Отверженные

— Вот это отправь почтой, вот это – лично в руки, — Чан передаёт Минхо сначала одну стопку бумаг в прозрачном файле, потом другую, скреплённую степлером. — Со второй можешь не торопиться, главное до конца месяца и... — ...и лично в руки, — заканчивает за него Минхо прежде, чем Чан успевает поднять на него глаза. Чан смотрит с улыбкой, а смеётся – почти растроганно. Минхо слишком хорошо его знает. — Я понял. — Пятница на почте – последний нормальный рабочий день, так что зайди завтра во второй половине, иначе придётся в понедельник, и мы ничего не успеем. Сроки горят. — Забегу до обеда. Чанбин всё равно просил заехать к нему на работу, выйду на полчаса пораньше. Как раз успею до перерыва. — Да, хорошо. И Чанбину тогда завези заодно... — Я прошу прощения, я точно вам не мешаю? Минхо и Чан переводят взгляды к Феликсу – две усталые пары глаз глядят одна утомлённо, другая – с едва сдерживаемым раздражением. Минхо душит в себе желание изойтись на ядовитые фразы, Чан – прогнать Феликса к чёртовой матери отсюда. Честное слово, это же совершенно... — Или я тут типа в роли стены? У Феликса растрёпанный взгляд и растрёпанный голос. Он злится, причём так искренне, что не считает нужным это скрывать. Разговаривает – порывами, смотрит – свирепо, щурится – с яростью. Весь вострый и до последней детали состоящий из лезвий. На ремне штанов у него болтаются любимые игрушки – ятаган и несколько охотничьих ножей. Непонятно, что сверкает ярче – клинки или глаза. — Феликс, — говорит Чан. — Тон. Феликс заминается. Обычно Чан так не делает. Обычно – и повода нет. Чану нет толку доказывать всем, что он главный – все и так знают. Никто не спорит, да и не хочет. Чанова ноша такова, что иной не ввалил бы её себе на плечи даже за бесконечные земные награды; Чан тащит её на себе почти задаром. Это все уважают, за это все платят молчаливым почтением. И Феликс, конечно, тоже, просто... Феликс другой. Они все «другие», разумеется. Но Феликс, хоть и самый матёрый – всё ещё самый младший, если не считать Чонина. Он по-своему ребёнок, Чан это знает. Делает скидку. Феликс порой импульсивен, порывист, несдержан. Не оттого, что плохой специалист – как раз оттого, что хороший. Приходись ему сдерживаться ещё и в жизни, он бы точно сошёл с ума. Чан достаточно его знает – в работе Феликс холоден и точен; ровно как его лезвия. Это он только прикидывается, что шухарной – как дело доходит до дела, у Феликса хватки за всех их семерых. Но Феликсу всего девятнадцать. Дети вообще не должны уметь отмирать душой настолько. И всё-таки есть границы. Чан его слишком старше. Чан его слишком старше. Дело даже не в возрасте. В стороне за малым столом сидит Хёнджин – хрустит сухими листами нори. У него на голове мягкая повязка, открывающая лоб, пальцы усыпаны широкими металлическими кольцами, и ещё одно, но потоньше – сияет в губе. Наблюдает он спокойно, надувшись мягкой щекой – смотрит представление. Идти спасать Феликса даже не пытается – во-первых, гиблое дело, во-вторых, Феликс сам ему потом так спасёт, что Хёнджин десять раз пожалеет. — Слишком рано, — цедит Феликс, едва сдерживаясь. Смотрит в пол: не то прячет испуганный взгляд, не то давит в себе злобную пылкость, тут уж не разберёшь. Может, и то, и другое. Чан устало проводит ладонью по лицу. — А когда будет пора? — спрашивает он не всерьёз, а скорее чтобы подчеркнуть нелепость положения. Феликс отщёлкивает острый взгляд, а потом вдруг остывает. Медленно, будто опущенная в ледяную воду раскалённая сталь. Шипит и исходится искрами. Что-то в нём такое твердеет, как обычно бывает, когда они выбираются на задание. Чан смотрит глаза в глаза. — Куда нам ещё народа? — шипит сквозь зубы Феликс, хотя видно, что сдерживается. — Нас и так семеро. Нам нельзя больше. Мы не синдикат, у нас чем больше голов – тем опаснее; сложнее управляться. — Ты мне про управление будешь рассказывать? — вполголоса гудит Чан; Феликс от неожиданности тушуется. Чан хмурится, скрещивает руки на груди, так что делается ещё шире в плечах. — Он нам нужен. Ты сам знаешь, в каком мы сейчас положении. Лучше нихрена не становится – и не будет становиться, по крайней мере, пока мы не разберёмся и не найдём все щели. Из шести районов – три против нас, причём в открытую. У нас что ни переговоры – катастрофа. Предлагаешь мне каждый раз по всему городу скакать, как кузнечику? Феликс отворачивает лицо, нахмуренный. Брови сползаются на переносице, полные губы – тонкая полоска; играют напряжённые желваки. Чан видит, что там, внутри этой светлой головы, что-то творится, идёт какой-то процесс; Феликс гнёт свои страхи. — Ты не единственный, кто может вести переговоры, — упирается. Чан закатывает глаза – редчайшее для него явление. — А кто? Ты, может? Или Хёнджин? — он кивает головой на хрустящего водорослями Хёнджина, и тот невозмутимо машет им рукой, как приветствующий дражайшего конферансье зритель. — У Сынмина и без того проблемы с социализацией, Минхо срывается легче, чем крышка газового баллона. Чанбина мы и так используем слишком часто – ему нельзя примелькиваться, у него служба. Узнают, что он по-настоящему с мафией спутался – не только с должности попрут – за решётку бросят. И попробуй достань его потом, когда его досье в полицейской базе лежит, а морда висит в каждом отделении; почётный, сука, работник. Это я не говорю о том, что мы без информатора останемся. Какие ещё варианты? Может, Чонина хочешь отправить? При упоминании последнего Феликс странно дёргается корпусом и нервно косится куда-то в сторону; ему не хватает только сплюнуть три раза через левое плечо и попросить Чана, чтобы не поминал черта, потому что этот действительно может откуда-нибудь выпрыгнуть. К дьяволу. Себе дороже. Пухлые губы поджимаются. — Не нравится