Падение лазоревой звезды

      В древние времена, когда люди строили первые поселения и не появились ещё города; когда Моракс был адептом, юным драконом, а может вовсе не появился на свет… В столь древние времена на острове в небесах жила девушка. Ее дни были как один похожи: белый мрамор, гнетущая тишина, золотой взгляд и избитый вопрос «почему я?». С каждым рассветом и закатом она видела одно и то же, цепляясь за жизнь любовью к своему Богу и верой, что этот мир будет жить. Что он обязательно ее примет.              Она не благословляла страну Великого древа, посещая жрецов, не слышала молитвы людей, не спускалась на ветви Ирминсуля. В тех землях цвела жизнь; казалось, идеальная. А потом ее не стало. Это не произошло быстро: лёд покрывал гору годами, а морозы брали людей измором. И девушка думала, спрашивала у старшей сестры:              — Почему люди усомнились в предписаниях посланников? — В её глазах искреннее негодование и пустота, выжженная столетиями ожидания подле трона.              — Ты спрашиваешь это, а не как их могли уничтожить? — Флаурос поджала губу, подавляя эмоции и потупив взгляд в пол.       Девушка напротив молчала, смотря бесстрастно.       — Да… Точно. — Закрыла глаза старшая сестра. — «Ты ведь последние десяток столетий провела рядом с ней… Век за веком, ты не отходила от нее, потому так спрашиваешь… Хотела бы сказать я.»       Флаурос нахмурилась, серьезно посмотрев на младшую и спросив:              — Ты помнишь что-то за последний век, сестра? — Но в ответ последовало молчание и промелькнувшее сомнение в сияющем взгляде.       — О чем ты… — Собирала слова она, затихнув.       — Небесная правительница снова… — Болезненно сжала кулаки Флаурос, от своего бессилия.       — Не говори. Так правильно, раз она сотворила это со мной.       

«Audi, vide et tace, si vis vivere.»              «Слушай, смотри и молчи, если хочешь мира.»

      Когда вечно белые облака Небесного острова приняли в себя всю скорбь и боль войны, стали пепельными на сотню лет; ветра несли шлейф крови и трагедии, девушка робко наблюдала за миром. Полюбившиеся ей люди, о которых она знала доселе лишь со слов, умирали слишком легко:       — Это… Это все… Так нужно, эта война, она говорила, необходима, но люди…! — Ведомая истинным сердцем, трепетала девушка.       — Ах… — Прижав руку к щеке младшей сестры, Флаурос выдавила из себя улыбку, — Ты ведь сама говоришь, так нужно. В этой войне есть смысл. Не предавайся эмоциям. — И пусть говорила она ровным тоном, удержать тонки мольбы она не смогла.              Старшая успокаивала ее дрожащее сердце, для любимой сестры — улыбалась. Но мысли внутри отравляли ее душу, как поступали павшие Архонты, которых уничтожали спустившиеся. Воины Селестии не праздновали окончание войны, совершая очищение земли от бесконечных мертвых божеств. Валькирия не праздновала своё возглавление армии, нерешительно принимая поздравления блаженной сестры, пока на руках слишком отчётливо чувствовала через чур горячее, выгоревшее тело предыдущего капитана. Эта война была бессмысленна и слишком жестока даже для Богов.       — Проклятие…              Выжило так мало, что сбежавших на Селестию до начала войны можно было назвать счастливчиками. А может, слишком расчётливыми и пекущимися о своей шкуре; не о власти и признаниях слабых людей, подыхающих через жалкую сотню лет, а желании выжить в этом аду с уготовленным концом. Бессмысленном мире, который доводит до постыдных синих слез старшую сестру, пока другая девушка молится на свою Луну. Забвенно, любовно, так трепетно, что сердце рвётся. Она принимает всю жестокость Хранительницы Небесного Порядка, не побывав в аду. И Флаурос счастлива, что она — не знает весь ужас этого мира. Как дорогое сердцу оружие — хранится на витрине, украшает собой белые залы и небесные пейзажи, пылится.       — Зачем мы вообще стараемся сохранить этот Тейват? Для чего я стараюсь? Конец ведь уже предрешен. — Флаурос сцепила зубы так крепко, что послышался болезненный скрежет. — Зачем? Зачем? Проклятие, зачем…

      «Лучше бы я не помнила прошлый мир, как она.»

