Отверженные

Жёсткая подошва бьёт по бетонным ступенькам – клак-клак-клак. Глухая лестница-коробка – высокий полый кубик с перебитыми по этажам лампочкам – икает эхом от быстрых шагов. Это эхо скоро рассеивается, но так же скоро клеится к грязным стенам с осыпающейся серо-зелёной краской. У самого пола по стенам ползёт лента-полоска от грязно-рыжего иссохшегося акрила. Тонкие пальчики бегут по металлическим перилам, собирая на подушечках пыль и грязь от последнего ремонта, который был здесь лет семь назад. Лестничная клетка, отделённая от лифтов толстой кирпичной стеной, пережёвывает высокую девичью фигуру. На тёмно-каштановых волосах играет свет мигающих ламп, которые гудят напряжёнными нитями под заляпанными колбами и тухнут этаж через этаж. Сухие патлы мечутся от ударов о сухой воздух и дразнят кончиками скрытые под чёрной толстовкой плечи, пока ботинки пересчитывают ступеньки по пути до низа. На серых джинсах остаётся незаметный слой пыли, когда бедро на развороте задевает основу перил. Шуух-шаах, шуух-шаах – это тяжёлым человеческим дыханием свистит одинокая лестница. Она, словно старый леший, оживает древним мрачным созданием только тогда, когда кто-то беспокоит её покой; и сразу принимает чужое сердце в качестве собственного, подстраивается под его ритм, отставая лишь на пару секунд. Через приоткрытые девчоночьи губы вырывает усталый вздох, и лестница вторит, имитируя его тяжесть и резкость. Ладони упираются в дверь только в самом низу – ложатся на холодную железяку с рубцами из неровно подсохшей краски. Пронзительно скрипят петли, так что все уличные коты вмиг разбегаются по сторонам, прижимая хвосты к земле. В чрево заплесневелого создания пробирается полоска белого уличного света, выжигая на его шкуре – облупившихся пятнистых стенах – длинные вертикальные следы. Встревоженная мошкара взмывает вверх. На небе сплошь – серые комкующиеся облака. Взбитое море мрачных волн. Их гребни наваливаются друг на друга, вцепляются друг другу в глотки, бодаются тяжелыми боками и от нехватки места льнут ближе к земле. До самого горизонта не видно конца этому тучному бедствию; далёкий-далёкий залив отпечатывается на небе выпуклым рельефом. Запястье задевает лоб, когда ладонь спасает привыкшие к темноте глаза от дневного света. Ноги быстрые, словно кошачьи лапы – едва касаются земли. Крошечный зрачок в карей радужке тоже какой-то звериный, мнительный, цепкий. Бледно-коричневые веснушки миллионом таких же глаз следят со щёк за поползновениями злобного уличного мира. Всевидящий Аргус в женском обличии зеркальной вспышкой возникает на тротуаре и так же быстро исчезает, ныряя в полутьму ведущей в подвальное помещение лестницы. Неприметная обшарпанная дверь кафе в цокольном этаже жилого дома уже ожидает. У входа стоит человек: широкий разворот плеч и основание плотной шеи в разрезе лёгкой потрёпанной майки. Бритая голова, старые затасканные штаны, хоть и постиранные. Кроссовки с подтёртой подошвой. Обманчивая враждебность во взгляде. Человек пьёт что-то бледно-оранжевое и полупрозрачное из зажатого в толстых пальцах левой руки пластикового стаканчика. Когда поднимает взгляд круглых чёрных глаз с въевшимися тёмными кругами под ними – моментально становится похож на ободранную злобную панду. — Осветлённое? — спрашивает девушка прежде, чем мрачноглазый успевает что-то ей предъявить; сухие мужские губы поджимаются, а щёки становятся того круглее. — Ну тебя, — говорит он сиплым голосом. — Сок яблочный. Будешь? Она морщится. — Тёплый? Не надо. И достаёт из заднего кармана пачку сигарет. Вытаскивает из-за горла толстовки подвешенную на цепочку зажигалку, откидывает крышку, щёлкает колёсиком – кончик сигареты принимается