Падение лазоревой звезды

      Хозяева постоялого двора, кому ведомо тайное о гостинице среди болот и озер, знают, что высшая точка тростника, крыша — особенное место. Именно там остается адепт, что может уйти в любой уголок страны, когда сгущается тьма.       Охотник на демонов привык сбегать подальше от всех, чтобы не пятнать землю своими грехами. Но только здесь, насколько не было бы страшно и опасно, он может прийти в себя. Здесь он вспоминает последние встречи с близкими, родными, что покинули его, Мораксом и слышит неугомонный глас людей.       Наблюдая за мирным временем сквозь вечно золотую листву, Сяо сидел, свесив одну ногу. Его тихое дыхание почти не было слышно, растворяясь среди чье-то смеха и гомона с нижних этажей. Всю последнюю сотню лет адепт слушал такими редкими вечерами игру старика на гуцини, успокаивающую его оскверненную сущность. Его некогда единственное спасение. Но уже больше недели музыка стихла. Мелодия осталась в его памяти, как та самая сокровенная игра на флейте, что успокаивала демонов.       Сотнями лет подобные этой ночи пролетали незаметно, как мнимый шанс спокойно выдохнуть и прийти в себя, глотая горькие ошметки кармы. Но пусть музыка стихла, то, что обещал ему бессмертный дух, каким-то непостижимым для Сяо образом, претворилось в жизнь.       Адепт сидел недвижимо, сложив руки и закрыв глаза с неизменно сведенными к переносице бровями. Его грудь и плечи спокойно, мерно вздымались и опускались, словно он спал. Его почти гладкое и свободное от боли лицо для единственного свидетеля разительно отличалось от первых встреч.       — Мне сделать адепту подношение? — В вопросе слышится улыбка и Сяо не сразу приоткрыл один глаз, чтобы проверить — не кажется ли ему. Зная, будто чувствуя заведомо, что на него смотрят, так пронзительно и тепло, как само собой разумеющееся, он ответил своей единственной собеседнице:       — Ты запоздало начала думать о таком. Подношения задабривают адептов лишь первое время.       Инферно тихо усмехнулась, а Сяо попытался сосчитать от чего она выглядит такой довольной. Возможно, он не понимал, что девушка победно смотрит на него, справляясь и без прославленного тофу.       Они молча смотрели друг на друга на краю крыши: она сверху-вниз на сидящего, а он снизу-вверх.       — Зачем ты забралась на крышу? — Все так же, по привычке, поразился он, уже и сам осознавая, что не против компании. В его опасениях нет смысла.       — Если я скажу, ты обидишься. — Легко уклонилась она, не раскрывая все причины.       — Хмпф, — Хмыкнул Сяо, даже не став спорить, когда рядом бесшумно опустилась девушка, поправив холсты ткани, отдающие слабым звездным сиянием. Она села ровно и аккуратно свесила ноги с края крыши, сложив руки на колени. Парень незаметно наблюдал за этим, как-то невольно ловя себя на мысли, что каждое ее движение пронизано этой грацией и мягкостью, которую он в общем-то всегда подмечал, но сейчас… Это очаровывало.       «Кхм.» — Погрязнув в свои мысли, адепт не проронил больше слов, лишь отвел в один момент взгляд, скрывая и лицо тоже, чтобы девушка не заметила того, чего не должна.       Инферно подняла взгляд к листве над головой, задумчиво сказав:       — Раньше даже в ночи ветер доносил звуки музыки с нижних этажей.       Сяо проследил взглядом за ней и чуть опустил веки.       — Тот человек умер две недели назад. — Сказал он ровно. Ведь проживший незаметно рядом с тем стариком адепт знал, что скоро его время подойдет к концу. Это было само собой разумеющееся для всех людей, что не вызывало в бессмертном более почти никаких тревог.       Почти.       — Знаю. Теперь так тихо. — Повела Инферно взглядом по кроне деревьев, опустив на адепта и наклонив голову чуть в бок. Ее голубые глаза с белыми стигматами слабо отдавали светом в ночи, будто в них возвращалось потерянное сияние. Замечая даже такие незаметные изменения, не только в себе, но и в ком-то другом, как ранее не делал адепт вовсе, Сяо задумчиво посмотрел на ее руки. Впервые за столь долгое время коснувшись кого-то, необратимо меняясь в своей бренно текущей жизни, адепт чувствовал странное волнение.       