Калейдоскоп иллюзий

Риза всегда входила тихо, без стука и лишних слов: опасалась неосторожно разбудить юного начальника, если тот вдруг задремал за столом. Эдвард не имел ничего против. Подчиненные, в первую очередь, являлись его хорошими и верными друзьями. До сих пор он ни разу не воспользовался положением командира отдела без особого повода. Только если дело напрямую касалось службы. В остальном они были предоставлены самим себе. Риза старалась заботиться об Эдварде, как могла. Каждое утро приносила ему кофе, встречала после совещаний, запирала на замок кабинет по вечерам. И ночевала неподалеку на раскладушке, которую прятала в чулан за полчаса до будильника. Она отнюдь не была железной, уставала не меньше других, но попросту не позволяла себе остановиться. Выносливость солдата, прошедшего Ишвар, весьма помогала. У Эдварда подобного опыта не имелось, однако ему это не мешало бодрствовать порой сутками напролет, везде успевать и изредка вызываться в ночной патруль. Он, как умел, исполнял свои должностные обязанности. Документы не залеживались на его столе, тунеядство пресекалось на корню. Отдел работал слаженно и добросовестно. Они ни за что не смирились бы с тем фактом, что мальчишка – пусть даже и их начальник – обходил их во всем. Поэтому выкладывались по полной, чтобы соответствовать и не отставать от него. Риза понимала Эдварда, как никто. Она тоже потеряла больше, чем просто друга или командира. Вместе с ним внутри что-то надломилось и больше не функционировало положенным образом. Обычные будни превратились в каторгу, а любая мелочь норовила вскрыть незаживавший нарыв на сердце острым лезвием воспоминаний. Возможно, прошло еще недостаточно времени. Возможно, его никогда не будет достаточно. Риза заставляла себя держаться хотя бы ради Эдварда. Она видела, насколько тяжело ему приходилось – в одиночку тащить огромный груз ответственности. Корила себя за то, что не могла помочь, как-то облегчить неподъемную для слишком рано повзрослевшего ребенка ношу. Но не показывала этого, пытаясь стать незримой поддержкой. Именно поддержкой, потому что опора у него всегда была одна, надежная и незаменимая. Как, впрочем, и у самой Ризы. Больнее всего ей оказалось заметить, что Эдвард делал для нее еще больше. Не дергал по пустякам, перекраивал расписание, давая лишнее время на отдых. Периодически забирал часть документов, не рассказывал о возникавших проблемах, чтобы не волновать. И ни разу со дня назначения не заговаривал о Рое. Риза разучилась плакать после войны. Ничто уже не трогало ее сердце, спрятанное от посторонних глаз. Тот, кто воевал и убивал по приказу, быстро, хладнокровно, не мог потом найти слез. Они все остались там, у ног мертвых детей, обнимавших крохотными ручками напуганных матерей, распластанных по песчаным дорогам неровным слоем трупов. Эдвард же глотал собственную боль, чтобы не выглядеть слабым. Риза часто слышала сдавленные подвывания из-за двери и не смела даже постучать. Всегда терпеливо дожидалась затянувшейся тишины, а затем молча переступала порог. Так получилось и в этот раз. Она простояла в коридоре довольно долго, прежде чем войти в кабинет. Только, если раньше Эдвард к этому моменту забывался беспокойным коротким сном, то теперь сидел, скрючившись на стуле, подтянув колени к груди и судорожно вцепившись в черный плащ, где спрятал лицо. Его пальцы заметно дрожали, спина и плечи сдавленными рывками приподнимались в такт неровному дыханию. Всегда аккуратная коса светлых волос помялась и забилась под воротник формы. – Как долго я спал? – спросил он абсолютно спокойно, однако, не сменив позы. – Подозреваю, что почти сутки, майор: у Вас был выходной, – в тон ему отозвалась Риза, бросив быстрый взгляд на часы. – Проклятье, – сухо усмехнулся Эдвард, отпустив наконец плащ Роя и откинув голову чуть назад, чтобы посмотреть на собеседницу. К его губам намертво прикипела легкая улыбка, пропитанная фальшью, словно ядом. С того момента, как он облачился в военное, она не покидала его лица, став верной спутницей монотонных дней. – Ладно, тогда я, пожалуй, ненадолго отойду, а потом снова примусь за работу. Можете забрать те документы, что слева – с ними я уже закончил, – добавил Эдвард, кивнув в сторону нужной стопки папок, и неспешно выкарабкался в проход между шкафом и столом. Обошел стул, машинально поправил черный френч, наклонился, подняв