Рабство

Вечерело. До времени отхода ко сну оставалось не так много времени, когда мы вернулись с реки. Мы расставили бочки аккуратнее в отдельной, уже отмытой комнате, разложили зимнюю одежду на импровизированные полки из досок, поворошили грибы различной степени сухости, померили шерстяные носки, которые оказались ему малы, соорудили отдельную лежанку из кусков ткани, которых я заготовила ранее очень много. Бедняки всё так же умирали, а их тряпки всё так же не были никому нужны, а нас может спасти малейшая крупица тепла. Мы как раз располагались в гнезде из тряпиц, где проведём эту ночь, когда меня осенило. Лопата. Я забыла про лопату для уборки снега. И я уже молчу про снегоступы. Чёрт... – Вас что-то беспокоит, хозяйка? – Да, прости. Мы кое-что забыли приобрести. Возможно, завтра сходим на рынок ещё раз. – Но деньги... – Немного ещё осталось. Хотела приберечь но это, думаю, важно. Тебя что-то беспокоит? – Прошу простить мне мою дерзость... Я не понимаю. Хозяева не извиняются перед рабами... Обычно. – Такие как я вообще обычно не покупают людей. Он вздрогнул. – Раб не человек. – Это... обсуждаемый вопрос. Тебя что-то беспокоило днём, я права? – Раб не смеет говорить. Хозяйка, накажите раба за его дерзость. Он лёг на ткани, задрав рубашку и выставив на обозрение беззащитную спину. Её плавный изгиб с узорчатой татуировкой, тянущейся вдоль позвоночника и распускающейся по обе стороны от него, в густой полутьме казался барханом, усыпанным вязью сухих колючек, живительных лишь для верблюдов, единстненных кораблей этого сухого моря. Я осторожно дотронулась до татуировки и стала вести по ней пальцем, приближаясь к позвоночнику. Он сжался, его пробила дрожь. Возможно, было неприятно, а может, он ожидал удара после этого. Что ж... Мне тоже было неприятно. – Сядь. Он повиновался. – Я не буду тебя бить. Вместо этого я хочу услышать ответ на свой вопрос. – Вы правы, хозяйка. Он упрямо уставился в пол перед собой, ответив слишком буквально. Я мазнула взглядом, и заметила, что ему мои прикосновения, судя по всему, понравились... Очень. Моё нынешнее тело, к счастью, не знало такого вида времяпрепровождения, но я, дитя двадцать первого века, прекрасно понимала сигнал его тела. Нет-нет-нет, эта девочка ещё слишком мала для того, на что так отчаянно намекал работорговец. Я пересчитала по памяти сезоны и поразилась. Шестнадцать лет! Мне казалось, мне меньше... Видимо, сказались недоедание и нечеловеческие условия жизни. Хм, может, использовать этот "сигнал", чтобы его расколоть? Как-то это слишком подло... Или нет?.. Я придвинулась ближе и зашептала: – И что же побеспокоило тебя сегодня днём? – Мысли, хозяйка. – Мысли обо мне? Он зарделся и стал до невозможного красивым. Я залюбовалась, даже едва различая в почти полной тьме этот румянец. – Да, хозяйка. – Скажи мне, о чём ты думал. Он явно хотел отстраниться, чтобы взять передышку от того удушья, которое испытывал, но не смел. – Расскажи мне всё. Последний шёпот, и я отстранилась. Он тяжело дышал. Мельком брошенный вниз взгляд, и я сама удивляюсь оказанному эффекту. Ого. – Слушаюсь, хозяйка. Он ещё разок сделал глубокий вдох, и не смотря на то, что это действие, судя по всему, ни капли не помогло, начал свой рассказ. – Там, на рынке, когда вы покупали меня, мне показалось, что вам противно рабство. А после вы всё же распоряжались мной весь день. И пусть ваше поведение было естественным... Это было то, что я испытывал. Я плохой раб, меня следует наказать. – Ты был разочарован? Когда я разрешила тебя потрогать, да? Тебе стоило сказать, что ты не хочешь этого. – Это значило бы унизить и опозорить хозяйку. Раб с собственными желаниями – плохой. Вещь не может хотеть или не хотеть, и тем более высказывать это. Раб ни в коем случае не должен поступать так. Иначе наказание