Дорога на place de Greve

Вечер начинает переходить в ночь. Дин и Кастиэль сидят за столиком недалеко от стойки, Кас спрашивает о работе, о какой-то ерунде, связанной с Сэмом. Дин рассказывает все подряд, словно его впервые в жизни готовы выслушать, хотя делает это только чтоб произвести впечатление. Ему нравится видеть эти восторженные синие глаза, легкую полуулыбку и выражение счастья на лице. Кастиэль мало пьет, но выглядит опьяневшим, обалдевшим. - Твой хозяин хочет меня убить, кажется, - Дин шутливо наклоняется, чтобы ощутить запах корицы и пота от шеи Кастиэля. - Тебе не все равно? - Я бы не стал его строго судить за это. Дин вдыхает, не скрываясь, не стесняясь, этот пряный запах, который кажется чистым среди мутной смеси табака и алкоголя. - Кас… Что ты вообще здесь делаешь? Это место тебя не заслуживает. Смотреть, как Кастиэль краснеет, как темнеют от удовольствия его глаза – просто невероятный бонус. Дин пришел сюда просто так, отдохнуть, расслабиться, забыть о морщинах на лице своего старика-учителя, а получил золотой кубок. Все эти жалкие ничтожества, пускающие слюни, теперь сосут в углу лапу, а сам Кастиэль – любимец вечера – не спускает глаз с жалкого «американца», с «подружки» М.К. – Дина Винчестера. Какая ирония. Сэм бы сказал: «Ты в ударе, парень!» А потом добавил: «И ты неосторожен» И, тем не менее, Дин почему-то очень счастлив. Он поднимает свою самооценку за чужой счет, но в какой-то степени и сам попался. Есть в этом парне с синими глазами что-то. Что-то. С ним, пожалуй, можно просидеть весь вечер. А, впрочем, какая разница. Главное – весело. - Ты будешь приходить сюда часто, - слышит Винчестер совсем близко. - Зачем? - Будешь и все. Дин поворачивает голову. Смотрит в синие глаза. - Ну, не знаю… Может быть. Кастиэль забавный. А еще через пару рюмок Дин понимает, что он очень милый. Милый на самом деле. И еще невероятно притягательный. Алкоголь проходит в желудок на удивление легко. Дину кажется, что он попал в какой-то иллюзорный мир с запахом корицы и огоньками за спиной. Место Кастиэля у стойки занял тот странный тип в бледно-голубом костюме с блестками. Он еще долго пытался сжечь Винчестера глазами, но потом отвернулся. Или не отворачивался, а просто Дин перестал обращать на него внимание. - А правда, что ты хорошо поешь? Кастиэль прячет улыбку за полупустой бутылкой. - Я не пою для посетителей. Напевал что-то себе под нос, когда протирал стаканы, а Готье услышал. Теперь всем рассказывает. - Он тебе нравится? - Ты что, издеваешься? - И не думал. Удивительно, как хорошо с ним. Как спокойно сидеть в баре, полном старых слюнявых пидарасов, сидеть рядом с парнем, который и сам, кажется, гей, и думать только о том, какой он красивый. - Ты споешь мне? - Если хочешь. Дин наклоняется вперед, чтобы поймать мягкое теплое дыхание с чужих губ. - Хочу. Он снова краснеет, опускает взгляд. Черт, это должно быть просто отвратительно, но оно приятно так, что даже покалывает под кожей. Где-то внутри здравый смысл начинает пробиваться сквозь взведенные на полную мощность мерцающие красные регуляторы и тихонько нашептывать: «Что ты творишь? Что ты творишь?» А почему бы и нет? Почему бы и не творить? Лиза далеко, она сама ему отказала, сама уехала, чтобы разобраться в чем-то, в чем всегда хотят разобраться женщины. А Кастиэль – он вот, совсем рядом. Да и разве это тянет на что-то особенное? Они просто сидят и пьют. - Что тебе спеть? - Что-нибудь глупое. Чтобы твой хозяин завидовал мне еще больше. Кастиэль смотрит, как будто принимает вызов. Делает еще пару глотков – надо бы взять еще одну бутылку, М.К. ведь оплачивает – и встает. Дин наблюдает, как нетвердыми шагами Кастиэль идет к Готье, что-то говорит ему, тот кивает, а когда Кастиэль отходит, Готье вскидывает руки ему вслед. Беспомощно, безнадежно. Почти в молитве. Причесанный уродец смотрит на божество. Дин улыбается. Нет, Готье его не имел. Никогда. И никогда не поимеет. Еще выпить. Белая рубашка Кастиэля светится в темноте. Это даже немного больно для глаз, насколько она яркая. Насколько он сам яркий – стройный, подтянутый, со своей прямой спиной, чертами лица, выточенными из мрамора, ледяными глазами, которые умеют смотреть очень внимательно. Он кивает музыкантам, ловит первые аккорды, закрывает глаза и тихонько напевает в микрофон: - It’s the time of April snow…[1] Дин хочет смотреть на Кастиэля. Только на Кастиэля во всей этой мутной пьяной пелене, но вдруг слышит приглушенный всхлип сзади. Оборачивается. И улыбается еще шире. Готье сидит в темном углу. Бледный, дрожащий. Со всей силы впивается в ладонь ногтями, кусает губы до крови. Он весь обращен в слух. Если его сейчас толкнуть, и не заметит. Если его сейчас убить, и не заметит. «Обойдешься, уродец. Ты обойдешься» Еще выпить. - A secret power sweet with surprises… Кастиэль почти не двигается. Едва заметно трясутся кончики пальцев, подрагивают ресницы. Голова чуть откинута назад, выставляя красивое тело напоказ. Словно бы нарочно. Словно бы для всех. «Он делает это для тебя. Красуется для тебя» Это даже не страшно. Это даже не смущает. С толстой губы Готье медленно стекает густая красная кровяная капля. Пой, Кастиэль. Пой. Дин видит, как вокруг них идет снег. Холодный, колючий. Как он падает на воспаленное от вожделения смрадное тело Готье и сразу же превращается в воду. Как он летит, как летят снежинки, Дин видит узоры этих снежинок. Как они ложатся на мягкие плечи Кастиэля, на его темные волосы и превращают их в белые посеребренные нити, делают его похожим на ледяную статую, которую так и хочется растопить. Которая просит ее растопить. - Until I'm yours… Еще выпить. Еще. Пой, Кастиэль. Он тихонько касается пальцами стойки микрофона. Сколько бы Готье отдал за него, интересно? Двоих, троих, шестерых «принцесс»? Сколько своих золотых колец за это бесценное сокровище? Сколько бы? - Until I'm yours… Дин улыбается, широко улыбается. Кастиэль поет ему, Кастиэль поет для него. Здесь, во Франции, ради случайного знакомого он смеет петь на языке пришельцев. Смысла в песне нет, Дин не слышит ни идеи, ни мелодии. Он слышит только голос, тихий, неторопливый, тянучий, чистый. Аритмия. Это от волнения. От волнения, не более. Выпить. Еще выпить. И пусть они все здесь зальются слезами. Пусть видят, как после песни Кастиэль оставит микрофон и подойдет к столику, где сидит выскочка, американец Дин Винчестер. Видят, как Кастиэль сядет и как Дин посмотрит на него. Как погладит по длинным, тонким пальцам. Как что-то скажет на ухо. И как Кастиэль снова покраснеет. Дин так горд, будто Кастиэль – его достижение. А, впрочем. Сегодня так и есть. Это все настолько глупо, настолько наиграно, насколько возможно. Но