мне всё это, — выдыхает Феликс, но без прежней напористости. — И парень этот ваш мне не нравится. Не люблю таких. Мутные. — Так тебе с ним не трахаться, — вставляет Минхо; пальцы его листают полученные бумаги, глаза – скользят по строчкам. — Это Хёнджин тебе должен нравиться, а всё остальное тебя не касается. — Ах ты с!.. И Феликс уже было кидается вперёд, но на плечо ему ложится небольшая мозолистая ладонь, и Чан тормозит его твёрдым прикосновением; оглянувшись, смотрит на Минхо. — Не надо так, Хо, — без упрёка и укоризны – просто констатирует. — Мы не варвары какие-то. Решили держаться вместе – значит держимся. Во всех смыслах. Минхо пожимает плечами. — Так я что – против, что ли? Давайте держаться. Просто Феликсу пока не втащишь, он не успокоится. Детский сад. Феликс утробно рычит, и пальцы Чана на его плече сжимаются сильнее. — Минхо. Прекращай. Ты сам его провоцируешь, а он и без того заведённый. Вот поэтому мы и проваливаем все переговоры. Кончик губ у Минхо коротко дёргается; он всё ещё глядит на бумаги, но зрачки задумчиво замирают. В складке века пролегает острая тень. — Прости, Чан. И это, в принципе, всё, на что его хватает. Но Чану достаточно. Феликсу – не особо, однако с Феликсом в целом другая ситуация. Чан похлопывает его по спине пару раз, призывая остыть. — Без обид, Феликс, но так надо. Нам нужен переговорщик, и это не обсуждается. У парня хороший потенциал, великолепный, откровенно говоря; немного поднатаскаем – цены ему не будет. Я такого давно уже не видел; если совсем честно, я бы его взял, даже если бы у нас всех этих бед не было. А они есть. Так что он нам нужен в два раза сильнее. Это такое оружие – ты себе даже представить не можешь; важнее всяких винтовок. Они как-то оба синхронно поворачиваются к Хёнджину: тот сидит на стуле, закинув одну лодыжку себе на колено, жуёт тонкие листы из пачки и слушает. Ловит на себе две пары глаз и невозмутимо пожимает плечами. — А что вы на меня смотрите? Чан прав. Вежливость – оружие королей. Дипломатия, в смысле. Правильно переговоры вести – это надо уметь; из пушки палить каждый дурак сможет. Феликс смотрит на него взглядом, в котором звенит отчётливое «И ты, Брут!». Затем поворачивается к Минхо. — А ты? Что, тоже согласен? И щурится. Злобливый щенок. Минхо отводит взгляд в сторону, хмурится, притихает. Когда замолкает Минхо – замолкает словно бы всё вокруг. На милю. Так было всегда, у Минхо поразительная энергетика. Повелительная. Счастье, что он не охотник использовать её по назначению. — Вообще-то, да, — и слышно, каким усилием даются ему эти слова. — Нам давно уже нужен кто-то на это дело. У нас заключенных сделок – дай бог, если половина. И это официальных. Ещё немного, мы точно пойдём ко дну. Нам нужен представитель с подвешенным языком и хорошей смекалкой. Такой, чтобы читал людей и дёргал за нитки. Как ты мог заметить, я не особо подхожу на эту роль. Мне выдержки не хватит столько лебезить. — Зато Минхо отлично подойдёт на роль его двойки, — добавляет Чан. — Если этот Джисон приживётся – ему нужен будет кто-то с достаточно свирепым нравом, чтобы его не подумали взять угрозами. У Минхо со свирепостью всё хорошо. — Я умею держать себя в руках, — вставляет Минхо и ёжится, словно надувшись. — Прекрасная выйдет двойка, — насмехается Феликс. — Минхо и выловленный с улицы воришка. Друг друга стоят. Минхо угрожающе щурится. — А ты у нас что – сука породистых кровей? Забыл уже, откуда пришёл? Перебежчик сраный. — Минхо! Чан смотрит – и в этот раз действительно с порицанием. Глаза тяжёлые, мрачные. Во взгляде – досадное разочарование. Минхо его будто расхолодил; причём сначала обнадёжил – затем подвёл. Минхо отводит в сторону лицо, прячет надсаду в челюсти; выражение у него делается твёрдым, недовольным. Феликс ему осточертел, конечно. Чан встаёт между ними – не демонстративно, но жёстко. Мечом рубит раскаляющийся воздух. Приглядывается то к одному, то к другому – оценивает, откуда скорее может рвануть. Но и не давит; на этих двоих сейчас попробуй надави, они взорвутся, как раздутые шарики. Грохота будет много, толку – ноль. — Вопрос закрыт, — безапеляционно произносит Чан. — Джисона надо будет брать. Минхо, если всё пойдёт по плану, встанет его двойкой. Других вариантов всё равно нет – ты с Хёнджином, с Чанбином – Сынмин. Феликс с сомнением и сердитостью косится на Чана. — А ты? Чан жмётся. Не беспокойно – с тяжестью. Тема даётся ему с трудом. — Мне нужно приглядывать за Чонином. Минхо его не потянет. — Его никто не потянет, — фыркает Феликс, но без злобы и прежнего пыла. — Это ж Чонин. Но ты же не думаешь... всерьёз встать его двойкой? Чан пальцами потирает шею, сминает осыпанную шрамами кожу и налитые мышцы. Ведёт плечами. — Не думаю, что с Чонином в принципе можно работать в двойке. Он... ну ты сам знаешь. Его просто нужно держать. Правильно. Минхо не сможет – он его скорее пристрелит, если подумает, что тот с катушек слетел. А это несложно – с Чониновым-то взглядом. Феликс молчит какое-то время, мрачно пялится в запылённый бетонный пол; его прежняя горячность утихает. Он всё ещё недоволен, всё ещё против; но он своё мнение высказал, а Чан ясно дал понять, что услышал и не согласен. Феликс может считать всех сто раз дураками, но против Чана не идут. Это правило. — Надо будет убить его, если попытается в игры свои играть, — бурчит Феликс. Чан согласно кивает, и во взгляде у него проскакивает какое-то даже сочувствие. — Мы убьём, не волнуйся. Для этого Минхо и будет приглядывать – он его прикончит, если только парень подумает выделываться. Никто не собирается расслабляться. Но мы всё будем делать по порядку – сначала его нужно поймать и убедить. — Ствол к виску – вот и всё убеждение, — нервно ухмыляется Феликс; кичится фальшивым