Почти. Почти никаких тревог, почти никакого волнения в смерти людей, когда смерть якша несет за собой. Но терзающий будто из глубин его темного сознания вопрос — «она тоже в один момент так умрет?» — заставил бессмертного адепта с потаенным страхом посмотреть в чужое безмятежное лицо. Светлые глаза, пронизанные знанием истины мира, таинством порядка вещей, сколько бы он в них не смотрел, не позволяли приравнять себя к чему-то принадлежавшему смертным. Образ, запечатленный в его памяти на поле белых цветов в лунном свете, словно сотканный из оного, отрезал эту девушку не только от людей, от всего мира в целом; силы, которыми она была благословлена самими, наверное, богами, не были подвластны тем, кто коротает век и исчезает в потоке артерий. Всё в ней твердило о том, что адепт упрямо отрицал, будто боясь поверить с самых первых встреч, но уже искажать мысли о светлом адепту было неподвластно.       Он мысленно задал вопрос, который не озвучил ей, как будто тот был неуместным, слишком откровенным и неправильным.       «Ты же не простая смертная на самом деле?»       И, наверное, для якши, что боится сильнее всего, только обретя новые нити судеб, потерять их, таких хрупких, как и все смертные жизни, это отзывается чем-то важным. Эта важность, что проникла в самые тайные уголки его сознания, по отношению к кому-то изменила его вечные дни, вечера и ночи. Когда в жизни адепта была лишь одна отрада — тихая музыка старика на гуцини, подавляющая его проклятие. В этой тишине, пока все люди погрузились во сны, которые якша поглощал, как безвкусный рис, адепт обрел то самое спасение, о котором не мог мечтать, желать и надеяться.       «Инферно, ты…» — Взглядом поблескивающих золотом глаз, обращенных только к ней, очень внимательных и нечитаемых, застыл на чужом лице вопрос.       — Тебе нравилась эта музыка? — От чего-то спросила девушка, когда ветер зашуршал в листве тихим порывом. Адепт сморгнул.       — Мне… Наверное, — Не сразу ответил Сяо, посмотрев вниз с крыши. — Но теперь это неважно.       «Тот, кто ее исполнял — умер.»       — Музыка возвращается даже спустя века. Даже если ее повторит кто-то другой, я бы не отказалась послушать. — Эти слова заставили адепта пораженно уставиться на нее. Будто она говорила фразу того, кого знала очень хорошо, откликаясь в Сяо воспоминаниями тысячелетней давности.       — Но… Эта мелодия потеряна.       — Однако она затронула сердца и о ней еще помнят. Ты, например.       — Я не смогу ее повторить.       Инферно усмехнулась, прикрыв глаза.        — Ах, был бы здесь легендарный бард! Ему бы одного мотива хватило воссоздать ее из ничего. И поведать всему миру, вдохнув заново жизнь. Только представь, — Прикрыла глаза она, воображая, — Толпы людей суетились бы у самого подножья скалы, ожидая очередь на свободное место представления! Музыка бы лилась здесь рекой, бушующей, но нежной, захватывая сердца, навсегда бы отпечаталась в их памяти. Было бы так сияюще-весело для людей.       — И безумно шумно. — Нахмурился адепт.       — Это было бы ужасно! — Рассмеялась Инферно, соглашаясь. Да, для привыкших к мирной жизни божественных существ, эта отрада была бы чрезмерной. Но меж тем, Кроцелл посмотрела в сторону Каменных врат за которыми лежал далекий Мондштат, — Просто воспоминания о таких днях и чужие тихие разговоры этажом ниже временами навевают сладкую тоску… — Сказала она с особой нежностью, — Не хочется, чтобы это было забыто.       — А тебе что, так понравилась эта музыка? — Удивился чужому красноречию Сяо.       — Возможно.       — Хм… — Адепт присмотрелся, чуть нахмурившись. Ему было несколько сложно понять о чем она говорила и потому он задал вопрос. — Тогда в чем дело?       Девушка еще некоторое время смотрела на горы и медленно перевела взгляд на адепта.       — В моем желании поведать именно эту мелодию барду, чтобы мелодия оная застыла на струнах баллады, которую мне предстоит рассказать вместе с ним этому миру.       — Барду? — Вновь услышав о незнакомой личности, сухо поинтересовался Сяо.       — Лучшему барду на этом свете! Мастеру всех струн, рифм и чувств. Тому, кто песнью своей кандалы наших рук разбивает и северным ветром в спину толкает, иди, мол, вперед! Ведь там, впереди, мир необъятный, свободный… Хм? — Кроцелл с трепетом говорила о том, кто научил ее жить в этом мире. Но подловила как адепт нахмурился от ее восторженной речи, — Ты выглядишь так, что задумался.       — …Он явно оказывал на тебя большое влияние, учитывая, что ты рифмуешь фразы. Это, мне кажется…              «— Моракс, когда-то наши песни будут звучать не как эхо среди раскатов грома и стенаний. Когда-то лук мой, подобный лире, станет лишь инструментом в руках музыканта. Но не оружием. Когда-то ветер не будет рассекать скалы, чтобы остановить врагов. Он будет лишь певцом на дивной флейте, что успокоит несчастные души, после смерти даже жаждущие моей музыки. Когда-то все будет хорошо. Ведь так? — Тихо прошептал вопрос бессмертный дух и тот самый ветер унес его ввысь недосягаемых небес. Скромно ожидающий своего Бога на аудиенции адепт невольно вскинул взгляд в небо. Эти слова словно рассеивали густые облака и в золотых глазах отразилось пробивающееся солнце. — И тогда кто-то повторит наши песни, пронесет спустя века. И значит это, что все было не зря.»       Не успев закончить фразу, Сяо медленно сомкнул губы и уставился перед собой, пытаясь осмыслить и соотнести с услышанным воспоминания, легенды и собственные представления о музыкантах Тейвата.       — Я тоже когда-то… — Тихо, будто раскапывая в ворохе давно потерянного, заговорил адепт, — Встречал того, кто флейтой успокаивает даже демонов. Это было столь давно… Единственное исцеляющее для тех времен, пока война кромсала эти земли. Мой господин собирал за каменным столом друзей. Адептов, богов и великих. Я был тогда… Слишком юн в их окружении, и не считал себя достойным увидеть лицо, скрытое капюшоном, того музыканта. Но, мне кажется, вспоминая, я понимаю, почему ты хочешь не забыть эту мелодию.       Кроцелл тихо хмыкнула.       — Флейта, что успокаивает демонов, значит?..       Даже если селестийка поняла о ком говорил Сяо, она решила не озвучивать истинную суть своих слов.       Она сжала колени и опустила взгляд.       «Только бард сможет не забыть эту мелодию, когда все будет забыто.»       «Когда я буду забыта, пусть именно эта мелодия будет ассоциироваться с тем, кого я повстречала в высшей точке тростника.»       — Да, надеюсь, переплетения наших судеб даруют шанс, что такой же божественный музыкант исполнит эту мелодию через сотню лет. — С толикой печали и сладкой тоски улыбнулась селестийка тому, кого хотела вплести в ноты своей истории.       — Учитывая, как ты часто ходишь с людьми, ты такого встретишь, — Немного двусмысленно обронил адепт, словно припоминая, как девушка недавно уходила с постоялого двора в компании.       — Что? — Инферно посмотрела в ответ, будто сомневаясь, не показалось ли ей, что адепт рев… Нет, нет.       — Кхм! — Но Сяо это, кажется, заставило осознать, что именно он произнес, точнее как. Выдавая себя с потрохами и заставляя неуютно уставиться себе на ноги. И лучше бы он просто как обычно нахмурился! Чем…!              — …?! — Кроцелл как-то по-глупому уставилась на чужие кончики ушей, часть открытой шеи, где кожа была не такой бледной, как обычно.       Этот румянец заставил вновь пробудиться в груди селестийки те странные чувства, что одолевают ее теплом рядом с этим парнем. Скованная этим тянущим сердце — но совсем не то, которое ответственно за ее поступки как святой, а чуть более человеческое — чувством, Кроцелл поджала губы.       Они застыли так, смущенно и без возможности прервать момент, словно почти запутавшиеся в клубке ниток двое.       - ...       Теплый оттенок проявился на щеках девушки и она скромно опустила взгляд, уставившись на свои колени. И все же, она решила позволить себе залюбоваться адептом, почти не замечая усилившийся ветер. Кроцелл обернулась к нему, и вот так, цепляясь за возможность хоть как-то в будущем вернуть воспоминания через музыку для того, кто открывает себя рядом с ней с другой стороны, Кроцелл стало безумно тяжело.       Сотни раз раздумывая, пару раз пытаясь, желающая нести спасение сердцам и душам валькирия собирала осколки разбитой души охотника на демонов. Чтобы сложить пазл цельным, очистить от всего темного и отправиться дальше, вперед. Оставляя после себя лишь инфернальные отголоски.       