здесь, именно в этом мире, в свете барных ламп и блеске жидких алкогольных звезд, все это – самая настоящая жизнь. Пройдет много лет. Дин Винчестер будет помнить этот момент. Кастиэль стоял на сцене и на него летел воображаемый снег. Именно тогда он навсегда привязал к себе Дина. Именно тогда. *** Кастиэль еще больше вспотел, пока пел, но этот запах не отвращает. Смешанный с корицей, он похож на запах теплой комнаты с камином и мягкой кроватью. Дин наклоняется, почти прижимается губами к коже на ушной раковине: - Я хочу еще выпить. А потом твое рабочее время закончится. Осторожно, словно касается острого края стекла, проводит ладонью по колену Кастиэля. Вопросы «что ты творишь?», «зачем?» и «что потом?» уже даже не мелькают в сознании. - Ты точно хочешь еще выпить? Он так часто дышит, так вкусно пахнет. Блестящие капельки пота на висках похожи на остывающие снежинки. Но он все еще холодный. Холодный и умоляющий его согреть. - Да. За счет одного важного гостя. На дне Дин сегодня ищет откровение. Вечер в Париже, и я снова пьян. Благослови, Отче, ибо грешен. Вначале был коньяк и святой Винчестер изрек: «Да будет разрешена мне слабость. Аминь». Да будет разрешен мне сегодня эгоизм. Да будет солью земли сегодня высокомерие. Кастиэль кивает и ставит свой стул рядом со стулом Дина. Две верхние пуговицы его белой рубашки расстегнуты. Дин видит гладкую кожу с выступающими ключицами, касается ее взглядом, ласкает. Кастиэль понимает. Конечно, понимает. Боже, как жарко. Да будет мне солью земли твой голос. - Дин. «Дин» Тяжело становится минут через двадцать. Невыносимо – через час. Это все здешний воздух виноват. Виноваты барные лампы, ублюдок в голубом костюме, Готье и его друзья. Они создали этот мир – грубой мужской похоти, мир желания, похожего на зуд. Они вдохнули в него жизнь и место нашли самое подходящее – холодный серый туман вечно каменного города и его вечно душащая, стискивающая приторная вонь. Как будто здесь вообще нельзя по-другому. Можно ходить и ходить кругами и все равно в итоге приходить сюда. В этот бар. К этим людям. Они виноваты в том, что сравнивать не с чем. Виноваты, что днем Дин видит столько трупов, что к вечеру ему без разницы, с кем пить. Виноваты, что Бобби стареет. Виноваты, что вокруг только мужчины. Мужчины сидят с мужчинами, мужчины живут с мужчинами, мужчины трахаются с мужчинами. Лиза виновата, что бросила его. И М.К. виноват. М.К. – самолюбивый сукин сын. Натянутый, как струна, Дин опять поворачивается к VIP-столику и – да, вот он. Вот он, победитель. Вот кто знал, чем все закончится. Вот кто с самого начала понял, пронюхал, выследил, кто своим дьявольским нутром заглянул Кастиэлю в глаза всего один раз и уже тогда рассмотрел там, что его ждет. Шоу. Его любимая игрушка – старший Винчестер – пускает слюни на парня. Его драгоценный золотой мальчик, стопроцентный натурал и жених самой милой девушки Франции напивается, чтобы заглушить свою нерешительность для ночи с совершенством сегодняшнего вечера. С мужчиной. М.К. медленно поднял бокал с искрящейся жидкостью. Ему ли не знать, что это такое – Дин. Ему ли не праздновать. «Я раскрыл тебя, мой мальчик. Я нашел твое слабое место» Ради такого можно стерпеть отказ. Ради такого можно не трахаться целую неделю. Пошлый цветок как нельзя кстати подходит к красному бархату стола. Дин бы дал М.К. корону, если бы тот попросил. Окропленную кровью корону. Потому что сегодня – его вечер. Сегодня он принес своему богу редкого агнца. М.К. делает два глотка и вытирает рот рукавом дорогого черного костюма. Будто бы размазывает по лицу расписанную углем маскарадную маску. Нет в этом никакого откровения. Нет в этом никакого озарения. Это как открыть глаза после долгого сна и увидеть, что ничего не изменилось с тех пор, как ты ложился. Он виноват в этом больше всего. Кастиэль. Виноват, что дышать тяжело. Что хочется высунуть язык и притвориться загнанной собакой. Виноват, что снова аритмия. Виноват, что на языке вертится одна и та же фраза: «уведи меня». «Ты – часть этого грязного мира, который я ненавижу, но ты часть и меня тоже сегодня. Поэтому – уведи меня» И кто кого обдурил, большой вопрос. Дин пытается не смотреть на старого дьявола – на М.К., пытается отказаться от мыслей, что он все видит, выбросить, вычертить это из головы. Опускает голову, закрывает глаза, но этот странный пряный запах еще больше забивает нос, щекочет горло. Он стонет, устало, взвинчено, и тихо качается на месте, слабо трясет головой, чтоб хоть немного прийти в себя, и не может. - Дин… «Дин» Не может. И не сможет. Он ищет внутри себя какие-то жалкие отговорки, роется и находит Лизу. Слабо цепляется, но это не соломинка, бэби, нет. Она не вытащит. «Дин» Она только утянет еще глубже вниз. - Хорошо, что она уехала. Хорошо… Ласковые, внимательные ледяные глаза впиваются в Дина. Сегодня они его держат. Сегодня это – его якорь. Дин мог бы остановиться, если бы захотел. Мог бы опустить рубильники, отключить систему полной мощности. Мобилизовать всю свою совесть, встать и уйти отсюда, добежать до place de Greve или найти себе девчонку. Какую угодно. Если бы захотел. Но он не хотел, и все это знали. Ублюдок в голубом костюме. М.К. Он сам. И Кастиэль. Кастиэль. Стулья и так стоят вплотную, и до чего же жарко. До чего ужасно – ты пьян и до безобразия хорошо себя чувствуешь. У тебя зудит под кожей от возбуждения и момент, когда ты позволяешь себя гладить через тонкую ткань рубашки, проходит мимо. Понадобился один вечер, чтобы переспать с Лизой. Понадобилась почти ночь, чтобы от мужских рук начала гореть кожа. Один – нуль в твою пользу, Кас. Один или много, много больше. - Дин. Чувство, когда кровь течет вниз от его взгляда, сравнимо с пониманием, что ты умеешь летать выше скорости света. - Это ты виноват. Ты во всем виноват. Какая глупая мысль. Какая глупая и яркая, как падающая звезда: «я возьму его сегодня. А потом усну рядом» - Хочешь? – кажется невероятным, но ледяные глаза на секунду теплеют. - Чего? - Хочешь, я возьму на себя ответственность? Его лицо так близко, невозможно близко. Аритмия. Чертова, мать ее, аритмия. «Я не волнуюсь. Я не волнуюсь, нет. Мне просто нечем… почти нечем дышать» Кастиэль красивый. Такой красивый, даже жутко. «Мне страшно. Страшно, что я окажусь с тобой наедине и буду трезв. Страшно, что вдруг опомнюсь и убегу и страшно, что так и не опомнюсь» Прав тот, кто сильнее. А Кастиэль сегодня во много раз сильнее Дина. Сильнее М.