самодовольством. — Не так, — устало вздыхает Чан. — По своей воле он с нами не пойдёт, это понятно, но и ненавидеть он нас не должен. Иначе проку от него будет, как от дохлой лошади. Феликс поджимает губы; ему не нравится, какой сложной оборачивается эта задачка. — Когда вы будете его забирать? — Пока не знаем, — Минхо ногой небрежно подтаскивает к себе стул, садится на сидение возле одного из передвижных столов, разбросанных по Гнезду, как опавшие листья. — Мы только две недели за ним следим. Рано ещё. Посмотрим, может, ещё столько же, может и дольше. Нужно время. И собрать информацию. Это не баловство, тут нельзя сначала делать, потом думать. На веснушчатом носу Феликса появляется складка – он морщится. — Совсем уж за идиота меня не держи, — язвит он, хоть и без особого энтузиазма. — Я и сам понимаю. Просто хочу прикинуть, сколько... Он мнётся, и Чан с улыбкой хмыкает. Добродушно, с почти отеческой нежностью. — Продлится прежняя жизнь? — уточняет он, и Феликс соглашается своим смущением. — Расслабься, Феликс. Ничего страшного не произойдёт. Мы же не ораву нанимаем – всего лишь одного нового человека берём. — Брали уже. Ты обещал, что Сынмин будет последним, — напоминает тот. Чан глядит осуждающе. — Феликс. И Феликс проседает в плечах. Понурость в позе, в опущенных ресницах – какое-то страшно взрослое раздумие. Таким серьёзным и мрачным Чан привык видеть его только на работе, хотя Феликс и в обычной жизни не отличается особенным дружелюбием. А Феликс всё трёт пальцы, сжав их в кулаки, да проводит внутри себя какие-то переговоры. Договаривается с совестью, надо полагать. — Мне всё равно. Я тебе верю. Но из Гнезда коммуналку я сделать не позволю – надо будет, сам ему вскрою глотку. Чан кивает, чтобы не тревожить лютую натуру. Феликс по-своему наивен, если считает, что может в одиночку что-то решить; но именно за такую непреклонность Чан его и ценит. — Не будет в Гнезде никакой коммуналки. Это я тебе гарантирую, — и искоса поглядывает на Хёнджина, который выжидательно наблюдает; их снайпер привычен к долгим засадам. — Ты не агрись на него раньше времени, мы пока его даже не привели. Если что-то пойдёт не так – разрешу тебе лично его прикончить, чтобы ты был уверен. Феликс молчит – согласно. У него поджимается то один, то другой уголок губ. Тёмные, отливающие янтарём глаза притушенно светятся. Минхо следит за всем этим без интереса, Чан – с оттенком облегчения. Феликс сдался. Он поднимает глаза от пола и, не смотря на Чана, кидает как будто бы в воздух: — Не нравится мне всё это. И, растрепав сухую солому осветлённых волос, разворачивается к жилой секции Гнезда. Эхо от подошвы его тяжёлых, шнурованных ботинок с металлическими бляшками на боках отскакивает от стен и громко хлопает о потолок. Хёнджин смотрит ему в спину, встаёт со своего места, отряхивает крошки с джинсов. Они с Чаном обмениваются взглядами – молчаливыми, понимающими – и, что-то для себя решив, Хёнджин отправляется следом. Чан его не останавливает. — Феликсу бы немного уважения, — произносит Минхо, когда оба скрываются за дверью. Чан устало качает головой. — Феликс убийца профессиональнее твоего. Может себе позволить. Минхо щёлкает языком. — Это ты об этом знаешь. А ему знать не обязательно. Чан похлопывает его по плечу пару раз и оставляет ладонь поверх рукава тёмной футболки. — Не делай вид, что ты с ним не согласен. Ты и сам против всей этой затеи. Минхо смотрит на него снизу вверх с честной прямотой во взгляде. — Я и не делаю. Но я тебе доверяю. Целиком. Если ты сказал – значит так надо. И нечего чесать языком. Чан улыбается, немного тускло, но искренне. Кончик губ ползёт вверх. Удивительная это вещь, конечно – как Минхо ему верит. Не без основания, разумеется, но... Чан бы вот так не смог. То есть он, конечно, за Минхо костьми ляжет, это не обсуждается. Но Минхо не только за Чана умрёт, если потребуется – он за него будет жить. Это сложнее. — Пойдём выпьем кофе. Надо обсудить пару вещей. Минхо поднимается со стула, сворачивает бумаги в трубу и зажимает подмышкой; из грязных окон под крышей Гнезда льётся алый вечерний свет, красящий рудым стены и старые трубы по бокам здания. Где-то в жилой слышно баловство Чонина – он то ли собирает новое «лего», то ли играется чьими-то костями. — Непросто это всё будет, — говорит Минхо, когда они приближаются к выходу. Чан хмыкает. — Да уж. А когда было легко? Минхо пожимает плечами и толкает тяжелую дверь; с улицы в длиннобрюхое здание с постылым воздухом врывается прохладный живительный ветер. — В нашем деле – легко будет только после смерти. Не думаю, что ждать осталось так уж долго. *** Мягкое, мягкое покрывало. Не шёлковое, но такое нежное, словно сделано из пуха, а не из ткани, и прошито словами о любви, нашептанными на ухо. Оно греется под пальцами, будто нежный кремовый торт, и так же покорно проминается от прикосновений. Джисон разглаживает пальцами складки, касаясь аккуратно, почти робко; боится, что от неосторожных касаний ласковое создание изойдётся нитками. А оно, бездушное и смиренное, только ластится к коже и идёт волнами. Всего лишь обрывок шитой тряпки. Эта комната оборачивается чуднóй, хотя Джисону уже начинало казаться, что ничто в Гнезде больше не способно его удивить. Гнездо прятало в своём брюхе ещё множество секретов, и Джисон собирался примириться с тем, что большинство ему будет не разгадать никогда. Говоря совсем откровенно, Джисон даже не был уверен, хочет ли он их знать. Комнаты оказались на втором этаже. Прямо за стеной, отделяющей основное пространство от того, что Чан назвал «жилым», оказалось два этажа из множества небольших помещений. Джисону знакомы были подобные планировки – прежде такие комнаты служили офисами, частными кабинетами для начальников мануфактуры, которым