Day-dreamin' just to pass the the time

предупреждения: ангст, игнорирование авторкой медицины, системы здравоохранения и страхования в сша, обнадеживающий конец

~~~

эдди живет в прострации уже около двух месяцев, совершенно не замечая ничего вокруг. он знает, что утром пять минут тряс над тарелкой пустую коробку из-под хлопьев, будто в ожидании чуда — ещё секунда, и они посыплются прямо в молоко, и его ребёнок не останется голодным до обеда. но молока в тарелке тоже не было, только нарисованная утка на дне и надпись «сюрприз!» рядом с ней. кажется, в холодильнике стоит коробка молока, но эдди совершенно не помнит, кто ее купил и когда, поэтому не рискует к ней притрагиваться. помнит, как чужая рука коснулась его предплечья и опустила его вниз, забирая пустую коробку. крепкая рука, знакомая, с большими часами на запястье, которые давно не ходят, но никто не торопит их владельца поменять батарейку. эдди косится на стрелки. 13:44 это то же время, в которое его сердце остановилось. вот только его сердце — фигурально, а сердце бака — буквально. владелец часов сажает его на стул, как безвольную тряпичную куклу, и убирает тарелку с уткой, ставит другую, белую, без единого рисунка и с маленьким сколом на краю. ее давно нужно было выкинуть, заменить на новую, но если бы эдди выбрасывал все надколотое, ему пришлось бы избавиться от всей своей жизни. рядом щебечет кристофер о последнем школьном тесте. эдди мало что слышит — голос ребёнка раздаётся будто с поверхности, пока старший диаз тонет, тонет и тонет, все глубже опускаясь на дно. он давно не представляет, как крис справляется со школой. даже не знает, когда была последняя встреча с учителями, каким проектом занимается его сын в этом месяце и как дела у лайлы — подруги кристофера, которая сломала руку. чувство вины давно должно было задушить его — бросил своего ребёнка, находясь рядом с ним, но у эдди попросту нет на это сил. он смотрит в зеркало и видит оболочку, а все, что раньше было внутри — счастье, любовь, жизнь — осталось в неудобном кресле рядом с больничной кроватью. вряд ли крис обижается на него. по крайней мере, это твердит ему подсознание, пытаясь хоть как-то сгладить ситуацию. он понимает. он понимает, потому что видел бака таким же, но бак справлялся лучше. бак ходил на работу, покупал продукты, готовил ужин и забирал криса из школы. бак говорил, что папа — крепкий орешек и ни за что не сдастся, но папа сдался, когда ситуация развернулась на сто восемьдесят градусов. у папы нет сил подняться с кровати, и он с закрытыми глазами благодарно кивает карле, когда она приносит чашку чая и тост с арахисовым маслом в его комнату рано утром, перед тем как отвезти криса в школу. у папы нет сил купить вкусные хлопья и новую коробку молока, поэтому он, не двигаясь, с дивана вслушивается в звуки, доносящиеся с кухни, когда хен разбирает продукты, а карен помогает кристоферу с домашней работой. папа не может даже навести порядок в доме, поэтому цитрусовый запах чистящего средства резко ударяет в нос, когда его тетя занимается уборкой, стараясь не издавать ни звука, чтобы не потревожить депрессивную горстку костей, в которую он превратился. бак справлялся лучше вопреки всему, во что он верит. эдди помнит крик кристофера «пока, пап, увидимся вечером!» перед хлопком двери, а следом за этим — заднее сиденье рабочего автомобиля афины и темное стекло, от которого не мог оторвать глаз. вряд ли он увидит кристофера вечером. если повезёт — увидит, но даже не вспомнит этого, если не повезёт — уснёт прямо в больнице в неудобном положении, из-за которого его спина утром по ощущениям будет напоминать мятую бумагу. — эдди, так больше продолжаться не может, — раздаётся голос спереди, но это не афина. он поворачивает голову и между сиденьями замечает руку с теми же часами, которые видел утром за завтраком, вчера, когда сидел на полу в ванной, пока в раковине бесцельно лилась холодная вода, позавчера