К., сильнее Сэма. Гораздо сильнее Лизы. Сильнее всех. - Пойдем. Пойдем, я покажу тебе свой дом. «Хотел бы я сказать, что не понимаю, о чем ты. Хотел бы я сказать, что мы не можем этого сделать» - Пойдем, Дин. «Мы с тобой так много успели обсудить за эту ночь, что запросто можем расстаться друзьями» - А мне понравится? «Но… Я совсем не этого от тебя хочу» - Обещаю. Когда-нибудь, в те дни, которые еще предстоит прожить, в ослепительном свете раннего утра Дин будет часто видеть Кастиэля таким – прекрасным, почти нереальным, похожим на яркий луч в темноте. *** Готье лично проводил их до стоянки такси и посадил в машину. Толстыми, но поворотливыми пальцами он пытался ощупать Кастиэля – его руки, шею, плечи, спину, поясницу. Между искусанными в кровь губами то и дело появлялся край языка. Кастиэль молчал. Он смотрел на небо, туда, где блестели настоящие звезды. Готье не существовал для него. В ту ночь для Кастиэля никого, кроме Дина, не существовало. В ту ночь и многие ночи после. Утра. Вечера. И дни. В теплом салоне такси пахло машинным маслом и старым одеколоном. Не воняло потом и табаком. Не слышен был звон стекла. Они с Кастиэлем вырвались в другой мир. Сначала Дин смотрел в окно – на исчезающий в ночном тумане бар, фигуру Готье у входа. Водитель опустил стекло, и прохладный ветер взъерошил волосы. Свежий воздух – благодать небес. Через пару минут Кастиэль взял Дина за руку, и внешний мир пропал. Размылся. Так можно было ехать очень долго. Наверное, вечность. Дин думал о том, чтобы открыть дверь на светофоре и выскочить из машины. Думал, как о чем-то далеком и невозможном. Все было хорошо. В ту странную ночь в жизни Дина все было хорошо. Кастиэль жил в большом полуподвале старого здания на окраине. В первый раз Дин не успел рассмотреть ни одной детали, кроме скрипучего пола, кровати с белыми простынями и ловца снов над ней. На растянутой шкуре, закрепленной к деревянным брускам черной веревкой, был изображен волк. В разные стороны от него болтались перышки. Дин запоминает их, потому что старается смотреть вверх. На белый потолок и стену. На прибитый гвоздь, волка и перышки ловца снов. Смотреть на Кастиэля выше его сил. Они могли бы быть фотографией. Могли бы быть картиной. Они танцуют на скрипящих досках, пока добираются до цели. Изучают возможности своих рук. Это как прикасаться к себе в невесомости. Это как заниматься любовью в невесомости. Кастиэль – принц с ледяными глазами. У Дина сегодня священная миссия, сегодня он должен преодолеть многое, чтобы растопить эти глаза. Поэтому он тянется и целует морщинки у них – справа и слева. Кастиэль жмурится. У него дрожат ресницы. Дин не может спокойно смотреть, как Кастиэль дрожит. Кончики пальцев ведут свою партию по рядам пуговиц. Дин не замечает, не улавливает, когда Кастиэль расстегивает его рубашку. Но резко, как прикосновение десяти горячих штырей, он чувствует пальцы Кастиэля на себе. Потом они становятся мягче. Мягкие, чуть шершавые подушечки пальцев на коже, вверх и вниз от шеи к животу, от живота к спине. Это мог быть французский джаз. Американский блюз. Чтобы узнать правду о человеке, нужно максимально к нему приблизиться. Дин хочет узнать правду о Кастиэле. Всю правду. Рубашка Дина падает на пол. Она похожа на облако. Значит, они – боги. Богам можно гулять по Небесам. Богам прощается. Забыть о себе. Забыть о семье. О глазах совести в темноте: красных глазах М.К., воспаленных глазах Бобби. Зеленых глазах Сэма. Глазах Лизы – то ли серых, то ли… А, впрочем. Неважно. Перед Дином мерцающая синяя тьма, ледяная пустыня. И ничего больше. Он очень хорошо чувствует детали: скрип кровати, шорох жесткой простыни. Кастиэль потом расскажет, что часто стирает вещи, поэтому они такие сухие. Белая ткань трется о кожу, царапает. Дин чувствует себя новорожденным, еще не отмытым от крови, но уже завернутым в белый пеленальный кокон. Он лежит на спине – обнаженный, пьяный. Сознание расколото на части, на кусочки. Смотреть выше его сил, лучше смотреть наверх, на потолок, но Дин все равно видит. Видит перед собой, на себе очерченный светом силуэт в белой расстегнутой рубашке. Это могло быть немое кино. Старый романс. Кастиэль улыбается – не широко, но с неприкрытым, предвкушающим восторгом. Он сидит сверху – еще одетый, еще холодный. Наверное, есть в этом какое-то тихое, кривое совершенство – выражение его лица, наклоненный вперед корпус, его согнутые колени, воротник белой рубашки. Все это могло быть по-другому, могло не быть вообще, но оно есть, сейчас, Кастиэль сидит сверху и Кастиэль просто нереально, до невозможного красивый, он улыбается, прикасается и это возбуждает, это мягко и это сильно, это царапает кожу еще больше и это ненадолго, потому что не получать разрядки всю ночь – больно, потому что нужно податься вперед и стянуть с него эту проклятую рубашку, опрокинуть его, пусть его кожу будет жечь и царапать чистота простыни, пусть он сам останется без одежды, пусть от него будет пахнуть потом и выступающим из члена секретом. Запах чего-то знакомого. Запах мужского тела. Они могли бы быть историей. Чьей-нибудь иллюзией. Дину кажется, что теперь они оба завернуты в кокон, пеленальную тюрьму, как два сросшихся в темноте младенца. Но это не кровь новорожденного на нем – вязкая и запекающаяся, это алкоголь. И это уже не простыни царапают. Это Кастиэль. Дин мог бы слиться с ним в одно целое. Он не против. Он готов честно признать, что эти ощущения – нечто совершенно новое, нечто чудесное. Кастиэль под ним – мягкий и Кастиэль под ним – больше не холодный. Он теплый, даже горячий и обнимает так крепко, что никуда не деться. Только растворяться. Только падать куда-то. Они могли не быть вообще. Но они есть. *** Дин просыпается до рассвета. Он и не спал почти, хотя очень устал за ночь. Кастиэль спит рядом. Кровать узкая, но он умудрился устроиться, чтобы дать Дину свободное пространство. Винчестер ценит это. Всю ночь лежать в кольце чьих-нибудь рук для него сродни наказанию. Дыхание в затылок, удары чужого сердца. Нет, спасибо. Это не для него. Не то чтобы кто-то из них жалел. Дин уверен, Кастиэль не пожалеет. Он и сам не жалеет. По крайней мере, пока. Пока не начался рассвет. Пока не светит солнце. Нужно уходить. Нужно работать. Встать сразу не выходит. Организм молодой и сильный, но Дин вымотан и слишком много выпил – чтобы резко подняться и не заработать пульсирующий выстрел крови в висок, нужно хотя бы часа четыре трезвого сна. А их нет. Кастиэль открывает заспанные глаза. На него забавно смотреть и завидно одновременно – он точно не хочет вставать и он точно хорошо спал. На самом краю кровати, почти не касаясь Дина, свернувшись, чтобы соответствовать изгибам его тела, Кастиэль хорошо и крепко спал. Дин считает, сколько уже баллов ушло на счет Кастиэля. 20:0? 