Видя охотника на демонов «душой», что нужно спасти, Кроцелл мирилась с тем, что подмечала много другого, что касалось ее сердца и собственной души. О которой селестийка часто забывала, не слушала и по итогу сгорала в странной неге чувств; от чего сердце гулко бьется и слова заветные дорогого друга звучат в голове:       «Душа израненная, уставшая, будет ждать день, когда сможет станцевать на цветочном поле. И будет ждать твоего спасения, лишь дождись. Не отступай и верь, что твой свет — дарует счастье.»       И вера, заложенная в днк Небесной правительницей, тлеет в ее пламени, что захватывает сердце святой; не оставляя свой путь, но и без шанса на сопротивление, Кроцелл чувствовала, как открыла долго закрытые глаза и посмотрела на адепта рядом под шелест Ветвей Древа Воображения. С обещанием себе и тому кто научил ее жить: делать шаги навстречу своей судьбе тоже.       Сяо услышал, как девушка потянулась к нему и интуитивно повернул голову в ее сторону, резко опустив взгляд на ладонь, что легла ему на щеку. Невольно приоткрыв рот, он то ли хотел что-то сказать, то ли раскрыл его от удивления. Тонкие пальцы провели по его выступающей косточке на щеке и аккуратно убрали пряди темных волос от лица. Сяо проглотил шумный вздох и замер.       — Т-ты… — Чуть хрипло проронил он, напряженный до безумия, и со взглядом, что не находил покоя, ведь девушка не спешила убрать свою руку.       Кроцелл смотрела на него, заставляя внутри адепта все трепетать, а кожу на лице гореть; ведь касания пальцев, что никогда не скрыты перчатками, такие согревающие. Она никогда не боялась, как Сяо, коснуться к кому-то, а главное — не боялась нежно поглаживать его щеку.       Сяо редко был таким уязвимым, не часто терял бдительность так сильно, как это было с белой девой, вторгшейся словно судьбой приведенная не только на балкон, но и в его жизнь. Обычно адепт, что всегда настороже, не позволил бы огорошить себя вопросом:       — Это янтарь или золото? — Спросила девушка, касаясь невесомо чужой челки. Сяо невольно прикрыл один глаз, когда она коснулась выше брови, но чуть погодя открыл его снова, посмотрев непонимающе.       — Что?..       — Твои глаза. Это янтарь или золото?       — Это важно? — Чуть свел в переносице брови адепт.       — Не знаю. Но этот вопрос возник у меня впервые, когда я увидела тебя. — Созналась она, как когда впервые увязла в этих глазах с острыми, но не ранящими, зрачками.       Сяо доселе не представлял свою жизнь такой, не представлял такие моменты, не надеялся. Но то, что казалось невозможным, приводящим в его ужас — чувство безопасности, которое Инферно внушала ему — обнажало в непоколебимом охотнике на демонов изнанку его жесткой внешности; глупые мелочи, такие как цвет глаз, не казались столь примитивными, недостойными внимания отрешенного адепта, что позволял прикасаться к его хрупким, уязвимым частям.       В последний раз посмотрев словно сквозь, Сяо поднял свой взгляд на Инферно, без сил справиться с этим смущением, что заставляло его хмуриться. Девушка чуть качнула головой вбок и нарочито медленно моргнула с умилительной мыслью:       «Ты все-таки бываешь таким милым.» — Неозвученной лучше фразой; сокровенной, ведь лишь одна Инферно знает эту сторону адепта.       Ведь ей — почти эгоистично для божества — желанно, чтобы сердце это было для нее одной открыто. Не только как для святой, что должна его исцелить и покинуть. А еще и как для…       — Золото.       Светлые, голубые глаза чуть дрогнули.       — А у тебя глаза… Как небо. — Сравнение сорвавшееся невольно с мужских губ заставило девушку удивленно приподнять брови.       — Но ты не найдешь в них звезд, — Скрыла за тенью ресниц свои глаза селестийка и безрадостно усмехнулась.       «Больше не найдешь.»       — Звезд? — Подставил себя вопросом Сяо, ведь следующее сказать стало тяжелее. Он тихо, почти беззвучно прошептал, с обезоруживающей честностью, — Они… Красивые и сейчас.       