рядом с ним на диване, когда его рука щёлкала пультом в поиске чего-то. — эдди, — повторяет голос, и эдди, наконец, поднимает взгляд. за эти два месяца бобби будто постарел на десять лет. эдди не помнит, что было до, но готов поклясться, что его волосы не были такими седыми, а под глазами не было таких мешков. он все ещё ходит на работу — как и все остальные, потому что в их жизни время не замерло на 13:44, — но мышечной массы у него стало заметно меньше, и эдди уверен, что это забота о нем отнимает у всех силы. так быть не должно. он благодарен семье за все, что они делают, но они не обязаны расплачиваться за его ошибки. эдди хочет сказать об этом, хочет закричать, начать стучать по стеклу, чтобы его услышали, но руки не слушаются, слова не вылетают изо рта, и он продолжает быть марионеткой, которой обрезали ниточки. — эдди, — рявкает афина, теряя терпение. странным образом этого достаточно, чтобы самую малость взбодрить его. он замечает, что машина остановилась, когда видит два прикованных к себе взгляда. — как я здесь… — патрульный сообщил мне, что увидел тебя блуждающим у магазина, — объясняет афина, и эдди кивает за недостатком слов. — эдди, так продолжаться не может, — повторяет бобби, и в его голосе что-то надламывается. если бы у знаков препинания были звуки, то это предложение прозвучало бы как точка. — я больше не могу прикрывать тебя перед начальством, потому что твой официально разрешённый отпуск давно закончился и накопленные выходные тоже подходят к концу. тебе придётся вернуться на работу и взять себя в руки. эдди слышит в его голосе нотки вины, потому что бобби как никто другой понимает, что у скорби нет срока годности. можно скорбеть день, неделю, два месяца или всю жизнь, и эдди уверен, что последний вариант вполне применим к нему. он помнит период после смерти шеннон. помнит, что заставлял себя жить дальше ради криса, потому что она могла перестать быть его женой, но никогда не перестала бы быть мамой их сына. помнит, как бак приезжал на такси со сломанной ногой или убеждал мэдди привезти его, чтобы прочитать с крисом книгу или послушать те немногочисленные истории, которые мальчик помнил из детства. эдди ненавидел себя тогда, когда его лучший друг, превозмогая боль, боролся ради него с трудностями, с депрессией, с желанием бросить все. эдди ненавидит себя сейчас, когда любовь всей его жизни уже два месяца в коме, а он с трудом умывается, потому что все кажется бессмысленным. эдди ненавидит себя, потому что скорбь по шеннон осталась в его сердце нежными воспоминаниями, но бак оставит в нем шрам, который никогда не перестанет болеть. — эдди, — снова раздаётся голос бобби. — ты слышишь меня? он качает головой и горько усмехается. — я сломаю себе руку, если это потребуется, чтобы оставаться с ним. переглянувшиеся с ужасом афина и бобби не остаются незамеченными им. — ты себя слышишь? — почти шепчет бобби. — эдди, ты нужен кристоферу. и чтобы как-то жить, тебе нужны деньги. мы все готовы помогать, но ты же понимаешь, что мы не можем содержать вас вечно. эдди снова качает головой. — я не вернусь, пока он не проснётся. бобби опять косится на афину, и она едва заметно кивает, оставляя на душе эдди неприятный осадок. он знает, что все последующие их слова разобьют его на части, не подлежащие восстановлению, ещё даже не выслушав. — эдди, я думаю, что пришло время отключить бака от аппарата. и это… это вырывает эдди из его беспробудного сна, пусть даже на мгновенье. — что? — врачи не знают, придет ли он в сознание. эдди, это не жизнь. ты же знаешь, что он не хотел бы такого. по лицу текут слёзы, но эдди понимает это, только когда лицо бобби перед ним расплывается. он видит, как афина сжимает его запястье рядом с часами, время на которых замерло, и больше всего на свете ему хочется, чтобы кто-то заменил в них батарейки, потому что прикованный к ним миллион раз взгляд создал что-то вроде фантазии — стоит стрелкам зашевелиться, и