в обязательном порядке следовало присутствовать на производстве денно и нощно и следить за всем происходящим; чего, разумеется, никто не делал. Комнаты эти были камерными, не во всех имелись хотя бы окна, не говоря о сносной вентиляции. В них сложно было провести электричество, а кирпич от старости крошился, так что любой ремонт грозился обернуться катастрофой. И всё же Дети каким-то образом обжили эти стены. На первом этаже часть стен и вовсе снесли – не очень аккуратно, но с осторожностью; видимо, чтобы не пустить трещины в перекрытия. Из обломков возник общий зал с несколькими дверьми; Чан обещал показать, что за ними, позже. Вшивая Джисонова чуйка подсказывала, что одна из дверей просто обязана прятать оружейную, а другая – какой-нибудь лазарет. Если сильно не повезёт, ещё и морг. Минхо рассказывал про Сынмина. Красные стены, впитавшие многолетнюю грязь и отшельничество, походили цветом на сепию для рисования, хотя их рачительно старались отмыть. В одной из стен была выскоблена выемка: в ней, за дурацким декоративным стеклом, прятался старый, образцово начищенный охотничий кинжал, очевидно стащенный из какого-то музея. Ниже висела деревянная табличка, надпись на которой была вырезана лезвием и подведена чёрным углём.

«В случае крайней необходимости – разбить стекло».

Глупая насмешка. Организованной преступности хранить ножички на «случай крайней необходимости» ни к чему, при «крайней необходимости» ножички их уже не спасут. Но побрякушка, видимо, была утащена талисманом с какого-то задания и хранилась в большей степени как символ, нежели реальное оружие. Джисон отметил, каким чистым было стекло, несмотря на вечно сыплющуюся кирпичную пыль. С первого этажа на второй вела металлическая лестница – зверь из тонких железных винтов и прутьев, холодный и твёрдый, звенящий при каждом шаге на его ступенчатую спину. Поручень выглядел таким же лживо-хрупким и мог на своём позвоночнике вынести вес нескольких взрослых мужчин. Рифлёные сетчатые ступеньки на первый взгляд не внушали доверия, а на поверку – держались так, что им позавидовали бы некоторые бетонные собратья. Несмотря на почти двухметровую ширину, перила странно давили на плечи. Джисон сделал первый неуверенный шаг, пока Чан позади него ожидал, когда тот примется подниматься, и лестница под ним словно бы настороженно ощетинилась. Поручень слабо бился током, и Джисону пришлось несколько раз вытереть ладонь о штанину джинсов, чтобы ухватиться покрепче. При первом подъёме страшно было сорваться с узких металлических выступов, будто выплавленных так, чтобы подошва соскальзывала с их края. Выдохнуть можно было только наверху – крещение шипоспиной тварью было пройдено, Гнездо пустило Джисона в самое своё сердце – даже если пока авансом. А в самом сердце было так тепло, что почти жарко. Дело, вероятно, было в дрянной вентиляции – нагретый воздух взбирался наверх и жался к крыше душным облаком. Джисона окатило контрастом температур почти сразу – дышалось на втором этаже жилого иначе, и даже иначе пахло. А Чан смотрел ему в спину, пока Джисон оглядывал смятённым взглядом невысокий потолок, и Джисон чувствовал этот взгляд, приклеенный к своему затылку. Второй этаж казался меньше, плотнее, живее. В нём был застывший воздух, но хлёсткий, подвижный дух. Этот дух прятался и таился по узким коридорам и проплешинам в кладке, осторожно приглядывался к Джисону из-за углов и всё приценивался, стоит ли Джисона сожрать. Джисон не хотел его дразнить. От лестницы коридор расходился в обе стороны – по обоим его концам из стены вылеплялись двери, так что окно осталось лишь в конце одного, правого; но и там Дети плотно занавесили его тяжёлой портьерой. Наверное, дух боялся солнечного света. Наверное, он принимал только электрический, так что по потолку на длинной нитке провода пустили добрый десяток ламп накаливания. Это не было гирляндой в полном смысле этого слова – просто своего рода осветительный удлинитель – но удивительно её напоминало. Дело было, разумеется, в том, что сделать здесь проводку и электронику было бы занятием сложным и очень муторным: пришлось бы либо самим раздробить кладку, рискуя уронить себе на голову крышу, либо вызывать электрика, и как-то его провожать внутрь, а перед этим как-то привести в здание, как-то ему всё объяснять... И хорошо, если не убить в конце, чтобы точно никому ничего не сболтнул. Всё это звучало почти смешно до тех пор, пока не пришлось бы разбираться с телом; а мёртвое тело убитого человека никогда не было смешной шуткой. В общем, Джисон понимал, почему Дети решили обойтись малой кровью. Чан приглашающим жестом указал ему на правый поворот; тот, в конце которого занавеска прятала Гнездо от внешнего мира, или внешний мир от Гнезда. По обе стороны коридора насчитывалось по три двери; Джисон чуть нахмурился, соображая, что если и в левом конце всё устроено так же, то комнат общим числом двенадцать, а жителей чуть более, чем вполовину меньше. Было до прибытия Джисона. С ним, конечно, большинство помещений станет занято. Но четыре пустующих ещё оставалось. Чан пояснял всё мимоходом: — Напротив тебя живёт Феликс. К нему часто приходит Хёнджин, так что ты не удивляйся, когда увидишь его в своём крыле. Слева комната Чанбина, но он там почти не бывает – у него работа и квартира около участка. Он полицейский. Так что можешь не беспокоиться, ночью вы с ним почти наверняка не столкнётесь. Но можете с Чонином – комната справа. Чонин вообще не склонен засиживаться у себя, так что на него можно напороться абсолютно в любой момент. Не пугайся, Чонин вообще довольно спокойный, если ему не действовать на нервы. Довольно спокойный, если ему не действовать на нервы, повторил про себя Джисон. Имя Чонина уже возникало в диалоге прежде и было