30:0 в его пользу? - Сварить тебе кофе? Интересно, сколько времени вообще прошло с тех пор, как они пришли сюда. Два часа? Три? Час? Ответ вертится привычный: «не надо, спи», но Дин не успевает ничего сказать, потому что Кастиэль, улыбаясь, уже встает. Винчестер не умеет так искренне улыбаться с утра. С утра он вообще мало что умеет. - Подозреваю, ты обычно не завтракаешь. Под этим обезоруживающим, сонным, теплым добродушием трудно держать марку «я ненавижу весь мир» - Подозрения оправданы. Дин умывается и даже умудряется что-то съесть, хотя на часах только пять тридцать утра. Оказывается, пять тридцать утра. На кухне горит старый масляный светильник – это антиквариат на самом деле, Дин удивлен, что такие еще можно увидеть в бедных полуподвалах. Мягкий свет не режет глаза и это хорошо. Кофе горячий, крепкий. Кастиэль тихо что-то бормочет, тихо и спокойно, но не усыпляя. И еще Кастиэль улыбается, когда смотрит на Дина. В пять тридцать утра он способен варить кофе и улыбаться человеку, с которым знаком всего одну ночь. Винчестер осторожно пьет из побитой чашки. Кастиэль включает радио, и они слушают музыку ночного эфира – то, что осталось от ночного эфира. Отголоски перед восходом солнца. Плавные, постепенные. Ритм увядающего джаза. Тепло. Уютно. Они как будто медленно плывут по дну океана. И за окнами – это не предрассветный туман, это укрывающая в безопасной глубине вода под высоким давлением. Как будто свет не от фонарей, а от живых органических лампочек. Как будто они здесь уже очень давно. Вдвоем. Вместе с запахом кофе и ленивым мотивом саксофона. Вместе с нереальной улыбкой перед рассветом. В подводной лодке на дне океана. Дин уходит в странном, непривычном расположении духа. Комфортном и собранном. Кастиэль провожает его молча. Не дотрагивается напоследок, не поправляет воротник куртки. Просто смотрит, все так же ласково улыбаясь. Дин кивает ему, бросает коротко «Спасибо», разворачивается и уже на лестнице слышит в спину тихое, но уверенное: - До вечера. До вечера Он не планирует возвращаться. Нет. Он – мужчина. Мужчинам хочется преодолеть все препятствия, пометить все деревья, покорить все вершины. Насладиться. А потом забыть об этом. Так и Кастиэль. Его можно запросто забыть. Дин выходит на улицу, моргает и потягивается, чтобы окончательно проснуться. Забыть – хорошая мысль. Только он не забудет. Не забудет. Дин понимает это через десять шагов от дома Кастиэля к стоянке такси. Он не забудет. Вечером он вернется за ним. За человеком с ледяными глазами. Если их растопить, они становятся похожи на огонь цвета небес. *** Бобби говорит, что петля – символ судебной медицины. Как бы ни умирали люди, тот, кого видишь перед собой чаще всего – именно повешенный. Твой самый верный спутник. Как Луна, отстающая от Земли всего на пятьсот тысяч километров, но неотступно за ней следующая. Старик морщится, поправляет очки. Он изучает их, разложенных по порядку на гремящих каталках. Если бы здание экспертизы стояло рядом с вокзалом, тела покачивались бы в такт уходящим и приходящим поездам. Ту-тук, ту-тук. Ту-тук, ту-тук. Ту-тук, ту-тук... Они бы гремели затвердевшими конечностями. Сморщенными. Холодными. Оторванными. Ту-тук. Ту-тук. Кто здесь? Только мы и эти люди. Мертвые. Дин берет перчатки. Он готов работать, готов слушать. Готов снова стать мастером и делать свое дело. Ему спокойно. Бобби говорит. Бобби говорит. Дин думает, что ответить на первое письмо Лизы. Бобби говорит, были времена, когда мертвых уносили в дома жрецов. Те самые времена, полные уважения к погребению. Он смотрит на резаную рану на правой стороне шеи с двумя насечками у нижнего края и рассказывает о жертвенных возлияниях вина в честь умерших. Дин думает, что ответит Лизе позже. Он хочет попросить у Бобби отпуск. На левой стороне шеи покойника рана колотая. Бобби берет инструменты и рассказывает, как тщательно раньше тела натирали соляным или содовым раствором, а для извлечения внутренностей разрез делали в паху, а не как сейчас. Бобби говорит, раньше было проще. Были ритуалы и жрецы выполняли их, потому что так нужно. Дин понимает, о чем речь. Ритуал – это просто и торжественно. Лиза – его ритуал. А Кастиэль – его маленькая ночная песня. Его джаз перед рассветом. Раны есть и на ладонной поверхности обеих кистей. Проходят через все пальцы сверху и снизу. Так бывает, когда человек защищает от лезвия лицо и выставляет руки перед собой. Старик вдруг дергается и начинает кашлять, прижав к грудине сжатый кулак. Дин останавливается. Замирает. Его руки – белые с красным, белые с розовым – неподвижно висят в воздухе, словно он дирижировал оркестром, когда кто-то вдруг заморозил их – и дирижера, и музыкантов. Они – в стране мертвых, в тишине и безмолвии и благодарнее пациентов им не найти. И все же. И все же Дин слышит, как на краткий миг нескольких спазмов сухого царапающего кашля время замирает даже на холодных телах. На трупах, у которых теперь и так уйма времени. - Ну и чего ты пялишься на меня? Мертвяки сами отсюда не уйдут, так что опусти-ка свой обеспокоенный нос, куда следует, и работай! У них есть свой негласный договор. Бобби заменяет Винчестерам отца, а они в ответ не должны распускать сопли. Дин выдыхает и может поклясться, что мертвые облегченно выдыхают вместе с ним. В конце концов, здесь нет разницы, жив твой пациент или нет. Он все равно твой пациент. И он все равно обеспокоен тем, чтобы получить хороший результат. Ты раскрываешь все его тайны, так хоть сделай это качественно. Даже мертвые не любят, когда что-то идет не так. Бобби хмурится и рассказывает о покойницких. О эпидемиях «черной смерти». Зовет из соседней прозекторской коллегу и просит плеснуть в стакан сердечные капли. Рассказывает о кострах, снова и снова о кострах. Дин думает, что надо бы навестить Сэма. Но сначала он пойдет в бар. Сегодня ему нужно пойти в бар еще раз и посмотреть на Кастиэля, увидеть его идеально отглаженную белую рубашку, услышать, как он пошлет подальше каждого из очереди жирных золотых тельцов, пускающих на него слюни. Бобби говорит о котлах для варки покойников. Говорит о запахе формалина как о выборе духов для любимой. Дин начинает покачиваться на носках. На нем красивые прочные ботинки. Ему хочется напевать, но он никогда не позволит себе перебить Бобби. Кастиэль не будет больше петь в этом баре. Никогда. Готье может сойти с ума, да и пусть. Кастиэль пел один раз. Пел для Дина. Бобби подходит к другому столу. Смотрит на любимую игрушку – символ судебной медицины. Дин бы назвал это символом вечности – полужесткая борозда на шее от двойной веревочной петли. Штамп перехода в иной мир. Дин качается чуть сильнее. Перед глазами начинает темнеть. Бобби и он сам – падальщики, стервятники, спасители – кажутся ему полупрозрачными богами, склонившимися над чьей-то сломанной шеей. Надо было хоть немного поспать. Бобби проклинает город. Проклинает мертвых, когда те еще были живыми. *** Дин пытается уснуть на восходе солнца. Стараниями М.