мигать жучком-светляком. В полуподвальной лестнице, закрытой шапкой пластикового козырька, пахнет тухлым бетоном, а теперь ещё – никотином. — Я уже думал, что ты не придёшь, — он отхлёбывает со стакана. Девушка жмёт плечами, глубоко, с наслаждением затягивается. По довольственно-прищуренному взгляду можно ощутить, с какой сладостной горечью дым жжётся ей в лёгких. — Задержалась немного. — Что-то важное? — Очень, — кивает она. — Я проспала. Он закатывает глаза, отставляет стаканчик на асфальтовый край, обрывающийся на уровне шеи, и укоризненно поникает в плечах. Руки скрещиваются на дутой груди. — Алекс, блять, — вздыхает он. — Я тебя сорок минут жду. Алекс тлеет довольным взглядом из-под полуприкрытых ресниц, косясь в его сторону с едва уловимой ехидной ухмылкой – такой же полупрозрачной, как сигаретный дым у её носа. Слегка размыкает губы и пускает сероватое облако бестелесных лент изо рта. — В мире всё относительно – может, это не я опоздала, а ты пришёл рань- До того, как она успевает окончить фразу, ей в бедро прилетает безобидный толчок; из-за разницы в весе тонкорукую-тонконогую фигуру относит в сторону, и она живо, с наслаждением хохочет, исходясь грудью на тот самый искренний, детский смех. — Ты со своими цитатами ебучими из вконтакте!.. Алекс поверженно смеётся и машет руками, длиннокрылая птица. Отросшая чёлка, разбросанная по сторонам лица, принимается лезть в глаза, и Алекс отбрасывает её пальцами, едва не поджигая волосы с сигареты. Пищит что-то с безумным восторженным взглядом, прихлопывает подпаленные пряди, клокочет горловым смешком. Хаотичная ожившая катастрофа. Бедствия удаётся миновать, Алекс снова глотает ртом горького дыму, убирает волосы за уши. Выдыхает через нос, как критский бык, и потирает пальцем его кончик. — Принёс? Голос глубокий, хрипловатый; а интонации – ещё слегка детские. Ей и на вид не дашь больше семнадцати, обманывают только острые черты лица, да хваткий пронзительный взгляд, пронимающий душу. Черты такие от природы, взгляд – натренирован. Душа размолота на экстрагированные эмоции, надменность сменяется ребяческим восторгом. И то, и другое – наносное. Нарисованное, как стрелки на миндальных глазах. Мужчина на секунду исчезает внутри кафе – дешёвая металлическая дверь с вечно заедающим замком приоткрывается, плотная фигура исчезает в тени помещения и тут же выныривает обратно. В руках – небольшой рюкзак, на лице – разведённое и разбавленное недовольство. Возмущается притворно. — В следующий раз, честное слово, не отдам. Ты знаешь, сколько у меня покупателей? А я тебя одну каждый раз по часу жду! Ни за кассой нормально не постоишь, ни по району не походишь. Да я за это время столько бы успел с местными барыгами... Он не заканчивает – ловит взглядом недовольное выражение чужого лица, обиженно поджатые губы, когда между них исчезает кончик сигареты. Алекс показательно закатывает глаза. — Лысый, блять, — говорит она, и Лысый надуто замолкает. — Хорош тарахтеть. Я у тебя половину товара покупаю, с барыгами он успел бы. Ну давай я перестану брать, и чего тогда? Лысый раздувается, как воздушный шарик. Весь возмущённо краснеет, а Алекс принимается беззлобно улыбаться. Обкорнанные передние пряди снова лезут из-за ушей, она заправляет их мизинцем и кивает на рюкзак у своих ног. — Тут всё? Лысый делает вид, что глубоко обижен; неправдоподобно, впрочем. — Ну хочешь – пересчитай. Алекс затягивается, набирает полные лёгкие никотина, прикрывая веки на короткое мгновение, и обымает губами рыжеватый сигаретный фильтр. — Ещё чего, — отвечает она на выдохе, и слова рисуются в воздухе витыми дымными узорами. — Делать мне больше нечего. Если всё – то я забираю. У тебя ещё что-то для меня