надёжно собрано Джисоном в коробочку собственной памяти, как драгоценная бусина. Чонин где-то гуляет, сказал Хёнджин. Третьи сутки. А Чан попросил не пугаться, хотя у того же Феликса, чья натура не показалась Джисону особенно боязливой, имя вызывало странное напряжение в плечах, не укрывшееся от Джисоновой беспокойной внимательности. Ни имя Чанбина, ни имя Сынмина такой реакции не вызывали. Но Чан скользнул мимо этого имени, как до этого скользнул мимо двух закрытых дверей, одна из которых как раз принадлежала Чонину. Про вторую он ничего не пояснил; как не пояснил ещё про две другие, располагавшиеся по обе стороны от двери Феликса. Это немного напоминало заселение в дорогой отель, где тебя проводят до твоего номера и выдают персональные ключи; с той только разницей, что в коридоре пахло сухостью и чем-то пластиковым, а съехать с этого отеля было нельзя. Чан провёл Джисона к его комнате и на секунду притормозил у двери. — Должен тебя предупредить, — начал Чан, кладя ладонь на ручку. — В жилом не все комнаты действительно... жилые. Некоторые мы используем под кладовки и хранилища – издержки помещения, сам понимаешь. Комната, в которую мы подселяем тебя, раньше принадлежала другому человеку. Там всё в целом вычищено, осталась только мебель и всякое нейтральное по интерьеру; но если где-то обнаружишь что-то из личных вещей – не удивляйся. Просто выкинь. Мы очень старались всё убрать, но... сам понимаешь. Джисон кивнул. Чья-то старая комната. Замечательно. Возможно, они тут время от времени устраивают переезд, чтобы не скучно было жить. Смена обстановки, насколько это вообще возможно в таких условиях. Мозг положительно реагирует на обновления в окружающей среде. — А предыдущий жилец?.. — уточнил Джисон. На лице Чана сохранилась прежняя спокойная улыбка, но Джисон приметил, как она покрылась тонкой твёрдой коркой, словно застывающая маска. Что-то пряталось в глубине карих глаз. Губы поджались в чуть болезненной улыбке. — Погиб, к сожалению. Мы мафия, всякое приключается. Всякое приключается. Ну спасибо, нервно икнул про себя Джисон. Жить в комнате мертвеца – очень медитативное занятие. Расслабляет. Спать будет буквально мёртвым сном. А больше Чан ничего не сказал и прежде, чем Джисон успел собраться с мыслями, толкнул дверь внутрь. Взгляду Джисона открылось помещение, которому с этих пор предстояло стать его личным убежищем и собственным оазисом здравомыслия и безопасности среди всего творящегося безумия. Комната, на внутренней стороне двери которой висел плакат Linkin Park. Чан удивлённо взглянул. — Это Феликса, — пояснил он, пока они оба разглядывали Честера Беннингтона на переднем плане. — Он наверное вешал, пока мы тут убирались. Давно ещё. И забыл. Джисон кивнул с совершенно прямым лицом. — Ничего страшного. Больше мертвецов в мою комнату – чтобы не расслаблялся. Чан рассмеялся шутке вполголоса. И Гнездо, конечно, оказалось поистине многолико и двоедушно – Джисон понял это тогда, только проскользнув в тяжёлую металлическую дверь при входе, и понимает сейчас, тремя часами спустя, сидя на кровати уже своей комнаты. Обвыкнуться с ней всё никак не получается. Может, дело в странной обезличенности и едва уловимой пустоте – в комнате нет окна, зато в достатке различных светильников: лампочки в потолке, диоды вдоль потолочного плинтуса, яркая лента ползёт по комоду, стоящему напротив постели; торшеры, лампы, светильники, ночники. Комната – будто пёстрое диковинное создание, играющее своими броскими яркими перьями. Но безглазое; без окна здесь ощущается омертвело. Она небольшая, эта комната – три с половиной на четыре с половиной – и в ней хватает всего необходимого: аккуратно заправленная постель, высокий шкаф для верхней одежды, комод для белья, пустой стеллаж из тонких металлических прутьев для будущих Джисоновых пожитков, письменный стол, тоже не слишком крупный, но с множеством отделений. То тут, то там разбросаны какие-то мелочи, призванные имитировать жизнь – стакан с ручками, чьи-то чистые блокноты для записи, в ящиках обнаруживается постельное бельё, несколько футболок и пар тёмных джинсов, средства личной гигиены – почему-то в столе. Кто-то не слишком старался. Но при всех этих деталях – комната ощущается пустой. В ней ничем не пахнет. Это пугает. Её словно вычистили, выскоблили настолько, чтобы от прежнего владельца не осталось ни следа. Её выскребли и расколупали до кирпичей в полу, а затем положили новый светлый паркет – на досках почти не видно ничьих отметин. Заменили всю мебель, а с некоторой даже забыли содрать наклейки от производителя. Комнату выпотрошили, выдрали ей внутренности, промыли желудок и заполнили, словно измученное чучело, новыми вещами и новым обитателем. Не осталось даже случайных царапин на стенах. Словно здесь действительно никого до Джисона не было. Это радует, с одной стороны. Не приходится думать, что кто-то спал на его подушке или писал за его столом. Когда Чан только оставил Джисона обживать новые владения, и за ним захлопнулась дверь, Джисон почувствовал себя брошенным в воду кутёнком, которого холодная река, привычная к другому зверью, не собиралась принимать так запросто. Так что да, это радует, разумеется, что всё здесь имеющееся – вплоть до сточенных по кромке кирпичей – никогда не видело другого владельца. Но и пугает. Эта чистая, сверкающая своими многочисленными лампочными глазами комната только его – но для того, чтобы она стала таковой, её прежнее тело пришлось передрать по мышцам и суставам, вырвать ей сердце и освежевать. И её бесцветный, отсутствующий запах – одна из самых жутких вещей, с которыми Джисон когда-либо сталкивался. Он по-своему жаждет быстрее запятнать и запачкать эти стены, чтобы они пропитались его присутствием и перестали казаться