      — А… Точно…

«Когда-то я открою глаза и все пойму. Для всего есть ответы. И я узнаю почему я рядом. И этот дивный мир примет меня. Потому, Флаурос, сохрани его для меня тоже?»

      — Сеир, что мне делать… Её надежда во взгляде так отличается от моего. — Устало говорила валькирия, положив голову на чужое плечо, — Она просит меня сохранить этот мир, но что, если он снова будет разрушен?.. Я не видела ее так давно… Вернётся ли она, застанет ли она этот мир или так и… Будет рядом с ней…              Ее слезы стирает с щёк мужчина и Флаурос устало остаётся в его объятиях. Он напоминает ей о войне, а ещё даёт надежду, что избежать гибели — возможно. Его лицо сокрыто тенью спокойствия; губы, чуть тронутые уголками вверх, но никак не в улыбке, даже близко ею не являющиеся — шепчут ей колыбельную. Отвлекаясь от всего божественного, валькирия печалится, что не умеет петь; ни как он, ни как сестра. И эта песня успокаивает ее, девушка засыпает в чужих объятиях и ее заботливо гладят по волосам до рассвета. Укрывают от ночи, сбивают звёзды с небес, лишь бы не тревожили ее сон.       Во снах Флаурос чувствует сестру, — их сны всегда связаны друг с другом, — волнуется как ее защитить. Хотя бы от Небесного Порядка, крадущего её воспоминания. Надеется, что Сеир следующие века и правда поддерживает это желание.       — Тебе так нравятся эти слабые создания?              Сбежавший Архонт смотрел с младшей сестрой избранницы на ночное небо, ткал купол. Неспешно объяснял ей за детали и пленил голосом. Созерцающая веками мир людей хватает его слова, как звезды, и робко мечтает спуститься.       — Они чудесные…       Сеир смотрит на неё и нарочито медленно открывает рот; снова мажет взглядом вокруг, скорее безразлично, останавливаясь на людях также, как останавливается на осточертевших облаках. Люди борются за власть в стране ветров, устраивают тиранию и пытаются глупо тешить небожителей кровопролитными боями. Пытаются оправиться от войны жалкими потугами, выползают из запечатанной земли.              Он с насмешкой над людьми сбивает пару звёзд, пока безымянная девушка не смотрит, но слышит возмущённый голос. «Так нельзя!» Она осуждает его за эти действия, злится, защищает людей. Так отличается от Богов, от старшей сестры.        И называет его плутом.       