есть? Лысый жмёт плечами, будто ему всё равно – петушится. Выставляет напоказ удержанное знание, прикрываясь обидой; он будто задет легкомысленным недоверием в свою сторону и столь же легкомысленным безразличием. Оба они знают, что всё это – игра на публику. Въевшаяся в кровь, как сахарозаменители из диетической колы. Причём с обеих сторон. Алекс режет пространство пристальным взглядом. Чует. — Что ещё? — спрашивает она. Вопрос звучит, как требование. Лысый зажёвывает губу, но не от неуверенности, а чтобы чем-то временно занять рот; у Алекс вот есть сокращающаяся сигарета, к которой она прикладывается время от времени и съедает её по сантиметру, превращая в дым и пепел. У Лысого только стакан с заканчивающимся яблочным соком, который останется только глупо мять в пальцах, когда сок подойдёт к концу, а лучше, вообще-то, выбросить. — На улицах неспокойно, — говорит Лысый. Алекс нервно хохочет, стреляя в воздух серым облаком из лёгких. — Спасибо, вот это информация! — иронично тянет она; Лысый не обижается, только косится на неё мрачновато, но обоих, похоже, такой стиль общения суть устраивает. — Алекс, — давит он голосом. — Действительно неспокойно. И она поворачивает голову с беспокойством в чуть нахмуренных бровях. — В бандах что-то происходит, — продолжает Лысый. — Уличные ни сном ни духом, в чём там дело, как ты понимаешь, оттуда информации доходит – хуй с маслом. Но что-то происходит. — Поставки сбоят? — уточняет Алекс. Лысый неопределённо качает головой из стороны в сторону. — Хорошо бы только поставки. Там какая-то резня. — Там всегда какая-то резня, — отмахивается в ответ. Очень натужно. Лысый мрачно стреляет глазами. — Наши попадают под огонь. Чаще, чем обычно. Никто, похоже, вообще не заботится, чтобы лишних жертв не было. В северном на неделе была мясорубка – семь человек уличных зацепило. Пять мертво. Никто даже телá не передал – Северовосточные обвиняют Волков, те говорят, что их там вообще не было. У Портовых на территории был пожар – официально там что-то про утечку газа, но наши шепчут, что подорвали ресторан, чтобы Портовые не высовывались. — Рисуются, — с недовольством цыкает Алекс и агрессивно глотает дыму. Лысый кивает. — Предупредительный выстрел. Демонстрация силы. Политики хуевы. Алекс состукивает с края сигареты пепел и зависает с фильтром около губ. Рюкзак у её ног валяется мятым мешком. — А что Чан? — Пока держит территорию. Почти без происшествий. Но... — Но? — нетерпеливо переспрашивает Алекс. — Блять, Лысый, заебал ломать спектакль, выкладывай уже. А Лысый мнётся. То ли сомневается в том, что знает, то ли знает наверняка и не очень хочет говорить. Даже немного тянет голову в плечи, так что толстая шея становится шириной больше подбородка. — Говорят, это из-за него. Алекс смотрит в лоб. — Из-за него? Лысый передёргивает плечами. — Говорят, Тройственный на Детей идёт. — Кто говорит? — требует Алекс. Лысый ерепенится. — Да откуда я знаю, кто? Уличные говорят! — и хватает себе паузу, дуясь. — Портовые выступили за Детей, поэтому к ним и полезли. На западе вообще какая-то хуйня, нихера не разберёшься, кто за кого. По-моему, они там сами между собой не понимают. Алекс приканчивает сигарету и тушит край об обрывок бетона. Задумчиво крутит бычок в пальцах, разглядывая. Не то хмурится, не то дуется. Играется с сыплющимся огрызком, как с мелкой цацкой, занимая внимание, и на пару минут вовсе забывает о чьём-то присутствии. Затем так же естественно возвращается в разговор. — С Чаном связывались? Лысый кивает. — Недели полторы назад. — Полторы много, — отвечает Алекс, щёлкая зажигалкой, болтающейся на шее. — Надо чаще. Сейчас – вообще регулярно. Если всё так, то у Чана и без нас сейчас