебе Ран, ублюдок?        — Я так по тебе скучал, Ран, — продолжил Тадао. — Годы с тобой были лучшими годами в моей жизни! Я так сожалею о том, что у нас ничего не вышло. Ни одна женщина не смогла мне заменить тебя! Прошу, не держи на меня зла, и знай, что я все еще люблю тебя. Люблю даже сейчас и буду любить в тюрьме!        Томико со злостью бросила трубку в стеклянное ограждение, но Тадао не замолкал. Он механически воспроизводил все признания, которые приходили ему в голову.        Томико взвизгнула и в бешенстве ударила в стекло. Ее толстое, морщинистое лицо показалось Тадао настолько смешным, что он рассмеялся.        — Сдохни, сдохни, скотина!.. — Томико била по стеклу с такой силой, словно надеялась, что пробьет его.       Чьи-то руки вцепились в Томико и силой уволокли ее. На стекле осталась слюна и несколько кровавых разводов.              Тадао смеялся. Кажется, никогда в жизни ему не было так смешно. Томико в гневе была вылитой матерью. Так и подмывало спросить, не восстала ли она из могилы.        Надзиратель пытался успокоить Тадао и даже пригрозил ему своей любимой одиночной камерой, но Тадао его не слышал. Все, что он слышал, — это собственный смех, ядовитый и пружинистый, точно он был пауком.