***

      Безымянная девушка открыла глаза и не сразу понимает, где находится, что происходит. Заторможенно плывет взглядом по багровому пейзажу и ловит обрывки десятка голосов; все ощущается таким далеким, заглушенным. Но не этот едкий алый — он тянет к ней свои руки со всех сторон, влажным холодом сцеловывая то, что ему кажется, защищает ее от влияния мира вокруг.              — П-прошу… — Хрипит что-то рядом, тихо так, из-под ног, — Убей меня… Я не хочу умереть от рук Селестии…              В голове мутным образом всплывают мысли — «О чем она? Мы и есть Селестия…» — резью в голове, и страхом застывает воздух в легких — не получается сделать ни выдох, ни вдох, и она будто застывает в моменте. Когда пространство дрожит, разрывающееся гранями трёх алых звёзд. Слишком громко в этой заглушенной тишине открывается портал, являя Высшее божество на центральную площадь острова.              Девушка не может отвести от неё взгляда, боится пошевелиться, но голос под ногами продолжает хрипеть, умолять о милосердии:              — Я хочу… Чтобы мою жизнь окончил мой близкий… А… Не… Проклятая Владычица… — Мученица ожидает хоть малейшей справедливости от этого мира — проблеска человечности и понимания, быстрой смерти, подаренной скорой рукой.              Ладони жжет от крови, что она пролила; понимает, что виновна за их смерти, — но валькирия подчиняется Небесному Порядку. Когда синее пламя в агонией заставляет остатки людей нации без Богов биться в конвульсиях, кататься по полу, истошно орать. Сотни тысяч душ кричат в ее голове, разрывают. Валькирия давится этим, захлёбывается синими слезами, но оные начинают чернеть, отдают лиловым.              Мученица держится на краю Небесного острова, что отдал приказ об уничтожении скверны — Хонкая; силы, пожирающей миры, от чего так бережно защищали Тейват. Оно пронизывает вирусом тело, отравляет, разлагает, доводит до исступления жизнь. Чтобы циклом прокручивать жизнь-смерть-жизнь-смерть. И ставить точку после последнего.              У неё в голове разрывается воплями падение целой страны — на бледной шее лиловой гематомой разлагается след от осквернённого инфицирования; гнилью стекающие мертвецкие руки смерти тянут с Пантеона, в глазах вянет последнее живое.       Флаурос вернулась на Селестию, но была точно такой же скверной, которую убивала эти бесконечные часы в нижнем мире.                     — С̳̞̱̥̖̓͂ͨ͗̊ͯ̉к̰в̱̪̝̱̯̼ͭͫͤ͌̆́е̣͙̖ͥ̃́̉ͥͨр̪̫̯̩ͮ͑̉̌ͨ̅н̹̻͐ͦ͐̈е̯̩̝̯͌̾͒ͩ̋̎ ̱̃ͧ з͍̟̲̭͌ͤд͓е̪̗̫̹̱̖͈̅͋̍с͍̭̠̓ь̙̘̠̰͔̖͎͊̀ ̹̯͔̼̣̝̫͛͌̈ͥ н͎͈̬̮̱͎̾ͤ̓̄́̈е̬̫̣̖̤̺͐̎ ̲̰̭̥̞͌̋ͯͮ̄ м̣̝̰̫͎̯ͫ̑еͥͨͬ̑ͥ̍с͓̻̭̞̱̟͎̍т̪͙̝̤̗͚͚̀о̥͕͖̻ͪ.͔̠͇͕̦͉͐̈́͒͊͗̒                     Вещает Асмодей властным голосом холодно и бесстрастно, вознося ладонь над всеми присутствующими. Около десятка вернувшихся поднимают свой взгляд на Хранительницу, но не согласны с этим Небесным Порядком; порываются убить богиню раньше.              Девушка дрожит от этого вердикта, глаза вылавливают Флаурос в поиске поддержки на площади белого мрамора перепачканного черной кровью. И медленно опускаются вниз.              К разводам скверной крови, к следу, откуда та ползла, мутной дорожкой от края острова. Заражённая полностью, нахлебавшаяся отчаяния и Хонкая, она цепляется за ногу девушки.              Позади, будто на фоне, кубическое пространство пустотой пожирало тела и перекручивало кости, рубило внутри пространства в фарш ещё живых. И никто не слышал крики, но все понимали насколько мучительные вопли раздавались внутри. Тишина неба разрывалась фантомной агонией. Думать об этом, не соглашаясь, подписывать приговор на безмолвный конец.              — Сестра… Умоляю… Убей меня! Ты…!       — Т-т-ты…              Этот голос не похож на ласковый, родной, он чужой. Хриплый, искаженный. Набатом настигает ее просьба. От осознания своей беспомощности хочется кричать, биться головой о этот грязный пол до раскроения черепа и разрыдаться, но девушка не может ничего.              Она испуганно оборачивается, видит позади её — Асмодей — и закрывает лицо руками. Глаза открывать не хочется — будто если их держать закрытыми, запереться в темноте — ее отсюда не достанут. Будто темнота — отдельный мир, который спасет ее от реального, полного жестокости и зла.              Но просьба вторится и бездействие разрушит все шансы на спасение, последнее милосердие. В воздухе образуются новые кубические силы, накрывают Селестию куполом от внешнего мира и заражения.       — Флау…       — Умоляю… Помоги мне…       — …Прости!              И тогда столь быстро, пока последняя геометрическая брешь не закрылась, пока есть тот мимолетный шанс на кончиках пальцев — младшая сестра предательски сталкивает Флаурос с края острова.              Совершая свое желанное милосердие и грех.              И рухает на пол, теряя равновесие, пока кубы вжираются в ее конечность, которой цеплялась сестра. Которая была здесь только что. Которую она касалась. А ещё часами ранее — она обнимала ее, благословляя на исполнение приказа о зачистке Каэнриах. Негодовала, почему ей нельзя пойти вместе с ними, сдерживала слёзы и верила, что будет все хорошо. Но глаза прикованы к тлеющей звезде, рассекающей облака. Обреченной жить в цикле жизнь-смерть-жизнь-смерть, но для бессмертных божеств этот цикл — агония бесконечная.              Девушка не может вздохнуть, смотря на эту звезду, ей тяжело и больно. И не становится легче, когда ее руки отрубают до локтей, кубически расщепляют. Всё, что соприкасалось со скверной должно быть удалено.              Она чувствует. Кто. Стоит. Позади. Неё. Парит в невесомости, не ступает на грязный мрамор. Девушка медленно оборачивается и взгляды — к ее ужасу, пересекаются. Нет, она должна смотреть на неё, девушка чувствует, что если хоть немного дрогнет, пожелает обернуться на звезду, посмеет отвести взгляд от неё — умрет.              Будто всего остального не существует, и от этого под ногами трещинами расходится земля, тянет вниз. Потому что то, как она смотрит — это обжигающие несуществующие касания.       