с пола свой, и повесил его сверху. Бессознательно разгладил на них несуществовавшие складки, глубоко вздохнул. После же двинулся к выходу, прихватив по пути несколько бумаг, и протянул их Ризе. – Будьте добры, попросите для меня копии этих отчетов: сегодня ночью шел дождь – они сильно намокли, ни слова не разобрать. – Я занесу после обеда, – откликнулась та, ни тоном, ни жестом не намекнув, что прекрасно поняла истинную причину вынужденной замены бумаг. – Спасибо, – вновь улыбнулся Эдвард и, обогнув ее, ненадолго приостановился, чтобы произнести почти шепотом. – Со мной сплошные хлопоты. Простите, лейтенант. *** Вода хлестала упругими струями по лицу, смывая остатки сна и крошечную часть общей усталости. Эдвард прекрасно отдавал себе отчет в том, насколько выбился из сил. С каждым днем надежда хоть на что-то хорошее неотвратимо угасала. Рой не воскреснет, брат не вернется – и правильно сделает, иначе его будут судить как сообщника убийцы. Если только не удастся доказать его непричастность. Эдвард мучился с этим уже очень долго, но пока не придумал, каким образом связать воедино собранную отовсюду информацию. Он снова перелопатил все данные по делу об убийствах, что они вели вместе с Роем, поднял старые архивы, отыскал свидетелей первой волны подобных преступлений. Но получил только больше проблем, чем их решений. От этого болела голова, и хотелось что-нибудь сломать. Если бы Эдвард обладал необъяснимой способностью Роя решать проблемы словно по щелчку пальцев, жизнь могла стать в разы проще. И не было бы желания уткнуться от отчаяния в его плащ, чтобы больше не возвращаться к тяжелым монотонным будням. Перестать чувствовать, как сгибается спина под гнетом обстоятельств. Сбросить непривычный груз ответственности за чужие действия. Закрыв глаза, Эдвард обнял себя за плечи, уронив подбородок на грудь, и ощутимо прикусил нижнюю губу. Терпение близилось к концу, нервы находились на грани срыва уже постоянно, но он держался. Ведь стоило лишь раз дать слабину, как все, что строилось им последние месяцы, рухнет в одночасье. Поэтому никак нельзя было опускать руки и сдаваться. Эдвард стискивал зубы до желваков и едва ли не пинками гнал себя вперед, из последних сил старался не оглядываться, чтобы не вспоминать. А во снах то и дело видел ненавистное лицо с насмешливой улыбкой. После такого совершенно не хотелось возвращаться в холодную реальность. "Хватит уже, – грубо оборвал собственные мысли Эдвард, привалившись стальным плечом к стене. Он запрокинул голову назад, не чувствуя разницы между водой и слезами. Может, даже и не плакал вовсе, но одно лишь ощущение выворачивало душу наизнанку. – Просто хватит". Последнее время Эдвард начал замечать, что, в самом деле, стал сходить с ума. С этим необходимо было что-то решать, желательно, срочно. Он вполне привык переживать за вверенных ему людей и не мог снова оставить их на произвол судьбы, без командира. Да и они всячески пытались помочь, поддержать по необходимости. Не доставали вопросами или какими-нибудь глупостями. Хавок даже ни разу не заговорил о возможном отгуле ради очередной девицы. Эдвард был искренне благодарен им всем за понимание. Отстранившись от стены, он выключил воду и с нажимом провел ладонью по волосам, убрав их назад. Повезло, что в Штабе имелся душ для тех, кто вынужденно ночевал на работе. В противном случае, внешний вид юного майора, помятый и измотанный, уже давно бросался бы в глаза. Так же Эдвард выглядел просто слегка невыспавшимся. На свое отражение в зеркале он не смотрел никогда. Откровенно боялся возможности увидеть ходячий труп с пустыми глазами. Впрочем, именно это изо дня в день наблюдала Риза, которая проводила рядом с начальником больше всего времени. И, судя по ее взглядам, зрелище тот из себя представлял весьма удручавшее. Но ему было наплевать. Откровенно говоря, наплевать ему было на все, включая уже и чересчур затянувшиеся поиски Альфонса, и надежду на возвращение Роя. Ее больше не осталось, она перегорела, истлела куском бумаги в пламени истерзанной души. Ударив стальным кулаком по стене, Эдвард медленно выдохнул, проследив за расползавшимися паутинным узором по белому кафелю трещинами. Он устал. Устал думать, искать, ждать. Пора было давно бросить это занятие и просто заниматься работой, которая требовала к себе постоянного внимания. Теперь, официально став военным