Она ответила улыбкой, мягко поглаживая фалангой чужую щеку. Сяо перестал бороться сам с собой, со всем миром и расслабленно опустил плечи, наклонив голову, невольно вжался в чужую руку. Но больше не сопротивлялся этому, как будто его прижгли раскаленным металлом. Он медленно опустил веки и открыл, смотря в чужое лицо. Золотые глаза были полны спокойствия, столь мирного, почти благоговеющего.       И пусть его руки всегда в грубых, боевых перчатках, он накрыл чужую своей; на контрасте этих касаний заставляя Кроцелл убедиться в их обещании. Он сможет защитить этими руками ее, хрупкие и созданные словно вовсе не для войны, и бесконечного уничтожения скверны.       Парень медленно опустил их руки от щеки, поглаживая вдумчиво ее тыльную сторону ладони, будто пытался повторять за ней. Учился неотесанно и осторожно проявлять то, что, не в силах признаться сам себе, желал. Потому что раньше якша не позволял себе даже поверить, что его грудь с отравленными органами может вздыматься легко и безболезненно. Но сейчас этот кошмар, которому почти четыре тысячи лет, походил на ночное наваждение. Которых тоже, впрочем, не стало: его тюрьму мученика сменил бескрайний мирный простор.       Эти значимые вещи для адепта сложились в прекрасную картину из осколков его разбитой души, касаниями робкими соединяясь. Словно пытаясь воссоздать это чувство наяву, он очень осторожно взял женскую руку своими, настолько боясь ранить нечто столь хрупкое. Важное.       Его сердце трепетало птицей, подобной его истинной сущности, и норовило вырваться. Адепт, убежденный в своей всепоглощающей пустоте, чувствовал, что живет. И что в мире этом, жестоком и веками темном, есть за что бороться, что еще есть что-то, что он желает защищать.       Святая наблюдала за этим чудом, с мягкой улыбкой не торопила того, кто осторожно касался ее руки. Смотрел очень вдумчиво, чуть сведя брови, на ее кисть целую и даже без шрамов. Селестийка уже сняла бинты и ровная, бледная кожа, не по человеческим меркам скоро зажившая, оставляла один только вопрос:       — Ты…       «Ведь не простая смертная?» — Не успел спросить адепт.       Истошный крик Верр донесся до их барабанных перепонок с холла гостиницы.       — ААААААААА!!!       Голдет отшатнулась, прижимая к себе дочь, и попятилась за стойку регистрации. Девочка испуганно вжалась в ее талию, громко расплакавшись. Ее плач слился с криками людей и заставил обезумевших оскверненных схватиться за головы, взревев.       — Бооольно!!! Нам больно! — В захватившей их агонии обезумевшие кинулись на людей. Миллелиты, защищающие верхние этажи, выставили пики, дабы огородить слабых, а навалившиеся сзади мужчины спешно постарались утихомирить взбунтовавшихся.       — Валите их! Не дайте подойти! Там моя дочь! — Рявкнул муж хозяйки постоялого двора, когда один из нападавших с пеной у рта кинулся на копья солдат, неистово прорываясь.       — ААААА! — Его ударили стулом по голове и оттащили назад, забивая чем-то, лишь бы без устали орущий прекратил сопротивление. Откинув двоих мужчин прочь, он вновь кинулся на плач и женский визг. Казалось, громкие звуки привлекали его сильнее, но исступленная жажда смерти распространялась на всё живое: безумец ударил одного из сдерживающих, навалившихся снова, сломав руку, и был готов отнять чью-то жизнь.       В момент хаоса блеснула вспышка и адепт появился в центре холла, обнажив копье. За пару мгновений он оценил ситуацию и сильным, и точным ударом древка погасил буйство человека. Безумец бездыханно опал на пол и больше не двигался. Все люди замерли, оцепенело уставившись на появившегося адепта; так, словно они были готовы накинуться уже на него, не различая кто есть враг, но безжалостность охотника на демонов внушала в них ужас.       По лестнице вниз вбежала Инферно. Она быстро огляделась и ахнула, словно ее тело окатили ледяной водой. Вместе с тем ее охватила дрожь, а кулаки сжались так крепко, что ногти норовили прорезать кожу.       — Только не снова…       Она сказала это надрывно и обреченно, когда Сяо обернулся на нее, находясь в центре перепуганной толпы. Тьма, что отражалась на его лице, заставила сердце девушки пропустить удар.       Точно. Она видела его таким. Тогда, в море кванта, когда вместе с астрологом заставала фрагменты разных времен. Именно так выглядел Сяо, что окропляет свои руки кровью и идет вести свою бесконечную войну со скверной. Обреченным.       