такими стерильно-опустошёнными. Как дворняги торопятся наследить лапами и шерстью на новом месте. Джисон – дворняга, повидавшая многие приюты; но никогда прежде в своей жизни он не оказывался в таком безжизненном месте. Портрет мёртвого Честера самоуверенно глядит на него с прикрепленного на дверь плаката. Отличная компания – почивший солист и перепотрошённая каморка. Если бы не нежнейшее покрывало, ластящееся к нему добрым домашним зверёнышем, Джисон точно тронулся бы умом. Учитывая, что он сидит тут почти три часа, не находя в себе сил пошевелиться – звучит весьма правдоподобно. И пора бы переламывать кости этому чудовищу на новый лад, решает Джисон. Ему нечем обжить помещение, но он может хотя бы его искалечить, передвинув всё на новые места и от чего-нибудь избавившись. Хотя бы от плаката чёртового. Вот уж кому здесь точно не место, так это лишним покойникам. Плакат отходит легко – он держится на куске двустороннего скотча и честном слове. Джисон аккуратно снимает его с двери и складывает по линиям сгиба; на фронтальной части остаётся левое ухо Честера и кусок его глаза. С этой драгоценностью в руке Джисон открывает дверь в коридор и глупо замирает в проёме. Коридор встречает его глухой тишиной. Не угрожающей, не пугающей – просто глухой. В жилом то ли никого нет, то ли все попрятались по комнатам; но отсутствие звуков напоминает Джисону о чём-то в духе компьютерных хоррор-игр. Вот-вот откуда-то с лестницы должна выскочить какая-то чёрная длинноволосая тварь и вцепиться Джисону в глотку своими паучьими мокрыми пальцами. А у Джисона, на минуточку, ещё кадык не до конца зажил. И ребро ноет. В общем, он не жаждет встречаться с длинноволосыми тварями. Где-то внизу, наверное, работает Чан; Чан точно не длинноволосая тварь. С волосами он пролетает сразу по обоим пунктам – они у него и не длинные, и не чёрные. А пальцы – не паучьи и не мокрые. Остальное вполне можно обсудить. А может, Чан вообще куда-то уехал. По работе. Он ведь попросил Джисона подождать в жилом – так что, наверное, действительно куда-то смотался. Может, с Минхо. Может, Минхо остался и сидит внизу в одиночестве. Или с Хёнджином. Или с Феликсом. Или с обоими. Ёбаная карусель пёстрых лиц. Джисон не жаждет спускаться вниз, словно лагерник в третью смену, боящийся насмешливых взглядов старожилов. Джисон не жаждет спускаться вниз, но Чан просил его всего лишь подождать в жилом. И хотя Чановы просьбы больше напоминают непререкаемые приказы, даже если озвучены в свойственной ему до определённой степени мягкой манере, нарушать их Джисон не рвётся. По крайней мере, не прямо в Гнезде. И уж точно не в комнате, где когда-то умер кто-то, кто до этого был жив. Джисон не хочет стать таким кем-то. Но жилое – это целый этаж. Хоть и небольшой, но многоликий. Он таится спящим драконом и время от времени выдыхает из вулканических лёгких тяжёлый серный пар, так что дышать на этаже становится особенно трудно. От такого туманит в голове и хочется спать. Дракон не жаждет быть изученным, но Джисон знает, что, если действовать аккуратно, перебираясь от конечности к конечности, в конце концов можно обнаружить себя на чужой холке желанным гостем. Джисон знает, он уже подобное проворачивал. И теперь стоит действовать аккуратно – хладнокровного монстра нельзя резко тревожить. Первой конечностью становится комната прямо напротив. Дверь Феликса пестрит многочисленными лунками и порезами на уровне груди, словно её неоднократно и старательно исходили массивным острым лезвием. Чуть пониже – какие-то старые наклейки с рок-группами и складывающиеся буквами царапины. Повыше – пугающий стикер-смайл с глазами-крестовинами размером с ладонь. Очень дружелюбное, приветливое место. Прямо как весь Феликс. Джисон набирает побольше воздуха в грудь и стучится. Первое время ничего не происходит. За дверью не слышно шумов или возни. Никто не спешит открывать, никто не шлёт к чёрту. Джисон пока плохо знает Феликса, но поставил бы на то, что тот бы на порог его всё-таки не пустил. Но и в молчанку играть бы не стал. Феликс – птица не из заносчивых, посылает он прямо и без драматизма. Всю их первую встречу он молчал, но не потому, что что-то из себя строил, а потому, что нападать склонен только при реальной угрозе. Джисон, судя по всему, угрозой ему не представлялся. Пока. И Джисон стучится повторно – просто чтобы проверить. Вполне возможно, что Феликс всё ещё внизу. Или уже внизу. Или вообще ушёл из Гнезда – мало ли, какие у местных птенцов задачи. Феликс может быть у Хёнджина – раз уж тот часто бывает у Феликса. Или ещё у кого-нибудь, в левом крыле. Он мог просто уйти по своим делам или на прогулку. В магазин, в конце концов. Вряд ли Дети заказывают в Гнездо доставку. Феликс открывает Джисону с третьей попытки. Он ниже Джисона сантиметров на пять и, очевидно, несколько младше. Джисон приметил его удивительную молодость ещё до этого, но сомневался; теперь, с расстояния менее метра, становится очевидно, насколько нежная и мягкая у Феликса кожа – юношеская моложавость. Яркие, отдающие янтарём глаза, вспыхивающие от их света веснушки, золотистый подтон в лице и шее, словно по венам у Феликса течёт не кровь, а божественный ихор. Он несколько худощав, но, очевидно, не от недоедания; из рукавов футболки с принтом Slipknot торчат длинные жилистые руки с острыми локтями, тонкие пальцы обтянуты шёлком мягкой кожи, на которой, словно пятна акварели, разбросаны полосы старых заживающих ран и царапин. На запястьях болтаются бисерные браслеты на металлических магнитных застёжках. Феликс стоит, одной рукой придерживая дверь, а предплечьем другой – упираясь в косяк, и смотрит на Джисона снизу-вверх очень пристально. Взъерошенные светлые волосы напоминают вздыбленную шерсть. Они глядят друг на друга, и