раздастся звонок из больницы со словами о том, что бак вышел из комы. эдди не верит в сказки. все волшебство, которое было в его душе, убили ещё в детстве, но сейчас он отчаянно нуждается в чуде, чувствуя себя маленьким мальчиком, который в последний раз ждёт подарок от санты. крису двенадцать, и он продолжает верить. наверное, он знает, что это эдди и бак кладут упакованные в красивую обертку коробки под рождественскую ель, может, он даже видел как они, перешептываясь и уплетая печенье с шоколадной крошкой, занимаются этим, но в любом чуде главное — вера в него. и для эдди чудо — это чертовы часы. — ты не можешь сделать этого, — шепчет он и качает головой. — уже два месяца прошло и… — ты не можешь сделать этого! ты не можешь сделать этого, потому что убьешь мое чудо. — его экстренные контакты — это я и мэдди, ты не можешь сделать этого, — слабо произносит он, будто оправдываясь. ему кажется, что он перенесся на двадцать с лишним лет в прошлое, когда задувал свечи на именинном торте и на вопрос, что загадал, ответил новую игрушечную машину, а вовсе не больше папиной любви. — я его доверенное лицо, — спокойно, слишком спокойной произносит бобби. — я его экстренный контакт! — повторяет эдди. — именно поэтому ты первым приезжал в больницу в случае травм, но принятие решений относительно его жизни бак доверил мне. — и ты хочешь отключить его от аппарата? ты рехнулся? я не позволю тебе сделать этого. бобби устало вздыхает, потирая переносицу. — эдди, нам всем больно. не меньше чем тебе. образ беззвучно рыдающей мэдди, прижимающей к себе джи-юн, первым появляется в голове, но эдди эгоистично уверен, что бобби не прав — никому из них не может быть так больно, как ему. дело вовсе не в их связи, не в том, что бак — его семья. бак — брат для мэдди, чима и хен. практически сын для бобби и афины. ангел-хранитель для всех, кого спас. дело в том, что все случившееся — вина эдди, и только ему с этим жить. бак не должен был работать в ту смену. он должен был заказать пиццу, как планировал, посмотреть документалку про бабочек и уснуть на диване, а на следующий день жаловаться на то, какой он неудобный. эдди должен был работать. он должен был вытаскивать пострадавших из пожара, он должен был провалиться через несколько этажей, он должен был оказаться под развалинами, он должен был задыхаться, он должен был быть тем, кого хен реанимировала в скорой, он должен был оказаться на операционном столе, он должен был лежать неподвижно в кровати уже два месяца, он должен был… умереть. он должен был умереть. ни одна пуля в афганистане, ни даже пуля ясным днём в лос-анджелесе не отобрали у него жизнь. но если бак не проснётся, эдди умрет вместе с ним, потому что сил бороться у него больше нет. эдди должен был работать в ту смену, но врач кристофера перенёс приём, и вместо того, чтобы отправить с ним бака, эдди поменялся с ним сменами. а на следующую они уже оба не вышли. бобби знает это. афина знает это. даже мэдди знает это, но никто до сих пор не сказал ни слова, не бросил ни одного обвинения в его сторону. эдди снова думает про надколотую белую тарелку, лежащую дома, и невольно вспоминает, что бак чаще всего ел именно из неё. бобби вздыхает. — бак знал, что такое решение нужно принимать разумом, а тобой движет сердце. мэдди согласна, что это должен решать я. эдди снова качает головой и внезапно для себя начинает истерично смеяться, закрывая лицо руками. — врачи не уверены, что он придёт в сознание, — повторяет бобби. — даже если — огромное если — он проснётся, реабилитация будет адской. нам пора отпу… — не смей произносить это! — кричит эдди, и даже афина вздрагивает. он вцепляется в дверную ручку. — эдди, — начинает афина, но никто из них не знает, что сказать, поэтому он даже не обращает внимания на попытки успокоить его. — нет! бобби, ты мой друг, но я подпущу тебя к нему только через мой труп. я не позволю тебе сдаться и убить его! — никто не сдаётся, — афина