      «Мне страшно… Очень страшно… Помогите… Флау…»

              — …Кроцелл, — чуть погодя разрывает тишину имя с чужих уст, не сразу, потому что нужно время решить. Какое имя произнести.       …              …Белый тронный зал главной башни наполнен тёплым, розоватым от витражей в честь первых Богов светом. Через витражи не горит красное время пятивековой катастрофы.       Кроцелл смотрела на этот силуэт, сложенный из тысяч кусочков стекла, на корне языка не могла вспомнить имя Богини. Не помнит этого, не помнит, что когда-то бывала в главной башне, не понимает, почему так быстро сместились события, откуда у неё конечности…              — Это не воспоминания, — читает чужие мысли кто-то с трона. Расчерчивает голосом время и пространство, определяет настоящее.              Сказавшая встаёт и тихо, по воздуху, подходит, зависая в нем. Он играется с ее лоскутами одежды; зазывает в танец белые локоны, извиваясь, они походят на рога.              Когда она останавливается в паре шагов, дежавю покрывает вуалью разум Кроцелл, но все же, она понимает — она сейчас на Селестии.              Лицо валькирии трактует покорность, навязанное сущностью уважение и любовь. Кроцелл буквально рассыпается на коленях перед ней, хочет смешаться с пылью одинокого дворца; она ей не ровня.              — Ты вернулась, светлое дитя.              Разрешает Небесная Владычица поднять свой взгляд от пола, который исступленно буравит низшее сословие Селестии. В мыслях Кроцелл сравнивает два чередующихся события. На неё смотрят не так, как смотрят на умирающих: не так, как палач обычно скользит взглядом по шее, примеривая лезвие тяжелого и плохо заточенного топора. Эти глаза говорят что-то другое, в них нет ни капли ярости.              В золотых глазах  — зияющая пустота, окутанная завесой просветленных мыслей, а в собственных голубых затаилась искренняя, неугасающая надежда. Кроцелл смотрит на неё своими сияющими и они совсем не похожи на уставшие Асмодей. Стигматы на ржавеющей радужке неяркие, сливаются, но эти узоры отпечатаны на подкорке сознания Кроцелл, как командная печать повиновения.              И она повинуется.              — Покорное… И любящее дитя…              Руки у Асмодей холодные, пальцы тонкие и косточки ощутимо выступают; Кроцелл чувствует это, когда её руки касаются лица, а ладони накрывают сияющие глаза.              Отныне её глаза не сияли.       — Ккхх… Аа-а-а-А-А! АААААА!!!              — Тише, не порть тишину моего сна.              Когда-то Асмодей лишила ее будущего, надежды, семьи и конечностей. А сейчас Кроцелл чувствовала ужасную, зияющую пустоту в своих глазницах, голове, мозге и самой душе.              Это было больно.              И не было.              Как читая «больно» со строк. Понимаешь, что где-то, кому-то больно, но боль сам не испытываешь.              Она хотела кричать.              Но молчала.              Одновременные, противоположные ощущения поражали ее разум. Но тотчас все рассеялось белым. А глаза читали истину этого мира, в переписанных данных ощущая их схожесть; как символ важности для своей Луны — и от этого внутри Кроцелл начинает что-то трепетно дрожать.        В светло-голубых глазах пробудились белые, подобные Небесной Правительнице, стигматы; они охватывали белый зрачок кольцом и расчерчивались по краям гранями. Но больше в них не было звёзд, притягивающих людские души.       