от расплавленной меди в глазах Феликса Джисон на секунду забывает, зачем пришёл. — Чего тебе? — спрашивает Феликс. Джисон встряхивается. За спиной Феликса виднеется кусок его комнаты, скрытый изгибом стены: неоновые таблички под потолком и плакат вместо обоев там, где положено быть окну. Фиолетовые и синие оттенки бьют по глазам, и от такого освещения неизбежно должна разболеться голова; Джисон примечает потушенные настольные лампы, совершенно обыкновенные, и несколько светильников, торчащих из стены по бокам от тонкого плазменного телевизора, от которого виднеется только тонкий бок. Хочется верить, что не всегда Феликс обитает в атмосфере киберпанка и чего-то в духе «Бегущего по лезвию». Феликс замечает этот взгляд и склоняет голову к другому плечу, перекрывая часть картинки; брови его выжидающе приподнимаются, острое выражение лица призывает к ответу. Джисон осекается. — Я тут принёс, — и он демонстрирует руку с зажатым в пальцах плакатом. — Чан сказал, что твоё. Феликс переводит глаза на плакат и хмурится – не узнаёт или не любит? Несколько долгих секунд соображает; Джисон было даже решает его развернуть, чтобы показать, что там изображено, но Феликс говорит раньше: — Не нравится? И поди разбери, что у этого колючего зубоскалого юноши в голове: соврёшь, что нравится, сочтёт тебя за льстеца, признаешься, что не очень – смертельно обидится. У Джисона ощущение, что тот заведомо на него повесил какой-то ярлык и только и ждёт, чтобы подтвердить свои догадки. А подтвердит он их вне зависимости от того, что скажет или сделает Джисон. — Не особо, — осторожно сознаётся Джисон. — Я больше по эмо-року. Кемы, Параморе, Фолаутбой, всё такое. У Линков мне саундтрек к трансформерам зашёл. Феликс вдруг издаёт какой-то смешок. Вытирает плечом улыбку с пухлых губ и глядит на Джисона искоса, с едва различимой насмешкой – но без злобы. В ухмылке сквозит легкомысленное «ну ты придурок». Джисон с надеждой пару раз моргает. — Кемы – не эмо рок, — отвечает Феликс, в миг возвращая себе прежнюю шипастую серьёзность. — Джерард сам говорил, что они не эмо. — А я – добросовестный гражданин, — кивает Джисон. — На слово поверишь? Феликс закатывает глаза. — Так что? — Джисон снова кивает на плакат. — Забирать будешь? Феликс с неудовольствием поджимает губы, глядит на сложенный плакат, едва хмурясь. Думает пару секунд, а затем решительно выдирает его из Джисоновых пальцев. — Ещё я тебе такое сокровище отдам. Губу закатай. Джисон остаётся с замершей в воздухе ладонью, а Феликс удаляется глубже в чрево своего неонового монстра. Дверь не закрывает. Джисон уверен – если бы диалог был окончен, Феликс бы захлопнул её перед ним моментально и даже беспокоиться бы не стал, что может вмазать весёлым крестоглазым смайликом прямо Джисону по носу. Но дверь остаётся открытой, и Джисон в лёгком смятении притормаживает. Телевизор, чей тонкий бок виден Джисону, стоит на небольшом шкафу высотой едва по пояс. Феликс выдвигает верхний ящик, аккуратно подкладывает плакат куда-то в самый низ и принимается копаться в содержимом. Молчит некоторое время, потом недовольно стреляет в сторону Джисона глазами. — Чего пялишься? Заходи внутрь. Ничего не трогай, увижу, что лапы свои куда-то тянешь – убью. И дверь закрой, дует. Как может дуть в помещении без единого окна, кроме того, что в конце коридора – большая загадка. Её решение обнаруживается весьма быстро: в Феликсовой комнате окно есть. Оно плотно зашторено толстой тяжёлой тканью, через которую почти не пробивается свет, но шторы качаются от пробирающегося через форточку ветра, так что видно их дрожание. Джисон чувствует носом свежий уличный воздух, пахнущий травой и нагретым асфальтом. Видимо, на уличную сторону выходит только одна часть коридора. Дверь закрывается легко, хотя поначалу Джисону казалось, что открывал её Феликс с усилием. Ручка щёлкает, и Джисон поворачивается лицом к комнате, осторожно притормаживая около одной из стен. Хозяин этих мест не обращает на него внимания и не даёт новых указаний. Комната у Феликса, как выясняется, лишь немногим больше Джисоновой. Но заставлена так, что свободного места остаётся значительно меньше: по краям жмутся стеллажи и полки, забитые книгами и фигурками персонажей, из ящика, находящегося в днище высокой широкой кровати, торчит край футболки. На полках над изголовьем – какая-то мелкая растительность, по горшкам рассажены панданы, кичащиеся длинными руками, одна стена исклеена постерами, а на другой чёрной краской поверх дрянной осыпающейся побелки намеренно небрежным шрифтом выведено SYSTEM OF A DOWN. На прикроватной тумбочке десяток фантиков, а стоящий рядом стеллаж пестрит бесконечными проводами, какими-то здоровыми наушниками, коробками с названиями брендов техники. На измятой постели Феликса валяются накладные JBL, из которых что-то шумно гудит, и тетрис. — Не думал, что ты такой фанат металла, — удивлённо отмечает Джисон. Феликс на него фыркает. — А ты разве не должен это всё сам угадывать? Уязвлённое эго Джисона обиженно пищит где-то в утробе. Джисон придавливает его резвым движением, потому что последнее, что стоит делать в общении с кем-то вроде Феликса – строить из себя спесивца. — Это – не должен, — спокойно отвечает Джисон. — Должен другое. Характер и модель поведения. Привычки. Архетип, если угодно. Любимые музыкальные группы – это, конечно, важно, но на работе не сказывается. Если оно, конечно, не принципиальный фактор для выстраивания отношений. Но такое бывает редко. Феликс присматривается к нему чуть внимательнее. — Ну конечно. Ты же у нас профессиональный психолог. Юнг, Фрейд и всё такое. Читаешь людей как открытую книгу, — а в голосе сквозит сдерживаемый яд. Джисон думает, что если бы что-то Феликса не держало, он бы уже давно Джисона