закатывает глаза. он понимает ее досаду. ещё недавно это эдди отгонял всех от себя, отказываясь от помощи, считая, что ее достойны все, кроме него, но уже два месяца он висит на их шее и не может даже накормить своего ребёнка. все кажется бессмысленным. в ванной стоит нетронутой два месяца третья зубная щётка. чашка с бэмби, которую выбрал для бака крис совсем бы запылилась, если бы карла случайно не принесла ему в ней чай. на соседней подушке уже несколько недель лежит худи бака, которую эдди не разрешает никому стирать, а вокруг кровати стоит часть коробок с его вещами, которые потребовал забрать арендодатель, когда все напрочь забыли про оплату его лофта. эдди все ещё наивно надеется, что отсутствие жилья побудит бака переехать к нему, как только он проснётся. — ты думаешь, бак хотел бы такой жизни? — спрашивает афина. бак хотел бы жить, и это самое главное. — неделя, эдди. я даю тебе неделю, — говорит бобби, практически вырывая то, что осталось от сердца эдди. — чтобы принять ситуацию и проститься с ним. — ты даёшь ему неделю, чтобы умереть, — шипит эдди, вытирая слёзы рукавом, и вылетает из машины, громко захлопывая за собой дверь.

~~~

разговор с кристофером расплывается в сознании, но он ясно помнит понимающую улыбку сына. за плечом сумка с парой вещей, термос с чаем, которого хватит максимум на день, и любимые чипсы бака, которые сам эдди терпеть не может, но сейчас цепляется за любую соломинку, чтобы не утонуть в своём отчаянии. карла говорит, что она со всем справится, пепа молчит, но ее взгляда достаточно, чтобы понять, каким несчастным она видит племянника. эдди оказывается в больнице в мгновение ока, снова в неудобном кресле, снова с окружившим его писком аппаратов, поддерживающих жизнь в баке, снова под сочувственными взглядами медсестёр, которые не произносят ни слова, когда он появляется почти под окончание времени посещения. первый день проходит без происшествий. он сидит у кровати, читает книгу, которую нашёл в магазинчике на первом этаже больнице, и пьёт чай, закусывая шоколадным батончиком. чипсы лежат тумбочке, и эдди несколько раз тянется к ним, шурша пакетом, будто бак — кот, который услышит шорох любимой сладости и тут же примчится. но бак не реагирует, и, вопреки убеждениям эдди самого себя, не сжимает его руку. иногда заходит тара — медсестра, которая ухаживает за баком. она совсем молодая, моложе их обоих, чуть старше мэй, но из-за голоса и поведения эдди совсем не видит в ней ребёнка, несмотря на забавные цветные резинки, которыми она собрала волосы в пучки, и яркий костюм. тара приносит ему журналы, чтобы скоротать время, а вечером приходит, чтобы помыть бака губкой. эдди выходит из палаты, потому что голос в голове, болезненно похожий на голос любви всей его жизни, напоминает, как сильно бак не любит чувствовать себя беспомощным. ближе к ночи тара уходит, и ей на смену приходит мэтт — ее полная противоположность. они как день и ночь во всех смыслах. у тары красивая темная кожа, она собранная и сострадающая, мэтт — настолько бледный, что грозится слиться со стеной, у него на голове взъерошенная копна волос, а на эдди — и, хуже того, бака — он смотрит с полным безразличием, механически выполняя свою работу. — если начальство скажет, мне придётся вас выгнать, — единственное, что говорит он, прежде чем выйти из палаты, и эдди кивает, хотя мэтт этого уже не видит. но начальству все равно, потому что пожарные из 118-ой — постоянные посетители больницы, и эдди засыпает, сидя на полу рядом с кроватью бака, прижимаясь спиной к тумбочке. именно так следующим утром его находят хен и мэдди. хен держит два контейнера с едой, запах которой так быстро заполняет палату, что у эдди, который не помнит, когда в последний раз нормально ел, текут слюнки. у мэдди в руках та самая толстовке бака, которую эдди хранил на своей подушке, и он готов разрыдаться, но вместо этого прижимает женщину к себе, крепко обнимая. — карла