К. он переведен на ночную смену и может работать в одном режиме с Кастиэлем. Дин не помнит, когда последний раз был в своей квартире. Да это и не важно. В комнате нет ничего постоянного, кроме потолка и ловца снов. Нет ничего законченного, поэтому Кастиэль считает ее совершенной. Дину иногда кажется, что Кастиэль – часть мозаики, главный фрагмент недорисованной картины, а картины чего – Дин не понимает. Не улавливает. Да нужно ли это понимать? На дне океана. Под старый джаз. Письма от Лизы продолжают приходить. Дин отвечает и с каждым разом его почерк становится крупнее, а слова – больше. Он растягивает их, как иногда растягивает свои перчатки в свете белых ламп чистой прозекторской. Длинные, тяжелые слова, чтобы заполнить пустое место на бумаге. В этих словах нет Дина. Нет и намека на него. Свою жизнь он может описать коротким предложением: «Я трахаюсь с парнем и жду тебя». К нему можно добавить: «Не волнуйся, девочка. Когда ты приедешь, я буду трахаться с тобой». На рассвете лица стираются. Хорошее и плохое стирается. Клятвы и обещания в регулярно приходящих письмах. «Любимый!» - так они начинаются. Стирается все. Кастиэль лежит рядом. Он все еще боится прикасаться к обнаженному телу, которое только что ласкал. Вылизывал. Царапал. Он дает Дину независимую территорию, дает ему право выбора. Кастиэль не задает вопросов и всегда дает Дину право выбора. Через месяцы Дин возненавидит это право. Дни тянутся по установившейся системе. Днем они спят, потом Кастиэль варит кофе и готовит завтрак. Иногда ему удается заставить Дина выйти на улицу, но чаще всего они сидят дома. Вечером садятся в такси и едут до бара. Иногда Кастиэль позволяет себе поцеловать Дина на прощанье – коротко, в щеку, не больше. Дальше Винчестер едет один. Таксисты хмурятся, подъезжая к небольшому зданию на холме. Некоторые крестятся, некоторые сплевывают. Ночью, ближе к утру, Дин забирает Кастиэля с работы. Бывает, он заходит внутрь. Кастиэлю нравится, когда Дин заходит в этот бар. Он говорит, Дин похож на белый прожектор. Среди выстроенных в одинаковые ряды лиц, среди темно-красных и блестяще-черных пиджаков, начищенных до блеска ботинок, торчащих из нагрудного кармана дорогих – разумеется, дорогих – носовых платков Дин смотрится как яркая звезда на фоне черной дыры. Единственная звезда, равнодушная к силе притяжения. Дин знает, что таких звезд не бывает. И это ни черта не мешает ему чувствовать себя исключительным. Он трахает Кастиэля. Он забирает у них Кастиэля. Холодного, независимого Кастиэля. Дину нравится представлять себе Готье с головой свиньи и сломанными, пожелтевшими, кривыми бивнями. Он мог бы повесить на них свою золотую цепь и звенеть, виляя перед стойкой. Кастиэль смеется над ним. Смеется вместе с Дином. Вместе с Дином он может смеяться над чем угодно. Двери бара открываются открываются открываются Среди незнакомых и узнаваемых лиц Дин выделяет четыре пары глаз. Кастиэля. Мэтра Готье. Ублюдка в голубом костюме. И М.К. Яркие, довольные глаза М.К. Если дьявол может ходить по земле, Дин Винчестер готов поставить на кон лицензию, что дьявол этот – М.К. Именно М.К. Только М.К. Он смотрит так, будто уже все знает. Будто просчитал наперед то, что Дин, Сэм и даже Бобби просчитать не могут. - Присядь, мой мальчик, - говорит он. – Расскажи папочке, как ты. Дин садится рядом, и Дин молчит, потому что сказать ему особо нечего. М.К. не станет слушать растянутые по невидимой бумаге слова не о чем. М.К. не Лиза. Он не просто понимает. Он умеет говорить, изменяя почерк голоса. - Ты знаешь, что о тебе здесь думают. Ты знаешь, что стал вдохновением. М.К. смеется над жизнью. Он смеется над всеми: над глупым, влюбленным в Кастиэля Готье, над Дином, Сэмом, Бобби, над своими нищими смешными пациентами. - Из вас хотят сделать красивую историю, мой мальчик. Хотят ее запомнить. М.К. потягивает кубинскую сигару, растянувшись в красном кресле VIP-зоны. Дин уже готов пожалеть его – никому не нужного, богатого, самолюбивого дьявола. Уже готов и никак не может решиться. - Птички поют о любви. Что, правда, мой мальчик? Серьезно? Сквозь сизо-серый дым Дин Винчестер вглядывается в оскал, обрамленный черно-красной рамкой. М.К. всегда побеждает. Нельзя жалеть победителя. Кастиэль рассказывал, что в барах никому нет дела до чужих бед и чужой радости. Нет дела до проблем и долгов. Готье волнует приток посетителей, администратора – своевременная плата за выпивку. И то, над чем смеется, запрокидывая голову, М.К., действительно выглядит смешно. Дин уверен, это смешно. Впервые за долгое время кукол в смокингах, золотых тельцов, папиков с большой дороги заинтересовала чья-то судьба. Впервые за долгое время они смотрят на Дина и Кастиэля с надеждой. М.К. затягивается дорогой сигарой. У него лучшее место в этом спектакле. У дьявола всегда все самое лучшее. - Готье даже готов тебя простить. Можешь в это поверить? Дым раздражает Дина. Но ему нечего сказать. Он увел Кастиэля один раз и пришел за ним снова. А потом еще и еще раз. Он спит с Кастиэлем, наслаждается им и ни о чем не хочет думать. А здесь, в царстве пидарастических теней, за него уже решили его судьбу. М.К. краснеет от хохота. Затягивается сигарой. - Говорят, этот неприступный малыш влюблен в тебя. Дорогая игрушка, мой мальчик. Ты умеешь с такими обращаться? Голос М.К. – темная, бархатная вода. Ему не нужны ответы. Он и так уже все знает. Дин хмурится, а потом улыбается. - Если им нужна красивая история, пусть обращаются к тебе, мастер. Дин Винчестер живет своей жизнью. По своим правилам. Он пришел сюда отдохнуть и что с того, что Кастиэль ушел вместе с ним? Это территория пропавших богачей и нищих педиков, отсасывающих за приличный ужин, и даже здесь, а, может, особенно здесь, оказывается, живет вера в глупенькую сказку, что все приводит к чему-то хорошему, что после одной случайной ночи обязательно родится великая любовь. Какая чушь. Какая чушь! Дайте нам красоту. Дайте нам двоих. Соедините их в постели. И обещайте «вместе до самой смерти». Обещайте нам. М.К. это знает. Он знает и поэтому затягивается еще раз. Поэтому так тепло скалится. Дину не нужна любовь. Ему ничего не нужно. Ему противна эта мысль, противно думать, что эти жалкие, обросшие жиром тельцы и жмущиеся по углам тени в блестках смотрят на них с Кастиэлем с надеждой узреть чудо. С надеждой, что кто-то, наконец, разрежет их скучную жизнь ярким лучом и покажет историю, где все заканчивается хорошо. Где все правильно и все чудесно, обоюдно и навсегда. Покажите историю, которой никогда не будет. Расскажите о любви, которая не заканчивается. Дин знает, что заканчивается все. Может, это знает и Кастиэль. Но он никогда не задает вопросов. - Я люблю только свою семью. Моя семья – это Сэм. И у меня есть девушка. Когда она приедет, я буду с ней. Точка. У М.