В руках Асмодей бледно светится алый куб, поглотивший чужую любовь, верность, прописанную на уровне днк. Ее жест с глазами - воровство чужих сил, алчность, ведомая местью к разрушению. Дорога по головам тех, кто сотню веков верен своей богине, но она даже не смотрит на своё творение, на коленях сидящее перед ней.       «Моя Богиня, Вы слышали мои молитвы Вам каждую ночь? Вы рады?» — Кроцелл покорно держит голову вниз и ждёт от Небесной Правительницы долгожданных слов.       Богиня чуть щурится от частички отобранной силы, что заставляет её глаза вновь походить на живые, почти удовлетворенно; уголки губ вроде дрогнули, но это не назвать эмоциями, эти жесты и настроения нативны. Их ощущаешь внутри, но не видишь на чужом лице. Она символизирует то правильное в Селестии; строгим каноном для всех подаёт пример, которому подражала Кроцелл, только-только попав в нижний мир.              И «поглотив ее глазные яблоки», Асмодей наверняка всё знает о пути низшего сословия Селестии, молчит, не комментирует. Ей это - не важно, теперь это не важно; главное, чтобы она исполнила обещанное. Есть вещи важнее, сложнее и правильнее, чем грёзы и терзания какого-то «неосязаемого пламени». Которое сотню веков было рядом, напоминая что-то важное, любящее, которое никто не отберёт, не изгонит из Небесного дворца. В этот раз Асмодей убережёт дорогое от жестокой судьбы… Только вот дорогое само вырывается и сбегает, оставляя Асмодей вновь одну.       И чем дольше Асмодей молчит, тем сильнее Кроцелл чувствует ужасающее давление ее силы.       Брошенная Фанетом, проклятая пророчеством, она перестала питать грёзы о счастье или Глубочайшем Конце.       Асмодей холодно дополняет в архиве Кроцелл приказ властным голосом внутри мозга, что может поручить спустившимся:                     С͌̿͑ͭ̆̋в͕̫̖̙ͫ̇͆̇ͭ̓ͣи͇̭̤͓̠д͈͕̞̍̄̋̽ͤ͑̈е̥̞т͈̰̥͓̦̥̘͂е͔͙ͨлͯь̯͙͖ͦͮ̆̔н̗̮̼͕͐̍̌̏̎͊и̙̻͔̮̠͍̙̒̅͌̀̆̏ͩц̥͙͖͎̦̗̈́а͍̯̣ͥ̏̊̍͛́ ̩̜̻͍̹̝̪у̖̎͐̎̐ж͇͉͈̔̃а̥̖͇̼̉̓̈̅ͣͭс̯̱̟̮̲̽̎ӑ̬̤̙̪̠ͬ͆͒,̳͙̝̯̦̄̈̅̒              Зв͔̩е̥̙̟̞̥̖ͅз̩͓̗̼д̳̭̥̱ͅа̹̟͖͉̣̫ ͙̪̤̯в͎̖е͍̘̲̲р̘̻͈н͇̟̭̤̦у̘̠̞вш͓̟̮̝͙а̳̗͈яся ͉̥̯̙͕̜д͚͎͇̱ͅо̬͎̺м̤̥о̱̥̲̖̬й.              К̹̣͇̙о͓̺̣̘͈л̤̥е̹̩̺̖͈с͚͇̳̥̜н̳͍̝̟̞и̖ц̤̲͉̹̲͕а͎.              Н̭̮̝̖̪̳͙ап̣͍͖̗о̟̰̼м͍̬̻̖и̣̮̠̟̗н͕̻̙а̻̠͚̬͎͈е̤̜̻͈т̮ ͇̙̬̗̬о ̬̻͈̳̜̩б̟͚̦̮̦ы̥̭̗̮͙л̣͚̩͚̯̘о͕̫м͓.                     На ее лице все же появляется печаль, когда Луна вспоминает век трёх сестер, говоря «колесница». Мимолетная и неуловимая. В этом мире с ограниченной эволюцией во благо, жестокими законами Порядка, она без надежды ждёт близких. С которыми тысячи лет назад на серебряных колесницах рассекала небо, дабы увидеть любимое Солнце.              Кроцелл позволяет заметить себе эту грусть, робко поднимая голову, и думает, что ей не показалось. Как пять сотен лет назад, Небесная правительница выгорает.              Асмодей умирает.       …               В белом тронном зале главной башни стояла одиноко девушка у колыбели последней Луны.       Это происходит сейчас, это и есть их разговор.       Она ведет пальцами по белому мрамору и не посмеет коснуться навеки уснувшего тела. Молчание Небесной правительницы эхом разносится во дворце, в самом разуме. Но божественное лицо не выражает эмоций.       «Почему же вы захотели, чтобы и это я забыла?» — Кроцелл болезненно поджала губы, опустив взгляд полный горечи.        Их разговор - лишь иллюзия. Она хочет поднять голову и посмотреть на свою жестокую любовь на троне, но убирает руки с холодного камня.       