позвонила, — объясняет мэдди, когда он ее отпускает. эдди практически мгновенно расправляется с одним из контейнеров и взглядом благодарит хен, кивающую в ответ. они молча сидят, казалось бы, целую вечность, когда мэдди внезапно обретает голос. — когда наша мама забеременела баком, бабушка перестала с нами общаться. она так злилась. эдди открывает рот, чтобы что-то сказать, но не успевает, потому что мэдди продолжает. — она говорила, что нельзя заводить нового ребёнка, только чтобы спасти другого. что это бесчеловечно по отношению к ним обоим. эдди чувствует, хен берет его за руку и сжимает. — когда дэниел умер и мы переехали в херши… я думала, что больше никогда не увижу ее. она дарила нам на каждое рождество вязанные варежки и коробку печенья, и я не могла поверить, что эван этого не получит. она быстро вытирает слезинку со щеки, будто надеется, что никто этого не заметит. — но перед его первым рождеством она приехала к нам в гости и привезла крошечные варежки для него. он так громко смеялся, когда я их надевала на его ручки. впервые за два месяца эдди находит в себе силы искренне улыбнуться. мэдди и хен остаются еще на пару часов, обмениваясь забавными историями про бака, но не требуют рассказов от него, хотя знают, что у него их много, начиная с походов в музеи с кристофером и заканчивая пьяным пением бака в баре. перед уходом мэдди снова обнимает его и шепчет на ухо: — если ты будешь бороться за него — я с тобой. но сама принять решение не смогу. прости, эдди. вечером чим приносит ему надувной матрас. на третий день тара морщится, едва зайдя в палату. эдди знает — это его вина, потому что он не принимал душ уже два дня, а один дезодорант его не спасёт, как и единственный запасной комплект одежды. но в палате бака душа нет, а возвращаться домой эдди не хочет, потому что боится, что больше не найдёт в себе сил вернуться. он виновато смотрит на тару и, та, задумавшись уходит из палаты. в обед звонит кристофер, слезно умоляя разрешить карле привезти его, но эдди непреклонен, и даже сама карла с ее голосом разума не может переубедить его. ближе к вечеру тара снова возвращается и проводит его в душ для медицинского персонала, взяв слово никому не рассказывать. но рассказывать эдди все равно некому, кроме бака, который не реагирует, но эдди клянётся, что слышит его звонкий смех, представляя маленького мальчика с большими голубыми глазами и вязанными варежками на ручках. он сидит у кровати в толстовке бака до самой полуночи, пока усталость не берет верх, и он засыпает, держа бака за руку. четвёртый и пятый дни проходят в тумане. эдди кажется, что в какой-то момент он теряет сознание от слабости, потому что приходит в себя, когда хен зовёт его по имени и протягивает йогурт, и, судя по ее лицу, это продолжается уже несколько минут. тара все ещё приносит журналы, убирает за ним бардак в виде фантиков от батончиков и пустых стаканчиков из-под дрянного больничного кофе, и он знает, что будет вечно благодарен ей. когда в дверях появляется бобби, с которым эдди не разговаривал с того момента в машине афины, он понимает, что время на исходе. вариантов немного, но больше всего эдди тянет вслед за баком, потому что он не представляет, как может жить дальше без него. вся жизнь с его появлением будто разделилась на до и после — все, что было до кажется пустым и серым, все, что после — полно счастья. он существовал, ходил на три работы, любил сына, но не любил себя, практически не дышал. эдди не готов снова терять свой воздух. бобби кладёт руку ему на плечо, но эдди стряхивает ее, не желая даже видеть капитана, не говоря уже про касания, и одновременно происходят три вещи, он которых у него замирает сердце. часы на запястье бобби привлекают внимание эдди своим тиканьем. 13:44 13:45 тонкие пальцы бака, которые эдди несколько часов не выпускал из своих ладоней, слабо сжимают его руку. и, наконец, раздаётся хриплый, но такой любимый голос: — эдди?