К. есть одна особенность. Его яркие глаза никогда не мутнеют, сколько бы сигар он ни высосал и сколько бы стаканов в себя ни опрокинул. Они бывают красными, бывают черными, как и положено Дьяволу с большой буквы. Но мутными – никогда. - Скажи это им. М.К. кивает в сторону столиков. В сторону ублюдка в голубом костюме. В сторону бара. В сторону Кастиэля. Кастиэля. Дин сжимает зубы. Ему хочется встать и закричать, надорвать горло, донести до них одну простую мысль. «Я не отвечаю за ваши мечты» «Я не отвечаю за ваши надежды» «Я не отвечаю за надежды Кастиэля» Слаба богам, они оба мужчины. Слава богам, у мужчин не бывает обязательств друг перед другом. Скоро будет рассвет. Скоро двери бара закроются. Скоро Дин и Кастиэль снова выйдут отсюда вместе. «Я не отвечаю…» М.К. знает. Дин Винчестер не хочет никого любить. Он не хочет, чтобы о них с Кастиэлем думали как о чем-то целом. Он не хочет быть образцом для подражания в среде грязных извращенцев. И уж точно не хочет быть чьей-то мечтой. Но. Раз за разом он смотрит на барную стойку и отключается от укуренного, задымленного мрака. Раз за разом он смотрит и ничего, кроме отглаженной форменной белой рубашки и синих глаз, не видит. Дин Винчестер ничего не хочет. И Дин Винчестер целенаправленно сужает поле зрения, чтобы оставить там одного человека. Мечту, которая ему не нужна. М.К. знает об этом. Затягивается сигарой. Улыбается в темноте. Ранним утром они выходят из бара. Вдвоем. Кастиэль осторожно гладит пальцы Дина, пока они идут до стоянки такси. Дин позволяет ему это делать. Молча, чуть улыбаясь. Иногда они разговаривают о чем-нибудь – тихо, почти шепотом, чтоб не спугнуть покой раннего утра. В этом покое доезжают до дома. Переступают порог и оказываются на дне океана. В сине-черной глубине под давлением. Дин редко дает Кастиэлю возможность раздеться самому. У него нет времени. Нет терпения. Нет ничего, кроме желания ласкать и иметь. И он имеет Кастиэля. На кровати, на ковре, у стены, на кухне – когда как. Прижимает к себе и водит пальцами по телу, разминает, сдавливает чуть ли не до хруста в костях, сжимает – крепко крепко крепко и держит в руках. Держит, не очень задумываясь, хорошо Кастиэлю или нет. Больно или нет. Дин держит его, не очень задумываясь о чем-то, кроме себя, в принципе. И когда Кастиэль смотрит на него в упор глазами такими же ясными, как у М.К., только еще ярче, еще внимательнее, еще красивее, Дин не может долго смотреть в ответ. Он поворачивается на спину и засыпает. Кастиэль не спит. Он смотрит на Дина. Смотрит очень долго. И не задает вопросов. *** Выходные Дин почти всегда проводит у Сэма. Он не собирался рассказывать о Кастиэле, но через две недели рассказал все и сразу. Сэм покачал головой, выдохнул. На лбу у него появилась задумчивая складка, которая всегда веселила Дина. Сразу захотелось стукнуть младшего брата по лбу, чтобы не изображал из себя очень умного. Разговор вышел коротким. Коротким и бессодержательным. - Но как же Лиза? - Приедет. И мы поженимся. Сэм смотрит на свой портрет – непохожий сам на себя полководец, исполненный не очень умелой, но старательной рукой. Снова хмурится, на этот раз дольше. - Расскажи мне о нем. - Что? - Расскажи. Какой он? Любимая уловка Сэмми. «Расскажи, какой он». Очеловечь его. Создай его. Опиши его. Сделай живым. И Дин понимает, зачем Сэм спрашивает – затем, что Лизу Дин Винчестер никогда описать не мог. «Красивая, милая девушка. Художница» - описательный предел старшего брата. - Дин? Кастиэль. Кастиэль умеет варить кофе и готовить завтрак. Умеет целовать. Умеет отдаваться. У него несколько белых рубашек и перед работой он тщательно выглаживает одну из них. Он любит вишню и книги о море. Любит гулять по утрам. Любит смотреть на небо. Любит звезды. И старый джаз. Его квартира – подводная лодка у вокзала. Он может заполнить любую тишину, просто напевая себе под нос. - Дин? - Не забивай голову, Сэм. Все равно это не надолго. - Он привязан к тебе? Привязан, Сэмми. Но Кас – это Кас. А я – это я. - Не знаю. Возможно. - Только не сделай глупость. - М? - Не влюбись в него. Кас умеет танцевать. Он не поет никому, кроме Дина. Он не прикасается, когда Дин спит. Он всегда отвечает на поцелуй, будто только этого и ждал. Отвечает на ласку. На грубость. На нежность. - Уж не беспокойся, Сэмми. Складка на лбу не исчезает. Но Сэм меняет тему. Через пару дней он приходит в бар вместе с Дином. М.К. не доволен долгим отсутствием Сэма. Не доволен, что его развлекает только один из братьев. Сэм видит Кастиэля и сразу сжимается на стуле, резко становится визуально меньше, бледнее и как будто вообще перестает дышать. - Этот? – он кивает на Кастиэля. Кастиэля в белой рубашке. Принца с ледяными глазами. - Ага. - Значит, этот. Взгляд Сэма тяжелеет, впивается в барную стойку. Если бы мог, он бы выпил Кастиэля глазами, всю кровь сразу. М.К. выглядит так, будто сидит в партере лучшего театра на самой ожидаемой постановке года. - Кастиэль, - произносит Сэм. Тихо. Настороженно. Дин удивлен сам себе и не может объяснить, почему ему вдруг становится страшно. Страшно до такой степени, что хочется встать, подойти к Касу и закрыть его собой от всего на свете – от Сэма, от Готье, от М.К., от этого гребаного ублюдка в голубом костюме. Его младший брат здесь и его младший брат недоволен, но это же Сэм, Сэм безопасен, Сэм надежен, он не сделает ничего плохого Кастиэлю. Не сделает. Не сделает ведь. Сэм все еще хмурится, задумчиво и осуждающе, и Дин чувствует, как пот течет по спине холодной, вводящей в панику дорожкой. Дин просит, приказывает себе успокоиться и ни черта понять не может, почему вдруг… ему стало… так страшно. Не за Сэма. Не за здоровье Бобби. Не за свою семью. Страшно за Кастиэля. Чего быть не должно. Не может такого быть. - Ладно. Ты смотри сам. Но помни, что я сказал. Теперь Сэм смотрит заботливо и чуть просяще. Словно извиняется за самого себя и ожидает, что его погладят по голове за хорошее поведение. «Я не осуждаю. Я предостерегаю» - политика выбора Сэма Винчестера. «Я не осуждаю. Но я твой брат» «Я не осуждаю. Но окажусь прав» *** Проходит несколько месяцев, и Дин сам прижимает к себе Кастиэля перед сном. Он все еще убежден, что это не для него, но так спокойнее. Безопаснее. Кастиэль улыбается: - Только не задави меня. - Только это и хочу сделать. И Дин не обманывает. Он не против замуровать Кастиэля под собой, сделать его своим близнецом под