***

      Во времена, когда люди бренно проживали свой век, когда плели интриги против Селестии; когда Архонты отвернулись от Неба, отдавая сердца… В столь тревожные времена с острова в небесах вернулась девушка.              Спустя год зажглось новое пламя. Шаги топили последний вековой лёд своей могилы, будто он замёрз с утра в первые морозы. Так же легко, без жалости, как ее Богиня перечеркнула, стёрла всё в душе Кроцелл. Её робкий путь в этом мире, возвышенные мысли, текущие горячей кровью. Все её страхи и синие слезы перед Небом были расчерчены стигматами и были бессмысленны. Все это было возведено в абсолют перед той, кто больше не обратит взор на Кроцелл. И не смотрел последние полтысячелетия, только признавать это было слишком больно.              Но все же Кроцелл не чувствовала ненависти к той, что лишал её свободы, подарил больше боли, чем радости. Кроцелл все равно слепо любила своего жестокого Бога; даже будучи полностью опустошённой этим «признанием», когда ее сияющие глаза померкли, внутри сущность твердила «люби». И этому нельзя сопротивляться. Ее любовь - подчинение через страдания, страх и константа жизни от Первых песен. Она мешает здраво мыслить, когда внутри что-то оборвалось, горечью отравляя рассудок:

«Почему я? Почему? Почему? Почему я? Почему?»

