Падение лазоревой звезды

             С ней он бард Венти-Бродяжка, который совсем чуть-чуть ниже и совсем чуть-чуть младше, с аллергией на кошек и бесконечной любовью к яблокам. С такой знакомой болью утраты глубоко в душе. Они понимают друг друга с полуслова и Кроцелл не спрашивает «куда», когда ветра вновь забирают ее с собой. Венти протянул ей руку и с улыбкой девушка вложила свою, чуть осторожно ступая наверх.              — Ты точно не против, дракон? — Вежливо уточняет она, присаживаясь рядом с другом. На чешуе солнце отражалось, как от драгоценностей, сапфиров, играя переливами на белом платье и высоких ботфортах-чулках Кроцелл.              — Сегодня нет, сочти это исключением, — Двалин говорит это куда-то вперёд, не оборачивается своей лебединой шеей. — Но только сегодня, человек с Небес.              — Тогда пусть восточные ветра нас направят в чудесные места! — Смеётся Венти и смех его легче семян одуванчика в воздухе.              Четыре крыла гулом перьев и травы оглушают, а внутренности сжимаются, когда все тяжело взлетают; Кроцелл закрывает глаза, жмурится, длинные волосы бьют по лицу. Крепче держится за край чешуи, ветер шквалом и сопротивлением встречает взлет. Но она не боится упасть, только замирает неподвижно, пока все не закончится: ее неощутимо касается Венти за плечо и говорит, мол, смотри.              Бескрайний простор устилается ковром дальше, чем охватывает взгляд, мутнеет на горизонте, растворяется. Над ними голубое небо, а внизу под пушистыми облаками весь мир; они летят, застряв в этой грани синевы и света, ровно посередине. Крылья Двалина тяжелыми взмахами тревожат мягкие облака, за собой поднимая пелену. Святая смотрит на такие родные виды и теряет те слова, которые хочется произнести. Солнце отражается от этой белизны и слепит, но глаза Кроцелл привыкли за тысячелетия к этому. Она протягивает руку над собой, трогает неосязаемые облака, лишь немного влажными становятся руки. Но всем видом — счастлива, на грани этих миров сейчас ей ближе то, что внизу. И Венти наблюдает за ней с радостью, что в ее сердце нет тревог от вспыхнувшей ностальгии.              Пересекая расстояния столь быстро, пара не замечает, когда приходит время нырнуть в светлую пелену. Двалин раскрывает четыре крыла, пропуская меж почти звенящих перьев ветер, и гулко опускается в поле. Его тяжелое приземление сотрясает землю, а растительные обитатели полей испуганно теряют семена: миллионы одуванчиков, как облака на небе, накрывают гостей. Венти звонко чихает и смеётся. Двалин вздыхает; открывает свою пасть, чтобы вдохнуть чистый воздух, но мельтешащие в воздухе частички оседают на нёбе дракона, тот недовольно фыркает и сбрасывает пару со спины.              Смотрит боком, как птица, и горделиво удаляется на ближайшую поляну, желает погреться на солнышке после вековых бурь. Уходит дальше ожидаемого и Кроцелл понимает — почему.              Но она оборачивается и смотрит как блестит озеро рядом. Солнечным днём каждое осевшее на водной глади семечко подобно драгоценному камню. В этом уединённом месте, кажется, давно не было гостей, но Кроцелл ошибается. Парень подтаскивает ее ближе к берегу, указывая на брошенную лодку неподалеку.              — Мне так желанно, моя дорогая, в этот мирный день отправиться с тобой в небольшое плаванье! Покорять моря совсем не для меня, но вот это озеро я определенно советую~              — Раз это предлагаешь ты, как я могу отказать, — подходя ближе к воде, Кроцелл прикрывает лицо от отражающегося света.              Дивно, что лодка была на плаву, хоть и бросили ее несколько лет назад. Кроцелл толкнула ее ногой из камышей, а Венти легко залетел на их маленькое судно, галантно протянув руку девушке. Она вступила на борт, присаживаясь, не нашла весло. И Архонт улыбнулся, пальцем вверх, вниз и указал вперёд, как дирижёр, ветрами подтолкнул лодку под корму.              Волны последовательно расходились от лодки, медленно рассеивались к берегам большого озера, в центре которого остановилась пара. Кроцелл наконец-то осмотрела пейзаж, а бард подтвердил ее неозвученные слова:              — Одуванчиковое море замечательное место. Я верю, что скоро сюда стекутся люди, а мечты грезивших детей реализуются! — Ловит он в воздухе что-то и Кроцелл не сразу переводит с него взгляд, засмотревшись.              Место тайн и историй, жестокой сказки о лисах и немом юноше-одуванчике. Она читала об этом месте, но не представляла его; не думала, что искрящееся на воде солнце так красиво. В воздухе не оседают одуванчики, они вьются и танцуют хороводы, и Кроцелл понимает, что это проделки Венти. За берегами на поблекшем поле дремлет Двалин; виновника припорошило снегом из одуванчиков. Пространства хватает растянуться дракону, игнорирующему присутствие селестийки.              Венти снимает сумку с плеча и кладёт себе на колени, играючи достает яблоки, подкидывает и улыбается. Спелые и красные, они будут его полдником, а также легкий сидр, который он не спешит открывать. Но главное, он достает бумаги и перья, аккуратно ставит чернила в баночке на перекладину. Он будет писать? Кроцелл думает, что в этом дивном месте замирает время и вдохновение реализуется из воздуха; оседает на макушки вместе с семенами, так и хочется творить. Девушка прилегла на бортик, длинными пальцами водя по водной глади.              — На лодке мы вдвоём, серебро ветра рассыпано подле, направимся же во дворец…              — М? — Глянул бард, откусывая хрустящее яблоко, — Это какая-то песня?              — Верно. Но эти песни никто не помнит и не звучат они более для других, — пальцем провела по воде Кроцелл, рассекла многозначительную черту, — Будто одна я, да Последняя певица… Почему-то помним их.              — Спой мне свою песню, муза, а я поведаю ее всему миру, — их взгляды пересекаются и девушка не уверена, стоит ли людям знать божественные песни, но закрывает глаза, вдыхая.              