простынями, как в матке. - Собственник. - Ага. - Американский собственник. - У меня есть права. И я об этом уже говорил. - Нет, Дин, - длинные пальцы Кастиэля лениво чертят узоры на грудной клетке Винчестера, - здесь у тебя ничего нет. - Чушь. - Ничего, кроме характера янки. - Жалуешься? – Дин строг, но Кастиэль знает, что тот широко ухмыляется. - Скорее, издеваюсь. Дин рассказывает Кастиэлю о себе. Понемногу, постепенно. Кастиэль замечает, что проще всего это Дину дается, когда не нужно смотреть на собеседника, поэтому они все чаще и чаще ходят гулять. У них даже вырабатывается свой собственный маршрут, который меняется каждые две недели. Одно остается неизменным - place de Grève. Дин возвращается к ней с почти больным упорством, цепляется за нее и сам это понимает. Цепляется за очередной свой якорь. На этой площади он слышит голос Бобби. Слышит его истории. И однажды понимает, что сам рассказывает Кастиэлю истории. Истории о кострах. Это тяжело, тяжелее, чем спать на одной постели, прикасаясь друг к другу, но это того стоит. Внимательные синие глаза Кастиэля того стоят. На улице тепло, и они ходят под солнцем. Кастиэль учит Дина наблюдать. Раскрашивает город серых камней во что-то новое. Разноцветное. Дает городу запахи. Дает ему звуки. Сена, мощеные булыжники, мосты, под мостами – плывущие мимо баркасы, и на них – женщины, развешивающие мокрое белье. Байдарки, яхты, баржи… Кастиэль водит Дина по берегу, показывает, как река вздувается и наполняется красками. В окнах, распахнутых на набережную, и в переулках, ходят маляры. Женщины в сыроварнях закатывают рукава по локоть и руки у них очень мускулистые. Хлеб в булочных кажется теплым и свежим, как никогда. Может, так и было. Может, он никогда больше не покажется Дину таким. И, кажется, все вокруг даже говорят больше на этом странном и неистовом языке, языке со звуками струнных инструментов. Французских инструментов, если и похожих на что, так только на бесконечную беседу под одеялом. На смятых простынях. Дин смотрит на город и смотрит на Кастиэля. Кастиэля, освещенного теплым парижским солнцем, пронзенного лучами до такой степени, что его стройная фигура кажется прозрачной. Он смотрит и ему становится легче – дышать, ходить, говорить. Легче без какого-либо смысла. Дин дотрагивается до рубашки Кастиэля – днем, прямо посреди улицы – гладит ее и ничего, кроме радости и притяжения, не чувствует. Его несет навстречу и он поддается этому внезапному потоку, продолжая убеждать себя, что все под контролем. Что все нормально. Дин рассказывает о Лизе и сам этого не замечает. Рассказывает, когда они с Кастиэлем идут по бульвару Монпарнас. Их руки иногда соприкасаются, и Дин приятно вздрагивает, когда пальцами чувствует ремешок браслета Кастиэля, тонкую кожу его запястья, тепло его ладони. Он говорит, Кастиэль слушает. Выражение его лица почти не меняется. Дин говорит недолго, хотя почему-то ему очень хочется оправдаться. Кастиэль щурится на солнце, заливающее бульвар, заливающее его самого. Берет Дина за руку. Останавливается. - Так у нас еще есть время? – спрашивает он, поворачивая Винчестера к себе. - Время на что? Дин чувствует себя под этим взглядом так, как не чувствовал очень давно – беспомощным. Но так даже лучше. - На кофе по утрам, - Кастиэль сжимает пальцы, сжимает руку Дина в своей. – И споры о правах незаконных эмигрантов. Солнце падает Кастиэлю на лицо – лицо взрослого мужчины, но еще молодое. Ему не все равно, нет. Но он ничего не говорит пока. И что-то подсказывает Дину, что Кастиэль сейчас и Кастиэль с возвращением Лизы будут очень отличаться друг от друга. - В любом случае, - чужая рука отпускает руку Дина. – Спасибо за информацию. Может быть, это просто такой день. Может быть, погода. Теплое, ясное солнце, Сена и мягкий запах хлеба. Может, еще что-то, но в этот день Дину Винчестеру меньше всего хочется говорить о будущем. Думать о будущем. И Кастиэль выглядит особенно красивым. Особенно живым. Дин мог бы сказать «особенно близким». Он сам берет Кастиэля за руку, перебирает костяшки пальцев, пока никто не смотрит. - Кас. Он почти хочет извиниться, и это прогресс для Дина Винчестера. И еще он уверен, что ближайшие выходные проведет не у Сэма, а в полуподвале Кастиэля. На кровати. Дин думает: «старый джаз». У них еще есть время на старый джаз. Так проходят теплые дни. Они гуляют по площадям. По дорожкам и извилистым, маленьким парижским улицам. Покупают вишню, смеются и кидаются косточками, пытаясь столкнуть друг друга с тротуара. Дин говорит еще больше, его опять захватывает и несет куда-то. Как будто после рассказа о Лизе с него сняли кляп. Кастиэль слушает о Бобби, о родителях, а Дин, не останавливаясь, взахлеб, говорит и говорит. Словно он только что дотянулся до давно зудящего места и готов расчесать его до крови, только словами. Он говорит о Сэме, своем умном младшем братишке, говорит о своем детстве. И даже – о М.К. О своем неоплатном долге перед М.К. Рассказывает о бесполезных ночах, проведенных в бесполезных барах, шеренгах, сменяющих друг друга, о женщинах, о всех молодых парнях, соблазненных М.К., которых Дин запомнил. И, конечно, об операциях. Полостных, торакальных, сосудистых. Десятки и десятки дней и ночей в операционной, рядом с человеком невысокого роста. Человеком, у которого под халатом дорогой черный костюм. Операциях М.К. Голос Дина становится выше, сердце начинает биться чаще. Он размахивает руками, дергает Кастиэля за рукава и повторяет и повторяет протоколы, подписанные гениальным хирургом. Слова, которые Кастиэль не понимает. Но такие слова можно почувствовать по интонации. Уловить интуитивно. Измененным почерком голоса, которому Дин научился. Научился у М.К. Дин говорит о сложных ампутациях по разным методикам. Говорит о вскрытых гнойниках. Говорит о паразитах. Говорит о родах. Об абортах. О спасенных жизнях. Он даже на несколько минут забывает, как сильно ненавидит человека, которого все зовут коротко – М.К. Которого Сэм за глаза называет Кроули. Называет его магом. Называет его Дьяволом. Это как вдруг обнаружить в себе способность дышать. Дин никогда и ни о чем никому не рассказывает. И никому, кроме Кастиэля, никогда и не расскажет. Они продолжают идти по освещенной солнцем улице, а Кастиэль готов слушать о стерилизации инструментов, о ночных дежурствах, о погасших лампочках прямо над операционным полем. Готов слушать о том, как М.К. проводил Дину аппендектомию. Как после тяжелой операции по удалению нижней конечности он ходил по грязному, желто-коричневому полу, испачканному кровью, и к его начищенным ботинкам не прилипла ни одна капля. М.