      Почему каждый день именно она была рядом, почему именно ей приходилось отказаться от своей сущности, созданной для защиты мира. Мириться с болью, зовущей ее долгом сражаться с тьмой, просто потому что она не могла уйти, потому что кто-то захотел, чтобы она осталась рядом. Но почему? Зачем? Почему ее лишали жизни, почему она так и не узнала ответ?       — Небесная правительница, почему… Даже встретившись вновь, вы даже не… Обрадовались…                   «Почему я?..»              «Она видела во мне кого-то? Потому не позволяла спуститься в этот мир? Или что? Почему? Я до сих пор задаюсь этим удушающим вопросом.»       «Я… Надеялась, что ее благосклонность, что она отпустила меня — из-за признания. А держала взаперти из-за заботы, любви. Но нет.»              «Мне даже не позволили это помнить.»       «Нет… Моя Луна, моя Богиня, почему..?»       Все это бессмысленно с самого начала: ей незачем искать Архонтов для той, кому нет дела до умирающего мира более. И она это прекрасно знала. Но почему-то столкнуться с этим лицом к лицу — лишиться той радости возвращения.              Год назад она умерла на этом месте, оставшись пеплом. Разрушенные горы и выжженная земля укрылись толстой шапкой снега, чтобы вновь паром устремиться в облака. Божества, чьи души бессмертны, будут вечно томиться в цикле жизни, пока не будут готовы и правда уйти. Но Кроцелл уходить не хотела, вернувшись необычайно рано, нежели ожидаемые полвека. Может, ее сохранённые на спине трёхкрылые печати поспособствовали контролю энергии? Возродить сильное божество за век или слабое за год — не это ли ответ? Но ей казалось, что прошло слишком, слишком много времени и мир не ждал ее, меняясь.              Вернув своё настоящее тело, а не эфемерный образ на Селестии, девушка не могла не заметить, что изменилась. Даже внешне. Ее русые волосы с белыми кончиками стали длиннее и доходили до бёдер. Больше короткое платье с хвостами-лентами не развевалось на ветру: ее облегающее боди защищало от снега лучше. Два холста мантии спадали с плечей, отдавая синим звёздным сиянием, как сверкали подолы Асмодей.        И хоть Кроцелл было больно, защищаясь опустошённостью от алчной «любви» своей Богини, она очень внешне походила на неё, переняв многое. Даже перчатки на ее руках были похожи. Но единственное осталось от прошлого образа: она сохранила то дорогое, что сбережёт даже в следующей жизни — подаренная Венти заколка. Она напоминала ей, что она существовала в этом мире на самом деле, что она помнила об этом.              Спускаясь по горящему снегу, Кроцелл смотрела вперёд; белые зрачки обрамлённые божественными стигматами не внимали печаль синей картины. Дурин был сожжен в момент ее смерти, а в момент рождения очищалась земля от последствий; гнилые кровавые цветы высыхали и рассыпались, умирали отравленные разумом животные и чудовища. В этой трагичной легкости, под пение смерти, селестийка пройдёт путь пешком до перевала и каменных врат.              По зелёным горам, склонам, мимо чужого особняка, где, будто видение, махала ей в след загадочная девушка, Кроцелл повстречала ветерков. Прозрачные сущности — ее спутники, она не будет одинока, как и обещал Венти. Он сдержал все свои обещания и поврежденный временем лист бумаги опал ей в руки. Сокровенные строки вели ее вперёд, туда где найдёт она Гео-Архонта.              

Моя святая, трепетное пламя,       Что невозможно плотью осязать,       Позволь хотя бы лирой и словами       Мне путь до твоей цели указать.              Идти тебе сквозь поле и равнину,       Минуть деревню и волшебный пруд,       И бога видеть из хмеля в лощине,       И реку как по суше обогнуть.              Судьба тебе насквозь пройти сквозь горы,       На два моста взойти в густой тиши,       И, вдаль пройдя от каменного взора,       Узнаешь утешенье для души.              Среди шептанья тростника и ночи       Пусть станет маяком приют огня.       И там, на самой его высшей точке       Ты встретишь Золотого короля.