и взвалив на плечи обязанности командира отдела, Эдвард не мог отвлекаться на что-либо другое. Цель, ради достижения которой он изначально получал звание Государственного Алхимика, исчезла без следа вместе с Альфонсом. На ее месте же возникла пустота. И было совершенно не понятно, что именно следовало с ней делать. Однако любые раздумья откладывались из-за чрезмерной занятости, поэтому в нынешнем существовании банально не было смысла. Некая часть мозга настойчиво уговаривала не зацикливаться на мелочах, жить дальше, двигаться хоть куда-нибудь. Но другая – лишь апатично отнекивалась от просьб, не видя выхода. Словно злополучный свет в конце тоннеля погасили. Рука соскользнула со стены, повиснув вдоль тела, и Эдвард вышел из душевой кабины. Взял чистое белое полотенце, застиранное, жёсткое, колючее, и наскоро вытерся, ощутив, как по коже будто наждачкой провели. Она немного саднила на спине и покалывала на ногах. Но к подобной мелочи он давно успел привыкнуть. Человек вообще был весьма странным существом: мог легко приспособиться практически к чему угодно, только смириться с тяжелой утратой никак не получалось. Форма знакомо согрела, когда Эдвард наконец оделся. Через собственное отвращение к армии он перешагнул неожиданно столь же непринужденно, как и через порог своего нового кабинета. С того момента тяжелая синяя ткань стала уже чем-то родным, необходимым. Словно являлась некоей защитой, стеной между носившим ее и остальными вокруг. Внезапно из рукава на мокрый кафель упала сложенная в несколько раз бумажка, и Эдвард посмотрел на нее с насмешливым презрением. Он ни на секунду не допустил даже тени мысли о возможной реальности сегодняшнего сна. Такого попросту не могло произойти. Наверняка это очередные бессмысленные выписки, сделанные им однажды и позабытые. Вновь воскрешать надежду, чтобы препарировать через жалкое мгновение, не имело смысла. Наклонившись, Эдвард поднял листок и развернул. Буквы, сами по себе довольно кривые, чуть расплылись от влаги, но сохранили первоначальный смысл. Послание было коротким, не особенно отягощенным глубоким смыслом. Оно вызвало только горькую улыбку. "Я в порядке. Прости и не ищи меня". Альфонс все же сообщил о себе, как и просил брат. Эдвард без труда узнал его почерк, однако ни радости, ни хотя бы облегчения не почувствовал. Пустота монополизировала душу, вытеснив остальные эмоции. Слишком много одиночества – слишком много времени. Не пришлось мириться с этим, подстраиваться под проблемы, учиться жить. Принять холодный факт оказалось куда проще. Мир не рухнул, солнце не потухло. Вселенная продолжала двигаться в любом случае. Ей было абсолютно безразлично, что чья-то жизнь оборвалась, толком не начавшись. Столь же безразлична и ее судьба стала отныне Эдварду. Он нечеловечески устал от собственных чувств и благодарил Бога, в коего никогда не верил, за избавление от них. Пусть и изрядно задержавшееся. *** Прохладное гостеприимство пустых улиц постепенно становилось зависимостью. После заката земля остывала быстро. Темнело теперь рано. Жаркие дни затянувшегося лета минули, сменившись промозглыми осенними буднями. Эдвард заступил на ночное патрулирование города, но в этот раз с новой целью. Шаги чеканили уверенную дробь по влажному асфальту, который никак не успевал толком просохнуть от ливня к ливню. Взгляд сосредоточено цеплялся за любую мелочь, даже вовсе не достойную внимания. Пальцы крепко сжимали черный плащ, подхватываемый то и дело резкими порывами зябкого ветра. Эдвард направлялся к дому Роя, впервые после произошедшего. Раньше он всегда старался обходить памятное здание стороной. Оно монументальным надгробием выделялось среди других. Его обгоревшие окна взирали с безмолвным укором пустых глазниц. Подпаленные шторы изредка вылетали за пределы квартиры, словно крылья птицы, пытавшейся воспарить в небо, но неотвратимо возвращались обратно. Пожалуй, так могла выглядеть безысходность: обычно, спокойно, с налетом пепла и пыли. Знакомое помещение встретило нежданного гостя разрухой. Мебель была перевернута, ковер обратился в липкий густой ком гари, пол устилали осколки, кровавый след от трупа химеры намертво въелся в паркет. Саму тварь вынесли прочь, чтобы не разразился скандал. Мало ли кто мог заглянуть внутрь погибшей квартиры. Лишняя предосторожность никогда не мешала. Оглядевшись, Эдвард позволил себе