Ее глаза, дрожа, остановились на лежавшем человеке, и будто во сне девушка посмотрела в проход, откуда появлялись такие же оскверненные. Шатаясь, брели к людям и на них в упор смотрел адепт.       В его золотых глазах угасал всякий свет, и он скрыл их маской, хладнокровно взваливая на себя свое жестокое бремя. Но, срываясь с лестницы, Кроцелл крикнула ему:       — Не убивай! — Припав к лежащему позади, проверила теплится ли в том остаток души. И посмотрела на спину адепта, тихо сказав имя того, кто защищает людей. Человек очень слабо, но все же дышал. — Сяо…       Кроцелл перевернула мужчину, на лице которого гематомами ползли симптомы осквернения, и прикусила губу. Эта тьма была ей так знакома, что селестийка была готова выругаться вслух, но лишь цыкнула.       «Даже после броска Усмирителя ты выжил. Ублюдочный Архонт…»       Ее слова — только не снова — несли за собой страх новых жертв. Тех невинных, кто отравлен Падшим, вплетен в безумный заговор, и обречен на смерть.       Оскверненные на террасе постоялого двора Ваншу падали под молниеносными ударами адепта, тихо, словно на фоне. Пока Кроцелл касанием к сердцу очищала мужчину в своих руках, Сяо оборонял холл, расправляясь с безумными.       — Снова и снова… — Валькирия тихо опустила уже бездыханное тело, поднялась и незримо прошла сквозь толпу живых, медленно расступившихся перед ней людей. Впереди лежали те, кого точно так же нельзя было очистить, спасти. И в центре этого хаоса стоял адепт, покрытый ночью и тьмой, что тянулась к нему с убитых.       Сяо бесшумно вздохнул и обернулся.       А Кроцелл смотрела на него; свет фонарей мягко окутывал ее, как будто это был простой вечер. Когда не произошло ничего плохого, не пролилась ничья кровь.       — Прошу тебя.       Он посмотрел на нее, не снимая маски, но бирюзовые огоньки сквозь глазницы померкли.       — Сяо.       - ...       Кроцелл сделала шаг навстречу, не взирая на страшную картину окружавшую их. Будто образ, светлый, как луч во тьме, наставляя якшу:       — Возвращайся живым.       — Уведи людей, они заразятся кармой. — Адепт опустил взгляд на мертвых под ногами и, будто не желая быть на их месте, слабо кивнул девушке, черной вспышкой растворяясь на месте.       На террасе девушка в неуместных белых одеждах осталась одна. Под ее ногами полз черный туман, марающий белые сапоги. Кроцелл молча смотрела на него остекленелым взглядом и посмотрела чуть правее, где лежал один из оскверненных. Его поврежденное изнутри энергией Падшего тело распласталось в неестественной позе. Он будто тянул свою руку к ее ноге, чтобы ухватиться, с лицом застывшим в отчаянии.       «Помогите.» — Даже после смерти просил он, — «Спасите!»       Валькирия, смотревшая на него долгих пару минут, закрыла глаза, оставшись наедине с образом убитой невинной.       «Я не хотела… О-они… Они мен-я-я… боль-но…» - Шептала перед смертью у нее на руках девушка на болотах, точно с таким же лицом переполненным отчаянием.       Кроцелл открыла глаза и тотчас верхний этаж вспыхнул. Холодный цветом огонь покрыл убитые тела и поглотил черный туман, заполонил холл постоялого двора и укутал людей.       — Все, поднимитесь на балкон выше! — Ожесточив взгляд, Кроцелл обернулась и приказала людям божественным влиянием повиноваться. — Немедленно!       — Инферно! — Крикнула ей в спину Верр, которую уводил за собой муж. Девушка встревоженно смотрела на белую деву, которая осталась совсем одна на террасе, куда стеклась новые обезумевшие люди. Инферно посмотрела на нее, постаравшись успокаивающе улыбнуться на фоне этой жуткой картины.       «Ты ведь сама заключила со мной контракт, что я буду вас защищать.» — Сдержала обещание селестийка, ведь иначе быть не может: она призвана в этот мир, чтобы оберегать этих хрупких людей. И даже если ее белые одежды окрашиваются в жуткие оттенки… Даже если она не желает больше нести за собой смерть тех, кого призвана защищать…       Кроцелл спускалась на нижние этажи, к подножью Ваншу, прорываясь сквозь хаос синим огнем и оставляя после себя лишь бездыханные тела.