«Лодку качает в ночном серебре              Не поют уж в хоре о нашем дворце              Но видится мне в венце лик чужой              Все должны вернуться домой, там лишь штиль да покой              Все должны вернуться домой, что золотом горит…»

             — Не сочту, что это понравится людям, — Кроцелл смущенно прокашлялась и выровняла голос, — Быть может, твоё исполнение будет столь отличаться, что никто не поймёт о чем оно.              — Поймут те, кто знает, а таких мало, — смекнул Венти, что тоска в песнях о Селестии никому уже не нужна, — Но ты сомневаешься, что моих навыков не хватит передать лиричность?!              — Кто знает, — воздержалась Кроцелл, поднимаясь с бортика и осушая руки от воды.              — Охохо, Кроцелл, я лучший бард во всем Тейвате! А ты не веришь в мое мастерство, — Венти принимает наигранно сокрушенный вид — вздыхает и жалостливо хлопает ее по плечу. — Ничего, Кроцелл, я принимаю тебя такой, какая ты есть… Даже если ты не осведомлена в таком, — добавляет он в конце так поспешно и с хитрецой во взгляде, словно так и намеревался этой вставкой лишить девушки возможности защититься.              — Венти!              — Ха-ха, святая! Вот давай поспорим, что я выступлю на площади на ближайшем празднике с этой песней и ты услышишь тысячу аплодисментов!~              — Сам сказал, что люди не поймут, хмпф, — она складывает руки на груди и не верит.              — Я уже заранее выиграл!              — Да что ты говоришь! — Эхо их голосов разносилось до берега, там же было замечено движение.              — Да, потому я уже придумал тебе наказание, хе-хе! Подставляй лицо, я тебе сейчас его разрисую! — Смеясь, Венти угрожает ей чернильным пером, даже успевает макнуть в баночку пернатый конец и опасно склоняться над женским лицом. — Разрису~у~ую!              — ВЕНТИ!! — На грани смеха и крика вырывается Кроцелл, в унисон рычит проснувшийся Двалин, резко взлетающий в небо с штормом одуванчиков. Ветер поднявшийся от дракона пустил мощные волны на озеро и встрепенул лодку. Чернильные кляксы забрызгали лицо и одежду девушки, толкающей Венти в лодку, чтобы он не упал, но сама Кроцелл за мгновение осознала — падает она. И брызги обмочили подорвавшего в ужасе парня, хватающегося за бортик лодки:              — КРОЦЕЛЛ!!              «Ах. Темно.»                    «Как в кубическом пространстве.»              «Ничего не слышу, все звуки пожираются…»              В воде открывать глаза дискомфортно, мутно, а темнота озёра неприятное открытие, что даже светлые блики на поверхности в глубине хуже бездны. Селестийке хватает сил и воздуха ухватить эту мысль, а ещё заметить — она здесь одна. Совсем. Здесь нет рыб, только пустая, удушающая темнота и тишина, водой давящая на барабанные перепонки. Кроцелл крепко жмурится и невольно выпускает изо рта пузырьки воздуха, с силой разводит руками.              — Кроцелл! Кроцелл!!! — Перепуганный Венти сбрасывает накидку, уже готовый нырнуть за ней; кидается к вынырнувшей и вытягивает на лодку, — О ветра, ты в порядке?!              — Ты думаешь, я бы задохнулась и умерла? — Иронично спрашивает бессмертное божество и успокаивающе старается улыбнуться. — Ну, в противном случае бы это озеро подорвал взрыв, а потом я родилась заново.              — Не шути так!              — Да какие шутки… — Бросает она, чувствуя, как с неё стекает много воды, задержавшейся в ткани и волосах. Темные разводы от чернил поплыли на белой ткани; ощущения были не из приятных. Кроцелл вздохнула.              — Рождение и смерть Богов несут за собой огромный выброс силы, но ты говоришь это так небрежно, будто умереть для тебя — нормально! — Венти возмущается и девушка замечает это, чуть поджимая губу.              — Извини, что напугала, — гладит по сухому беретику барда, — Сильно испугался, Венти? — Невинно улыбается она, так же невинно договаривая, — А вот не разрисуй ты мне лицо, — она выжала мокрые волосы прямо на него, — Ничего бы не было!              — Ай! Мокро! Кроцелл, зачем?!              — Да так, — усмехается безобидно она, — Что вообще за разукрашивание лица?              — Это забавно! Вот ты щас вся синяя, прямо как Двалин! — Венти рассмеялся от боевого раскраса девушки.              Кроцелл коснулась щеки и увидела синие в последствии пальцы. Посмотрела на Венти, будто на неё упали все тяготы судьбы. Пока она не присела и не залила всю лодку окончательно, решила осушить хотя бы одежду и очистить лицо.              По некогда белому наряду поползло свечение и ткань вспыхнула синим, самосжигаясь; грязь и чернила слезли за пару мгновений с безопасно опалённой кожи. Не получилось только высушить волосы, остальная же влага не выпарилась огнём, а как с птицы, просто стекла с девушки; на тот краткий миг обнаженной перед сидевшим Венти, что заинтересованно наблюдал, подпирая щеку рукой.              — Даже не отворачиваешься?              — Хм…              Поправляя рукава на запястьях, Кроцелл смотрела в бок, будто не задумалась о чём-то. Украдкой посмотрела на довольного Венти и что-то смутное промелькнуло в ее голове. Она же впервые это делает перед ним? Даже не удивлён? Ладно…              «Даже не смутился, ах… Не нужно на меня так восхищенно смотреть…»              «Кхм.»              — Непривычно, что у тебя такие темные волосы, — задумчиво выдаёт Венти, а девушке кажется, что именно она опошлила постыдно чужие мысли.              Кроцелл опускает глаза и секундно пропускает на лице смущение.              — Они всегда были такими, немногим светлее.              — Правда? — Как-то слабо верит Венти, вспоминая юный образ селестийки с определенно белыми волосами.              — Сколько себя помню, они были такими.              Бард чуть щурится, потому что помнит чужие слова. «Моя память утрачена более сотни веков, ведь эхо прошлых ветвей…» Но их значение слишком расплывчато, чтобы он уверенно связал эти события.              — …Знаешь ли ты, моя святая, почему я позвал тебя в это чудесное место? — Говорит, перетекая из одного настроения в более мягкое и тягучее, бард, доставая музыкальный инструмент.              — Предполагаю, но не догадываюсь, — присаживается напротив Кроцелл.              — Я хотел подарить тебе чудесную песню, как звучит моя душа. И я верю, что ты примешь ее. В этом месте наше время мерцает, как танцуют одуванчики, — изумрудные глаза посмотрели наверх, на кружащиеся маленькие зонтики.              Венти встаёт со своего места, нежно заглядывает на девушку и удовлетворяется ее улыбкой.              Все в этой музыке, — каждая нота, каждое касание тонких пальцев к сверкающим струнам, — говорило с ней, шептало нежно. О том, что ветру хотелось рассказать всему миру, домчаться в каждый его уголок: сам Барбатос пел о своём счастье. И с каждым мгновением сердце селестийки сжималось все сильнее и беспощаднее, а лицо Венти даже не улыбалось, признание полностью поглотило его обладателя.              Даже сказав столь много тогда, разбив все тревоги и опасения, он хочет петь о своём счастье. Что серебряной лодкой отвело его потерянную душу в золотые покои. И эти слова совсем не о Селестии, а о душе, отдельной от всего этого порядка и тысячи законов, той, кому он подготовил особенный подарок.              Ещё один короткий, прощальный взмах нот, и пальцы Венти, мягкие до самых подушечек, покрытых мозолями от частой игры на инструменте, касаются щёк Кроцелл.              — Чем бы не обернулось все в конце, прими мой подарок.              Он вкладывает в ее ладошки заколку. Девушка осторожно рассматривает отливающие опаловым блеском две длинные, но упругие ленты; в чём-то они похожи на ее рога, что очень трогает обладательницу.              — Цветок слишком мимолетный, пусть даже сессилия тебе понравилась, мне захотелось другой символ. Ты не против?              «Образ близкой Барбатосу тени Луны…»              Кроцелл думала об этом не раз, подлинно не ведая за связь этих двух Архонтов. Но на ее лице появляется благодарная улыбка и девушка цепляет за волосы заколку:              — Хорошо же смотрится?