вспомнить, как жил здесь вместе с Роем. Как первый раз перешагнул этот порог и в тот же вечер едва не спалил дом. Как возвращался сюда после работы, уставший, но довольный, потому что по пути удалось поговорить о чем-то интересном. Как смеялся над соседом, когда тот пытался готовить, а потом неумело извинялся, когда все-таки умудрялся обидеть. Как уютно устраивался на диване под пледом и еще долго смотрел на Роя, прежде чем заснуть. Как готовил ему кофе по утрам, лишь бы отплатить хоть такой малостью за проявляемую доброту. Эдвард вполне реально видел мелькавшие картины. Будто ничего не случалось, и квартира находилась в полном порядке. Будто он снова задирал полковника по пустякам и только успевал уворачиваться от крохотных огненных вспышек. Будто Рой, столкнувшись с обезоруживавшей неожиданной искренностью сожителя, мягко улыбался ему. Будто они оба все еще были живы. Честно признаться, Эдвард знал, что именно эта их жизнь, полная ярких эмоций и невысказанных слов, осталась внутри почерневших стен. Вольной птицей, запертой в клетку. Здесь поселилась память, которая причиняла боль. И он твердо решил запереть ее в пустой бетонной коробке. Возможно, его собственная душа ныне выглядела так же: выворочено, растрепано, жалко. Сравнивать было глупо. Сегодня Эдвард пришел проститься. Отпустить душу и память, чтобы похоронить их за знакомой дверью. Медленно он перевел взгляд на плащ, зажатый в ладони, устало улыбнулся и бросил его вперед, в глубь квартиры. Тот взметнул полы и бездарно упал на пол, нелепо задев люстру. Вдруг из ниоткуда к ногам гостя спикировала чуть смятая по краям бумажка. Эдвард задумчиво моргнул и потянулся к ней, но замер, едва коснувшись листка. С белого фона со злой иронией смотрели два слова: "Не забывай". Такие же слабые, как и спрятанные под крышкой его серебряных часов. Сглотнув, он перевернул фотографию и едва не выронил ее. Земля ушла из-под ног, воздух из легких вышибло, как от удара. Эдвард тихо охнул, зажав ладонью рот, чтобы не закричать. Изображение было довольно потасканным, но осталось почти в изначальном виде. Похоже, Рой хранил его во внутреннем кармане плаща, не доставая. Поэтому загнулись углы, чуть побелев от частого трения о подкладку. Кто именно сделал это фото, а главное, как сумел остаться незамеченным, Эдвард не знал. Но догадывался. И никак не мог отвести взгляд от удивительного заката, запечатленного на плотной бумаге. Того самого, пламенно-рыжего, на фоне которого навсегда застыли двое. Навсегда рядом, навсегда живые, навсегда счастливые. Это был один из редких солнечных дней осени, когда на плацу собрались едва ли не все военные Центрального Штаба. Они ждали неповторимого зрелища, которое устроили Эдвард и Рой. Бой, затеянный как спор и выпавший на переаттестацию Государственных Алхимиков, длился недолго. Но все вокруг знатно пострадало. Особенно асфальт, который потом кривыми глыбами топорщился отовсюду, насколько хватало взгляда. Именно эти глыбы на фотографии и ровняли начальник с подчиненным бесполезными лопатами. Рой сидел на каменном выступе, широко расставив ноги и оперевшись на воткнутое в землю орудие труда. Он смотрел вперед и чуть вверх, в его глазах отражался вольный огонь заката, а на губах играла теплая, домашняя улыбка. Напротив стоял Эдвард с точно таким же выражением лица, привалившись плечом к особенно большому куску асфальтового покрытия. Его лопата торчала рядом и отбрасывала тень в сторону фотографа. "Вы хоть что-нибудь способны замечать вокруг, кроме друг друга?" – прозвучал в голове вопрос из последнего сна голосом Фармана, и Эдвард с силой зажмурился, опустив руку и выронив фотографию на пол. Не сдержавшись, он рухнул на колени и закричал, спрятав лицо в ладонях. Время отнюдь не лечило – делало только больнее. Застывший в вечности момент из прошлого служил тому лучшим доказательством. Момент, когда они первый раз открылись друг другу чуть больше, чем остальным. Момент, когда они позволили себе искренность в словах и действиях. Момент, когда они стали немного ближе. В коридор Эдвард выбрался ползком, не сумев подняться на ватные ноги, и алхимией запечатал дверь, сравняв ее со стеной. Он думал, что больше не заплачет, верил в это. Но ошибался. И теперь, свернувшись калачиком у родного порога, глотал горькие слезы. А гулкое эхо холодным туманом разносило его боль отзвуком сдавленных рыданий.