             Меж тростника и озёр, на высокой террасе дивного строения старик играл мелодию на потертом временем гуцине. Струны натягивались под дуновением прожилистых пальцев. В некоторых местах ладони исцарапались остротой инструмента, но невозмутимый морщинистый лик, так и не сменился трепетом раздражения или злости.        «Венти играл иначе…» — Музыка страны камня не была похожа на ласкания струн лиры Мондштата, который Кроцелл покинула. Омрачённая девушка послушала музыку минуту и пошла вперёд, отмахиваясь от горестных дум.        На пороге, похоже, гостиничного холла суетилась толпа постояльцев в ханьфу, задавливая сотней вопросов девушку европейской внешности за стойкой.              — Это самая высокая точка меж тростником, так ведь? — Не взирая на очередь, Кроцелл спросила у, как оказалось, хозяйки постоялого двора.              — Э… Да, — Она мученически посмотрела на очередного постояльца.       — Девушка, я хочу заселиться сюда уже несколько недель и мне все не достается номера! Уходите в конец очереди!!!       Но когда толпа возмутилась вклинившемуся посетителю, светлый взгляд смирил людей. Атмосфера инфернального давления заставила всех потупиться и не мучать работницу так рьяно. Она благодарно вздохнула.              — А есть точка ещё выше? — Раздумывала вслух достаточно утомленная Кроцелл. Желая лишь одного: поскорее найти этого Архонта и уйти.              — Да… — Хозяйка, ведомая, заговорила, — Выше по лестнице, там балкон… Крыша… Если нужна, — и когда спрашивающая спокойно пошла на лестницу, девушка будто одумалась, выкрикнув, — Нет, стойте!! Хотя бы возьмите с собой еды! Без подношений нельзя! Янь! — Крикнула она мужчине на кухне, дабы не произошла катастрофа, — Тофу!              — Что? — Селестийка обернулась, мрачно окинув ее взглядом. — Я ещё буду таскать ему еду? Обойдётся.              «Ха… Конечно, было бы всё просто хоть раз….» — Посмотрев на балкон, подумала Кроцелл; раз здесь никого нет, она будет ждать до ночи. Венти не будет ей врать, а ему Кроцелл верила.       Девушка положила руки на перила из красного дерева, с тоской посмотрела на небо. Там, так высоко, она была совсем недавно... И вот она снова смотрит на родной — что-то внутри мешало сказать «родной дом» — остров.              — …Убирайся, человек. — Послышался незнакомый голос со спины.              — С чего вдруг? — Возмутилась девушка.              Ветер качал ветки песчаных деревьев, укрывающих крышу постоялого двора, срывал листочки и уносил вперёд. Ветру потешно было наблюдать, он смеялся, танцуя листьями.       

***

      Моя святая,              Я рад, что ты жива. Ты не врала на море одуванчиков, что наша смерть не конец. Но я же просил тебя не играть с пламенем!              Ты играешь на чувствах публики лучше меня! Эхе, а ещё говорила, что не умеешь затрагивать сердца!              Ведь твоё сердце дивной трелью поведало мне Песнь пламени. Что не обожжет кожу, лишь поцелует невесомо. Подарит улыбку на лице и растворится в ветрах.              Песнь о дивной святой, что встретила этот мир в кандалах, хватаясь за звёзды, которых испугалась. Крепче сжимала свои цепи, их же целовала. Венец милосердия оказался теплее и нежнее своими шипами, чем ты сама к себе! Но все же ты хотела понять людей, подобных звёздам в своих руках. Училась принимать их недостатки и прощала невинных, чьи судьбы вплетены в тяжелый рок. Ты меняла так же судьбы проклятых, хотя для них всех всё решило давно Небо, не так ли?              А потом встретила меня. Никчемного Архонта, ветерка с тяжёлым бременем, которое я ненавижу. Но я так же, как и ты, люблю людей. Потому что тяжело тебе пришлось принять недостатки виновников катастрофы, но ты дала несчастному грешнику право определить чью сторону принять? Как жаль, что только с клейменными историей людьми сложнее… Потому что тут решают другие люди, с кем совладать даже мне, Барбатосу, сложно…              А ещё я помню тот месяц, когда твои кандалы сдавили тебе шею и было страшно расплакаться. От той тяжести, что ты взвалила на себя, растворяясь в чувстве вины. Как плакала ты рядом со мной на скамейке, признаваясь, как сильно переживаешь за сестру… Я уверен, что ваши души, о которых ты нередко говорила, будут счастливы вместе. Она ждёт тебя пять веков и ты вернёшь ее домой. Но не в тот, который на небе, а ваш собственный, где спиралью отравленное сердце заискрится от счастья.              Потому что мое сердце искрится и пылает, когда я думаю о тебе. Моя легкая жизнь, как ветерок танцующий с желтыми листьями. Ты стремишься вперёд и сияешь, и никто, слышишь, никто тебя не лишит сияния?!              Я правда доволен этой балладой и желаю написать ещё одну, более нежную, трепетную, как твоё пламя в руках! К концу своему разгорающуюся страстным пожаром! Надеюсь, ты поймёшь мои строки верно, ведь золотой король давно ждёт тепла.              Кроцелл, ты ведь точно поняла строки?              Ох… Кроцелл!