будет очень суровым. – Тогда нам стоит придумать пароль. Например... "Хозяйка, раб напоминает вам о неотложном деле." Как тебе? Звучит довольно универсально. – Рабу нравится то, что нравится хозяйке. Я резко придвинулась ближе и перешла на шёпот. – Хозяйке нравится, когда ты краснеешь. Он в удивлении распахнул глаза. В темноте зрачок был таким большим, что затопил практически всю радужку. Краснота снова наползла на его щёки. Чем дольше я наблюдала, тем краснее он становился. Хи-хи, забавный. Он сглотнул так медленно, будто слюна стала вязкой. Я отодвинулась и бодро сказала: – У нас нет для тебя запасных штанов и я не хочу перестилать кровати. Возьми небольшую тряпочку вон там, в углу, и успокойся. Завтра утром постираешь, пока будешь мыться в реке. Встаём рано, ещё воду разносить. Оставшиеся вопросы завтра, послезавтра и вообще... Потом. Спать пора. Спокойной ночи. Я улыбнулась, глядя на его красноту. Какое красивое зрелище перед сном... День удался! На следующий день, проснувшись, мне пришлось будить и его. Штаны, к счастью, вчера не пострадали, но в комнате появился пряный запах второго человека. Проснулся он довольно быстро, хотя было сразу понятно, что бодрость с утра ему неведома. Ну что ж, окунание в речку пробудит любого. На завтрак мы, к сожалению, лишь попили воды, но я сообщила, что днём будет возможность поесть ягод в лесу. Да, во время сбора. Ну а как иначе? После завтрака, когда волосы подсохли до состояния "не капает, значит, высохнет", мы отправились к колодцу. Сперва мы подошли к дому кузнеца, и он (чёрт, снова забыла спросить имя) забрал оттуда ведро. Его наказала наполнить трижды, а сама понесла полное ведро в другое место. Пока жена кузнеца ходила выливать воду в бочку у дома, он напряжённо следил за хозяйкой. Подняв воды для себя, он оставил новое наполненное ведро на бортике колодца и поспешил обратно. "Хозяйка не должна работать!" – стучало в голове. – "Хозяйка не должна заниматься трудом раба!" Когда он отнёс третье ведро воды жене кузнеца, он вернулся к колодцу почти бегом, наполнил ведро и... Понял, что оно прочно закреплено. Ведро нельзя снять. У них оно одно. Он чуть не взвыл от бессилия. Пришлось дожидаться хозяйки у колодца. Поняв, что его так тревожит, я задумалась и наказала пока поднимать воду из колодца. Он выглядел таким несчастным! Ему определённо что-то основательно сломали в психике в процессе, эм, "дрессировки". Ну хоть мазохизмом не страдает, бррр. Я нашла одну из женщин проснувшейся и попросила одалживать ещё одно ведро по утрам. У меня, мол, появился помощник. Обратно к колодцу я шла уже сдвумя вёдрами. Раб обрадовался как щенок, но я заметила, что во дворы ему заходить всё равно нельзя, ведь мне единственной разрешили заходить на чужие участки, и то лишь чтобы наполнить бочки. Он возразил, что раб – это предмет, а значит чужой человек на участке всё ещё один. Я возражение отклонила, потому что я выбираю, что можно, а что нельзя, на это ему нечего было сказать. Сошлись на том, что я выливаю воду в бочки, а он носит мне вёдра с водой. Работа пошла почти вдвое бодрее. В загон к коровам я скрепя сердце его допустила. Тут работы было много, зато когда в хлев пришла хозяйка, мы сделали уже больше половины. Раб убирал навоз, а я чистила животных. Хозяйка хотела было возмутиться, что не допускала сюда посторонних, но разглядев на рабе Оковы быстро успокоилась, лишь вопросительно взглянула на меня. Мне покупка определённо была не по карману. Я показательно усмехнулась. – Мне вчера сказочно повезло. Подробности у меня, к счастью, не выпытывали. Оказалось, овец снова надо расчесать, чтобы с шерстью после стрижки было меньше проблем. Я понятливо кивнула и уточнила, что предложение поработать зимой пряхой всё ещё в силе. Меня пригласили продолжить работу на