К. будто ходил по воде. Делал ровные, быстрые шаги и ни разу не поскользнулся. Дин говорит так много, что его начинает мутить. Он уверен, любого скрутит головная боль от таких рассказов, но Кастиэль выжидающе слушает. Он мало о чем спрашивает, да спрашивать и не требуется. Дин разрывается от слов. От слов, которые прежде не мог высказать. Фонтанирует. Кастиэль словно поселил в нем что-то. Новое, непонятное. Дин меняется и ему от этого – легче. Намного легче. Но если бы кто спросил, счастлив ли он сейчас, Дин Винчестер подумал бы секунду и ответил: «Нет» Определенно, нет. И почему, он не знает. *** Дин смотрит на Кастиэля, сидящего рядом, – на полу под потолком в постоянно меняющейся комнате с ловцом снов, прибитым на старый гвоздь. Смотрит на Кастиэля в голубой рубашке с расстегнутыми пуговицами. Дин пытается увидеть себя рядом с ним. Пытается нарисовать в картине, которую представляет, их вдвоем, на этом неровном, жестком полу, пытается впихнуть себя в пейзаж своего внутреннего зрения. - Дин. Кастиэль держит в руках стакан с недопитой янтарной жидкостью, тянет слова, намерено их заплетая, завязывая в узлы, завязывая свой язык больше, чем это нужно, чтобы Дин мог снова отключиться, забыться, расслабиться, чтобы Дин мог снова с ним поговорить, войти в его ритм. Дин За эти месяцы Дин Винчестер научился понимать Кастиэля так, как понимает Сэма. Кастиэль улыбается, задумано широко, задумано одурманено. Дин Дин прилагает все усилия, загружает все свои возможные ресурсы, чтобы картина его мира впустила Кастиэля внутрь, сегодня ему этого хочется. Чушь, этого хочется ему уже давно: видеть себя рядом с кем-нибудь. Хоть с кем-нибудь. Рисовать себя как одно целое вместе с еще одним целым. С Лизой не получалось. Ни с кем не получалось. Дин хочет, очень хочет, чтобы получилось хоть раз. И пусть оно потом уйдет – а оно уйдет, оно исчезнет, Кастиэль исчезнет из его жизни, это неизбежно, это понятно, решено. Но, черт… - Ты знаешь… - Что? - Меня до дрожи раздражает в тебе одна вещь. Кастиэль мягко улыбается, склонив голову к левому плечу. - М? – Дин не хочет этого, но невольно улыбается в ответ. Кажется, он знает, что сейчас услышит. - Твои глаза всегда говорят гораздо больше тебя. Хуже того: даже гораздо больше твоих действий. Яркая лампа бьет прямо в лицо, хочется ее погасить, потянуться к выключателю и дернуть. - Твое здоровье, Кас. Глоток за глотком, только от них кружится голова, и, кажется, пора уже завязывать с посиделками. Кастиэль сидит, прислонившись к старому комоду, голова чуть откинута назад. Он сглатывает, постепенно, нарочито медленно, чтобы Дин наслаждался им, чтобы видел, как движется кадык, как кончик языка облизывает губы, как длинные тонкие пальцы проводят по шее. Чтобы Дин видел, какой Кастиэль красивый. И Дин видит. Он похож на острие. На серебряный клинок. На прочное, несгибаемое оружие. Это могло быть смешно – взрослый мальчишка-гей из кишащего извращенцами бара. Свет лампы падает на темные волосы Кастиэля, на прикрытые одурманенные синие глаза, длинные вытянутые ноги в отглаженных брюках. Это могло быть смешно. Но Дину до беспомощности, до отчаяния нравится за ним наблюдать. Нравится на него смотреть – такого доступного, такого податливого, мягкого и такого крепкого. Такого возбуждающе, выворачивающее сильного. Дин чувствует себя ребенком с ним. Ребенком, которому дали поиграть с самой дорогой игрушкой волшебного магазина. С несгибаемым серебряным клинком, покорным только неумелым рукам Дина. Всегда все ломающим рукам Дина. Перышки ловца снов чуть шевелятся от ночного ветра из раскрытого окна. Кастиэль закрывает и открывает глаза, встает, подходит к Дину и садится ему на колени, прижимает свои ладони к чужому сердцу. У него на лбу капельки пота, светло-голубая мятая рубашка кажется белой. Дин смотрит на него. Смотрит на него до бесконечности долго. И не видит себя рядом. Это как смотреть на отреставрированную копию себя самого в зеркале заднего вида на встречной полосе, в пурпурно-золотой краске чехлов сиденья. - Дин… Кастиэль совершенно, завершенно смотрится один. Как законченная картина. Как идеально сыгранная песня. Дин хочет срастись с ним. Органически вплестись в него, в его руки, его яркие синие глаза, в волосы, в пальцы, сделать его своим близнецом, спаять с собой, сшить, чтобы ощутить, как это. Понять, как это – не быть отрезанным. Не быть целым, которое не может подпустить к себе другое целое. Которое не может дать себя. Которое не тянет на такую шикарную волшебную игрушку. - Я люблю тебя. Дин это знает. Он знает и не хочет этого слышать и болезненно хочет одновременно. Он хочет, чтобы Кастиэль повторил. Хочет, чтобы Кастиэль говорил это каждый день. - Так быстро… не бывает… Кастиэль улыбается, обхватывает подбородок Дина мягкими теплыми пальцами. - Я люблю тебя. С первой нашей встречи. Люблю тебя. Просто поверь в это. Нет в этом никакого открытия. Нет в этом никакого потрясения. Нет откровения. Нет осознания. Кто-то – и это точно не Бог – просто в очередной раз послал Дину Винчестеру испытание. - Дин. И Дин, вероятно, не сможет его выдержать. Я люблю тебя Я люблю тебя Дин тянет к нему руки – это все, что он сейчас может, - вжимает в себя, впечатывает, вбивает. Опрокидывает на пол, раздевает, ласкает – ласкает это красивое, твердое тело, кусает чистую кожу, втягивает носом запах Кастиэля. Я люблю тебя Наверное, должно быть по-другому, но Дин по-другому не умеет. Он никак не умеет, не умеет словами, не умеет сказать, выразить и ничего выражать не собирается, потому что все еще хочет, до сих пор, упорно, настойчиво хочет, чтобы ему было все равно. Чтобы Кастиэль так и остался его парнем на выходные, его передышкой перед серьезной, правильной жизнью. - Дин. К Кастиэлю тянет – почти болезненно, почти противоестественно сильно тянет. Так, что все становится красным перед глазами, красным и расплывчатым, размытым и острым, царапающим, как свежевыстиранные колючие простыни. Дин чувствует свою кровь, чувствует, как она пульсирует, бьет по сосудам, ощущает, понимает, что ее много, слишком много, хочется ее выпустить, хочется, чтобы это давление стало меньше, чтобы тяга к Кастиэлю куда-нибудь ушла, заглохла, притупилась, чтобы поцелуи не жгли так и так не успокаивали, не исцеляли, не пугали. Я люблю тебя Это неправильно, все это – слишком неправильно, но куда это все деть, Дин не знает. Не знает совсем. Он запутан, запутан окончательно, и чем сильнее он вбивает себя в Кастиэля, чем глубже входит в него, чем громче Кастиэль стонет, чем больше подается навстречу, тем путаница в голове – красная, мертво-красная и плотная – становится все шире и шире. Я люблю тебя - Дин… Дин 1. Песня, которую исполнял Кастиэль: Yello "Capri Calling". Звучит в спектакле "Комната Джованни".