Так предначертано Небесным Порядком. Так правильно. Так должно быть.

      Заветными словами оправдывая жестокость, она кусала губы и топила в себе желание в один момент закричать и остановиться.

Спасти тысячу за одного.

Спасти как можно больше, чтобы этот мир мог жить дальше.

      Спасти, защитить, ведь именно так завещал Первородный.        Спасти близкого и исполнить обещание Сеиру, защитив этот мир, чтобы ее сестра могла вернуться и не знать больше боли войны.       Спасти кого-то дорогого, защитить от завершенного долга, чтобы бремя спало с его плеч и тысячелетняя война с тьмой рассеялась белым.       «Я так хочу…»       Как будто в ловушке кубической пустоты в Первые времена, Кроцелл отчаянно желала нести что-то светлое, сильнее увязая в крови. Мнимая чистота ее образа — белые одежды — меркли на фоне ночи и терялись у подножья скалы; стекаемые туда обезумевшие и чудовища затмевали собой голубой взор. Не думая уже о том, что Падший решил посмеяться над ней, показать самым ужасным образом, что выжил, Кроцелл иступлено убивала, ведомая долгом.       Обращенных проклятых, зараженных всей душой людей — не спасти. Для них нет иного пути и это — больно. Ведь за свое путешествие валькирия поняла так отчетливо, что желает защитить этот мир, но не острием оружия, а очищением; шансом всем несчастным душам быть счастливыми.       Эти люди ведь ни в чем не виноваты! Они возвращались домой, к семьям, близким, шли совсем не за тем, чтобы бездыханно опадать у чужих ног. Возможно, в следующем дне их ждало что-то хорошее. Может быть, кто-то из них мог через неделю исполнить заветную мечту.       А что стало с теми, кого Кроцелл попыталась уже спасти?       «Смог ли Дилюк очистить свое сердце и счастлив ли он сейчас?» — Или он до сих пор держится за прошлое, подставляя себя под удар на пути слепой справедливости и долга своего отца?       «Как там Беннет?» — Тот, чьи кандалы проклятия разбиты и душа свободная оставлена на попечение судьбы. Наверное, сейчас его великая мечта идет в гору.       Нельзя игнорировать то, что без защиты, жестокой и кровью пропитанной, такое желанное валькирии спасение невозможно. Иначе бы люди, что укрываются сейчас на верхних этажах, были бы мертвы. Кроцелл это понимает так прекрасно, но вдох, ознаменующий окончание этой тяжелой ночи, не несет никакого облегчения. Ее истинное сердце болит, разрываясь в грудной клетке, словно выбраться из оной желает, а руки липкие от крови.       Синий огонь блекнет в рассветном солнце, голодно разлагая тела, будто поскорее хочет скрыть трагедию. Только перепачканная смертью святая не спешила вернуть белизну своей одежды, пустым взглядом смотря на рассветное небо над ее головой.       Кроцелл устало опустила веки и вдохнула холодный утренний воздух.       «Я так хотела позвать тебя, адепт, чтобы ты помог мне.»       Надломлено, — будто на своей коже ощущая всю боль чужую, за тысячелетия страданий, ставя себя на его место, — девушка всхлипнула и согнулась. Опустилась на пепелище, обнимая себя за плечи, и призналась в своем желании, что стало символом стремлений валькирии. Очищать души, оберегать их и вести в лучший мир; оружие заменяя благословением.       «Сяо…»       «Сяо… Сяо…!»       «Ведь я пожертвую всем, чтобы тебя спасти!»       С наступившим рассветом адепт так и не вернулся.       Как и на следующий день.       И Кроцелл не смогла его найти.