будет проблем по горло, про нас могут забыть. Как про подвальных крыс. Лысый хмыкает: подвальные крысы – это метко подмечено. — Здорово, но ты как это представляешь? СМСки ему слать? Он и так крышует район, чего ещё от него просить? — Это он по нашим понятиям «крышует», — кривит губы Алекс. — А у них вообще другие представления. — Чан нас покрывал ещё до того, как ты пришла, — колет её Лысый. — Ты без меня знаешь, как Дети укрепились. Хочешь сомневаться в Чане – пожалуйста. Хочешь ему на уши сесть, чтобы он про нас не забыл – флаг в руки. Но демонстрировать ему неуважение я тебе не позволю, извини уж, ребёнок. Чан такого не потерпит. А нам проблемы с Чаном не нужны. Сейчас вообще охуеть как не нужны. Алекс смотрит искоса, пристально. В миндальных глазах – лёгкий, едва уловимый прищур. То и дело щёлкает колечко зажигалки. Вспыхивает и тухнет бледно-оранжевый всполох, мозолистые подушечки пальцев короткими прикосновениями гладят его мягкую шкуру, когда Алекс проводит пальцами над огнём. Улыбается. — Ты-то не позволишь? Мне? Ну спасибо, что предупредил, Лысый, — и смеётся, вроде искренне, а вроде и нервно. — Не боись, не буду я у Чана на шее сидеть. Своих дел полно, — она небрежно пинает носком ботинка мягкий бок рюкзака, и тот шелестит чем-то целлофановым глубоко внутри. — Посмотрим, что на рынке будет ближайшие пару дней. Если всё, как ты говоришь – цены скоро рухнут. Нахуй кому-то дурь, когда нужны пушки? Надо смотреть, что у нас со связями на железке и кораблях. Лысый ежится, так что короткая щетина на макушке кажется ежовыми иглами. — Связаться с вокзалами? Алекс зажимает колесо, снюхивает самый язычок скачущего огонька кончиком носа. Смотрит, как он дрожит и дёргается. Молчит. Думает. — С Чаном свяжись, — крышка зажигалки щёлкает, закрываясь, Алекс убирает её за ворот. — Узнай, какое у них состояние, что по планам, с кем договорённости. Я не хочу мясорубку на районе, пусть уводит своих ребят дальше к базам. Скажи, мы пустим своих шнырять по улицам, если потребуется, но только в обмен на гарантии. Пусть знает, что мы согласны будем вступиться за Детей, если Чан пообещает сохранить за нами льготы. И передай, что если надо будет – я готова встретиться с ним лично. У Лысого странно проступают тенями морщины. Он и до этого не казался особо молодым – вредные привычки и стиль жизни сделали своё дело – но теперь стал каким-то совсем помятым. Как сухофрукт с противной тянущейся кожицей. Разница между ними с Алекс сделалась совсем чудаковатой – Алекс с её юношескими чертами и детскими дефектами в речи взрослого человека, знающего своё дело, казалась если не парой лет старше, то по крайней мере ровесницей Лысого, который, скукоженный от всеобщего противного положения, стал выглядеть совсем недовольным дворовым пацанёнком, хотя лицом тянул на все сорок. — Ты всё-таки забираешь? — Лысый кивает на рюкзак. Алекс опускает спокойный взгляд вниз, думает пару секунд и наклоняется, цепляя пальцами длинную растянутую лямку; спинка бьётся почти о бёдра. — Забираю. Будем толкать с наценкой. Раздаётся какое-то глухое кряканье. — Не купят ведь, — говорит Лысый. Алекс хмыкает уголком губ. — Купят. Будем искусственно стимулировать рынок. Пусть думают, что мы что-то такое знаем, раз не рубим цены, а наращиваем. Лысый косится с сомнением. Не доверяет. Не спорит – но тоже как-то неуверенно. Каждый раз сглатывает норовящее вывалиться несогласие. — Считаемся в конце месяца? — на всякий случай уточняет. Будто беспокоится. А может, и правда беспокоится. Какие времена-то. Алекс сверкает улыбкой искоса, словно счастливый ребёнок, заполучивший себе мешок леденцов. Щёлкает прищуром. Что-то мелькает между тонких губ – то ли отблеск