Тот самый, первый поцелуй

Лёгкий, приятный, но при этом такой желанный и приторный поцелуй был разорван руками комсомольца: – Конев, ты что творишь? Совсем сдурел!? – Вечно мягкий, приглушённый голос Володи лихорадочно скакал, а тело словно били током. – Я думал, что ты тоже хотел.., — Юра, будто его о земь ударили, вмиг сделался каменным. Конечности потяжелели, а в горле появился ком. Взгляд, устремленный в землю даже не думал подниматься вверх. Он не мог посмотреть на Володю, не мог опозориться еще раз. – Не смей больше так делать.. А ты подумал, что будет, если другие увидят, Юра, ты что вообще творишь? – Голос уже не скакал, но тон все еще был повышен, – Что на тебя нашло, я слишком сблизился с тобой? Ира говорила, что так делать нельзя, нужно быть на расстоянии вытянутой руки с подопечным. Какой я дурак, боже мой. Последние слова до Юры доходили через одно, слезы уже заполнили глаза, но не одна пока не упала. Он не мог заплакать при нем, пасть еще ниже чем сейчас. Тело дернулось, юный пионер двинулся в противоположную от брюнета в сторону. А глаза, карие вишни, беспорядочно блуждали по картине, возникшей перед ним. – Юрка, стой! — Уже не просто повысив тон, а крикнув, выдал Давыдов, — Давай это обсудим, пожалуйста? Я не хотел тебя обидеть, Юрочка, постой! – На ватных ногах он догнал младшего, и, взяв за руку, повел через весь лагерь в театр. Владимир Давыдов взял его за руку! Все внутри перевернулось: он держит его за руку и даже не стесняется, на его лице нет отвращения. Володя, буквально затаскивая Конева в зал, захлопывает за собой дверь, тяжко вздыхая, – Юр, послушай, — Тяжелый вздох, – Я не то хотел сказать, — Договорить ему не удаётся, его прерывает голос, моментами переходящий в фальцет. – Да что это, сука, значит, Володя? — Карие глаза разрывают на куски, залазят в самое нутро, будто видя каждый уголок, — Что ты за шоу устроил, если я тебе не нравлюсь, мог просто там сказать, а не тащить меня сюда! Я не хочу слушать от тебя тираду о том, какой я, — В этот раз наглость проявляет Давыдов. – Да нравишься ты мне, послушай! Я за этим тебя привёл, сказать хотел! — Рука старшего резко хватает пионера за предплечье, разворачивая на себя, — Нра-ви-шься! — Проговаривает по слогам для пущей правдоподобности и вовлекает в поцелуй. В это раз это уже не просто "чмок", а "взрослый" поцелуй, о котором еще неоднократно будет просить Юрка. Языки переплетаются, словно пытаются раствориться друг в друге. Тут уже нет детской наивности, только страсть и горящие глаза. Как только поцелуй разорвался и груди обоих смогли жадно вдохнуть воздух, Юра обвил руками чужое тело, до сих пор слегка подрагивая. – Володя, Володенька, я так испугался, так испугался, что я тебе противен, — Руки беспорядочно бродили по чужой спине, то и дело задевая край торчашей рубашки, забираясь под него. Каждый раз, когда рука дотрагивалась нежной кожи, по Давыдову словно давали разряд, он странно выгибался, что-то мыча. – Володя, все хорошо? — Вопросительно повернул голову младший. Но ответа не последовало, только кривое и шумное дыхание. Он чуть ли не прилип к крупной шее, казалось, что еще чуть-чуть и он вплавится в нее. Но это вовсе никак не смущало пионера, ему даже нравилось. Волосы на руках вставали торчком, перед глазами появлялась мутная пелена, а в паху приятно тянуло. Тянуть стало еще сильнее, когда он почувствовал на своей шее поцелуй, в затем ещё, ещё и ещё. Давыдов усыпал ими все, что не закрывала белая, плотная ткань рубашки. Ключицы, яремную впадину, и ,как было сказано выше, большее внимание было оказано шее. Он не мог больше сдерживаться, столько раз он бросал на этого парня жадные взгляды, мечтая хотя бы просто прикоснуться, но тогда это казалось несбыточной мечтой. А сейчас, сейчас его Юрочка прямо перед ним, скулит и изгибается под его обветренными, искусанными губами. Внезапное осознание действительности приходит резко, его словно камнем ударяют по затылку: – Юр, прости, что-то я заигрался, — Он плюхнулся на ближайшее кресло, но вместо ожидаемой реакции не услышал ничего. Закрытые глаза и приставленная к ним ладонь не давали увидеть картину впереди. А зря: картина была, какую часто не увидишь. Раскрасневшийся и явно заведенный пионер, думал с какого бока подступиться. И не придумал ничего лучше аккуратно сел на колени старшему, ласково мурлыкая: – Володь, ну ты чего? — Убирая руку от лица Давыдова. – Юр, ты по-моему заигрался, — Тяжело выдыхая, комсомолец пытается вглядется в глаза младшего, но пелена мешает. – Не делай из меня крайнего, мы оба этого хотим, — Игривая улыбка становится все шире, а пальцы вплетаются в волосы. – Я не могу позволить себе унизить тебя, Конев, это неправильно, — До последнего пытаясь сохранять частицы рассудка осаживает пионера старший. – Кто сказал, что тебе нужно меня унижать? Володя, я сделаю все сам, только позволь мне, пожалуйста, — В ответ тишина, и никакого движения со стороны старшего, — Ты не сказал, что против. И вот, ловкие руки уже тянутся к ремню брюк, но в последний момент их все же останавливает рука и сиплый Володин голос тихонько начинает: – Может, не нужно? — В ответ тонкие руки лишь отбрасывают в сторону его ладонь, продолжая свое похабное дело.