полях. От такого предложения не отказываются, тем более сегодня мы успеем вдвое больше, чем я одна успела бы в любой день ранее. В поле оплата сдельная, а травы там много, так что нам это на руку. Я попросила тёплые носки и для раба, "чтобы не ломался лишний раз", предложила за них заплатить. Женщина лишь отмахнулась и сказала, что сделает ему бесплатно носки и варежки, да и ещё с вычесанной шерсти останется. Только вот им не помешает помощь в том, чтобы свежесостриженную шерсть сделать материалом для прялки, да спрясть. И даже вещь можно к этому приспособить, если у раба руки из правильного места растут. Тогда шарф и шапку ему сделать можно в уплату работы. Я отметила, что пока нареканий к его навыкам не было, но и столь деликатных задач перед ним тоже не ставилось. Её это удовлетворило. Пока я вычёсывала овец, а женщина замеряла рабу кисти, ступни и голову, меня не покидало ощущение неправильности происходящего. Все называют человека вещью, даже он сам. Напоказ и мне приходится притворяться, но это тяготит меня, я чувствую. После вычёсывания овец, мы пошли работать в поле, а потом на рынок. На лопату и одну пару снегоступов ушли все оставшиеся деньги. Захватив из дома верёвку, ведро, котелок и топор, пошли в лес. Заготавливать дрова из упавших деревьев, собирать ягоды и грибы. Вязанки раб утаскивал домой, следуя по "нити ариадны", верёвке, привязанной нами к дереву почти у самого входа в лес, а я, не отвлекаясь на это, бродила, с клубком на боку, в поисках ягод и грибов. Некоторые полянки уже были разорены, но мне повезло наткнуться на огромные нетронутые заросли ежевики. Заполнив ёмкости, я вернулась домой, высыпала их в бочку, предварительно вытащенную нами в каминный зал, и продолжила собирать ягоды. Я старательно запоминала дорогу, нашу нить ариадны нельзя было оставлять на ночь, иначе к полудню от ежевичника могут остаться колючки да корни. Так мы трудились до темноты. После, старательно подбирая за собой инструменты и добычу, мы двинулись обратно, сворачивая верёвку. Темнеет осенью рано, и можно было бы начать варить варенье, но ягод предстоит собрать ещё много, а котелок у нас один, и его можно брать с собой в лес. Нет, вместо этого мы набрали в реке воды, помыли грибы и повесили их сушиться, на этом всё. Перед сном снова время "сеанса связи". Я видела по скованности жестов раба, что ему неловко участвовать в этом, но это необходимо, чтобы... Понять его? Раскрыть, как раковину с моллюском? Может, это больше нужно мне самой, чтобы продолжать видеть в нём человека, который может заболеть, а не предмет, который может сломаться? Кто знает... Он давно молчит. Нет вопросов? Что ж, тогда я начну. – Мне стоит задать тебе важный вопрос. Раб напрягся. – Как тебя зовут? На его лице промелькнула тень смятения. Умница, эмоции надо показывать. – Раб имеет имя, данное хозяином или хозяйкой, иначе у раба нет имени. – До того, как ты стал рабом, у тебя было имя? Он опустил голову и снова вперил взгляд в пол. Ну-ну-ну, так не пойдёт. – Да. Он упрямо сжал губы. Видимо, пора расслабить его известным мне способом. Я наклонилась и прошептала: – Не хочешь его? – К-кого? Он покраснел, губы снова расслаблены и, кажется, ловят каждый мой выдох, а мысли, судя по всему, мгновенно улетели в дальние дали. Я отстранилась. – Старое имя. Хочешь другое? – А... Да... Если позволите, хозяйка. – Как насчёт... Это, наверное, слишком... Но с другой стороны, кто тут вообще знает латынь? А если и знает, кто будет против? Сладкий яд власти растёкся на языке. –... Рубрум? – Это не моё старое имя и его выбрала хозяйка. Я буду счастлив называться Рубрумом. Я счастливо улыбнулась. Уххх... Руки чешутся поизводить его, как вчера. Я придвинулась ближе и прошептала: – Испачкаешь штаны – будешь работать завтра в мокрых, якобы упал в реку. Заболеешь – лечить будет не на что. Раб сглотнул, его губы задрожали. – Говори. – Хозяйка, прошу, позвольте перед сном быть без одежды. – Интересное предложение, но я не вижу причин разрешать тебе делать это. – Х-хороший раб должен служить украшением хозяина. Хозяйка может любоваться своей вещью, когда пожелает. Одежда служит лишь для сохранения вещи от поломки и сокрытия от чужих глаз. Тут тепло и нет чужих глаз. Только глаза хозяйки... Последнее предложение он прошептал, завороженно глядя на меня. После такого отказаться было совершенно невозможно. Рубрум отошёл с лежанки, разделся и вернулся на своё место. Теперь видно было всё: кубики пресса, мышцы на руках и... ногах. Слюна внезапно стала вязкой. Усилием воли я собрала мысли в кучу. – Ты сегодня хорошо поработал и заслуживаешь поощрения. Подставь спину. Рубрум изогнулся, как в тот раз, и практически задрожал от предвкушения. Нежность или предательский удар, что выберет хозяйка?.. Я осторожно, кончиками пальцев огладила верхушку его татуировки. Потом наклонилась и в загривок прошептала: – Только попробуй испачкать постель... Я сделала паузу, притворившись, что это конец фразы, раб приготовился к тому, что я продолжу гладить его, но... – ... без моего разрешения. Его пробила крупная дрожь. Я дождалась, пока она закончится, и огладила элемент его татуировки. Потом другой. И ещё вот этот... Я игралась с ним довольно долго, изучая замысловатый узор. Скорее, я выпала из реальности на некоторое время... Пока он не начал поскуливать. – Хозяйка... Прошу вас... Транс как рукой сняло. – Сядь. Ой-ой... Кажется, я и правда слегка переборщила. Для начала. Надо было с ним помягче. Рассредоточенный взгляд Рубрума кричал о его желании... "успокоиться". – Возьми чистую тряпочку и иди сюда. Каждое движение давалось ему с трудом из-за всепоглощающего желания, сдерживаемого одной лишь волей. Он подчинялся, казалось, рефлекторно. – Молодец. Дай. Садись. Я осторожно обернула в тряпочку то, что было нужно. От прикосновений ткани он запрокинул голову, смял в кулаках тряпицы на своей кровати и резко и часто задышал. Но держался. Моё сокровище... – Я разрешаю. Его тело забилось в крупной дрожи, почти в судорогах, а тряпочка в моих руках промокла. Капля пота стекла по его виску. Это было... Красиво. Очень. Когда он закончил, я не убирала руки. В его глаза возвращался разум, а щёки заалели румянцем. То, что было его самым уязвимым местом, дёрнулось вновь. Ну уж нет, второго раза не будет... На этот раз. – Х-хозяйка, я постираю завтра утром. Вам не стоило марать свои руки... Я отняла их, а он подхватил тряпицу. Я вдохнула аромат. Ежевика, грибы и мускус того, кто сейчас краснеет напротив. – Разве может грязь так чудесно пахнуть? Рубрум задрожал от... Восторга? Смущения? Слепого восхищения? Пожалуй, всё сразу. – Хозяйка, могу я вас попросить?.. – Можешь попробовать. Он перешёл на шёпот: – Если мне сейчас снится божественная благодать*, пусть этот сон не заканчивается. (* аналог Рая в этом мире) Я прикрыла глаза. – Как эта жизнь может быть божественной благодатью, если мы вынуждены трудиться, как проклятые, чтобы выжить? Настроение резко испортилось. – Укройся получше, замёрзнешь. Спокойной ночи. Рубрум ещё некоторое время сидел, застыв в ужасе от осознания. Это ему было хорошо сегодня. А его хозяйке не было. Она всё делает, чтобы ему было хорошо. Купила одежду. Устроила лежанку. Трудится с ним бок о бок. Играет, делая ему приятно до дрожи, вместо того, чтобы спать самой. Будит его. Купила больше еды, чем было бы нужно ей, и теперь им едва хватит на зиму. А он... забыл. Про неё забыл. Про свою хозяйку. Не побеспокоился о той, что должна быть единственным, о чём ему необходимо думать каждое мгновение своей жизни. Он ужасный раб. Горькие слёзы беззвучно скатились по его щекам.