зубов, то ли змеиные клыки. — Сразу после продажи, чтоб ты не волновался, — она поправляет лямки, подтягивая рюкзак повыше. Ткань толстовки идёт складками, воротник жмётся к горлу. Алекс обеими руками отряхивает сквозной карман от осевшего пепла и вмиг теряет всю былую серьёзность. — Всё, Лысый, бывай, — она заскакивает ногой на камень, что лежит рядом на случай, если понадобится припереть дверь в кафе, и задорно целует щетинистую лысину над ухом, дразнясь. Сразу отскакивает, зная, как не любит Лысый такие проявления щенячьей нежности. — Я загляну на днях, расскажу, как дела. Но ты звони, если что. И не забудь: первым делом – связаться с Чаном! Лысый устало что-то воет вслед. Алекс убегает, резво сверкая подошвой ботинок по серому, слегка влажному асфальту, уворачивается от гулкого возмущения. Оно отскакивает от рюкзака, и Лысому приходится хлебать его самостоятельно. Он даже вытирает мокрый у уголков рот, цепляясь взглядом за её спину, как крючком. Негодует он тоже не всерьёз – такие вот у них высокие отношения. Алекс следит пятками по тротуару, потом – по голой земле. Прошмыгивает, как кошка, вдоль кирпичных серых стен, а между её ног успевают мелькать разноцветные хвосты. Поворот туда, поворот сюда, перескочить через низенький забор у отсыревшей клумбы – ботинки все в земле, шнурки рябят мокрыми полосками. Такое праздношатание Алекс в сласть – она бы и по деревьям полазала за милую душу, но боится сорваться на мокрой коре и сломать себе кости; ей в ближайшее время потребуются целые руки и целые ноги – над городом сползаются не одни только тучи. Она тянет очередную сигарету – третью за этот день, хотя это ещё по-божески. Папка её издох от рака лет пять назад, а дочка собиралась пойти по родительским стопам. Должен же кто-то наследовать семейное дело: старший брат, вон, ударился головой и поступил в университет на программиста. Сашка собиралась заниматься более серьёзными делами – мять под себя район. Вернее, она-то не собиралась, долгое время ей вообще казалось, что она взяла от родителей лучшее: склонность к алкоголизму от матери и любовь к никотину от отца. Район начал прибираться под неё сам. Пополз к ней разными своими щупальцами вместе с любопытными здоровыми лбами после того, как Алекс отбила железной трубой уличных пацанят на пару лет её младше, и нечаянно прибила какого-то придурка насмерть, проломив висок. Странное дело. Не то чтобы она когда-то собиралась кем-то руководить. Но и не то чтобы была против. Распогоживается потихоньку. Алекс резво семенит по поребрику, на спине у неё – целый килограмм на от восьми до пятнадцати. Никто никогда не узнает, никто не будет даже охотиться. Всем плевать, если честно. До тех пор, пока этот серый мир не лезет за свои границы – менты в их сторону и не посмотрят. Такая вот неписанная договорённость. У Алекс задача простая – следить, чтобы никто никуда не вытарчивал. Это если из основного. Там ещё есть всякое, но всего-то и не перечесть. Алекс предпочитает особенно не переживать, решать проблемы по мере поступления. Так легче сохранить нервы и сберечь силы. Алекс не учёная, не мудрая, не осторожная – её сила в диковатой уличной интуиции. Интуиция всегда говорит: решать одно следом за другим. Сначала – разбрызгать лужу подошвой ботинка. Затем – сбыть траву. После – порешать с новым товаром и проверить, что там на районе. И уже в самом конце – разобраться, как не положить всех своих людей под свинцовым дождём чужих разборок. Алекс на своём веку ещё не видела настоящей грызни между мафией. И слава богу, что остальные думают, будто она воспринимает всё, как игру. И слава богу, что отчасти они правы. Грязно-коричневая вода рассыпается жидкими пулями во все стороны.