умерщвил. Вцепился бы клыками в шею и пустил бы отраву по венам, чтобы Джисон умирал долго и мучительно. — Я не психолог. Я вор. У меня профессия такая – быстро соображать. — А другим типа не надо? — цепляется Феликс. Господи, думает Джисон. Вот ты точно от избытка мыслительной реакции не страдаешь. Но прежде, чем успевает озвучить что-нибудь в этом духе, Феликс опережает его своим: — А про меня что-нибудь сказать можешь? Нет, честное слово, они его что – в «кто хочет стать миллионером» приглашают играть? Может, каждый тогда предложит по четыре варианта, один из которых верный? Джисон не записывался цирковым шутом преступников развлекать. — Могу, — кивает он, засовывая руки в карманы джинсов. — Но не буду. — Почему? — хмурится Феликс. Джисон вздыхает. — Ты мне нос сломаешь. Решишь, что я на тебя папочку собираю. Мысленную. Дашь в морду профилактически. Феликс смотрит, сдвинув к переносице брови. Глаза его чуть расширяются. Размыкаются губы и...                   ...и он смеётся. Искренне. Хотя и с плохо скрытой издёвкой в интонациях. Отсмеивает внезапный порыв и качает головой, вплетаясь пальцами в сухую траву отросших волос. Потом глядит исподлобья, с осевшей улыбкой на губах, но даже от такого проявления симпатии Джисон не чувствует себя в его компании спокойнее. — И правда, — соглашается Феликс. — Что ж. Вероятно, ты действительно небесполезен. Господи, какая честь. А можно оценку в дневник? И расписаться. — А ты? — с острой ноткой кидает в ответ Джисон и тут же прикусывает себе язык. Взгляд Феликса моментально меняется. Джисон не ошибся – Феликс такой же быстрый, как и нож для метания. Он такой же острый. Оказывается прямо возле тебя так скоро, что не успеваешь увидеть, когда начал двигаться. Феликс возникает у самого Джисонового лица, нос к носу, глядит в глаза пристально, холодно, с металлическим блеском. Лезвие холодит кожу на Джисоновой шее. — Хочешь проверить? Низкий голос у Феликса – это конечно что-то. И ведь он даже не старается – Джисон слышит наверняка. Щёлкают какие-то рубильники, и вспыльчивый пацан обращается наторелым убийцей, серьёзным и профессиональным. Джисон чует его притихший ритм сердца, ощущает замершее дыхание, какое бывает у львиц перед прыжком на охоте. Феликс серьёзен до мурашек, а серьёзный Феликс – это жутко. Джисон глядит в его пустые, заледеневшие глаза, и действительно боится. Феликс не убьёт его. По крайней мере, не сейчас; не пока Чан ждёт какого-то результата от своей авантюры. Но Феликс даёт знать, и вполне серьёзно, на что он способен. Не только способен – готов. Феликс – сложнее и глубже, чем решил поначалу Джисон. Он – раздробленная, располовиненная игрушка, каждая из частей которой стремится сожрать вторую и только тем и держится, что время от времени притихает за ненадобностью. Феликса что-то разломало, этого вымуштрованного юношу с ножами вместо побрякушек, и он расколол себя надвое, чтобы уберечь хотя бы кусками. И каждый из кусков – максимизированная крайность, выведенное в абсолют качество. Феликс – подросток: импульсивный, горячий, немного злобный от нехватки доверия; в чем-то неопытный. Феликс – убийца: натренированный, искусный, вышколенный до идеала; он не по годам огранён, безжалостен в своём профессионализме и непередаваемо опасен. Он меняет лики, как меняет тетрис на кинжалы, и с безделушками в руках столь же по-юному безобиден, сколь погибелен с лезвиями. До этого Джисон думал, что Чан – тот, чья рука не дрогнет, когда потребуется убить. Но в сравнении с Феликсом, Чан – колеблющийся юнец. Чан орудует пистолетом, предпочитая разбираться с жертвой быстро и издалека. Он отсекает свою совесть от своего тела. Феликс – жесткосердечный палач. Он убивает собственными прикосновениями, твёрдо и решительно. Принимает грех на душу вполне искренне. Для того, чтобы отнимать жизнь руками, нужна особенная хладнокровность. Феликс всегда взрезает глотки своих жертв лично. — Нет, — отвечает Джисон. — Я знаю, что небесполезен. Не лукавит. И голос не дрожит. А выражение лица – серьёзное. И дело даже не в том, что Джисону так принципиально хочется рассказать правду; просто ровно так же, как перед Феликсом-подростком нельзя исходиться на подхалимство, чтобы не навлечь на себя его презрение, так и Феликсу-убийце стоит проявлять только то уважение, которое искренно и правдиво. Янтарные глаза чуть смягчаются. Феликс, похоже, принимает негласное извинение. Лезвие отнимается от Джисоновой шеи, Феликс отходит на пару шагов, и Джисон нервно прижимает пальцы к горлу, принимаясь потирать раздразненное место. На коже всё ещё чувствуется щекотка холодного металла. Феликс убирает нож куда-то в один из своих бесконечных карманов на широких штанах и возвращается обратно к шкафу с раскрытым ящиком. — Спасибо, что не убил, — слегка нервно шутит Джисон парой секунд позже, но шутка получается таковой в несколько меньшей степени, чем планировалось. Феликс косится в его сторону и хмыкает. — Обращайся, — иронизирует он. Джисон наблюдает, с какой мрачной невозмутимостью тот перебирает внутренности ящика; в неоновых отсветах играет веснушчатая кожа и сверкают, словно драгоценные камни, браслеты на запястьях. — Я смотрю, у тебя ко мне прямо какая-то особенная нежность. Феликс закатывает глаза. — Не люблю новеньких, — коротко отрезает он. Джисон цепляется за эту мысль, как рыба, насаживающаяся на леску. — Почему? Что-то личное? — и тут бы не передавить, но Джисону мерещится нечто важное, закопанное между этих слов; а впрочем, может, он просто сошёл с ума и теперь видит смыслы там, где их нет. — Ты ведь не последним присоединился. Феликс щетинится и моментально распрямляется. Взгляд делается вострым. Он выставляет шипы, словно испуганный тем, насколько близко к нему подбирается Джисон. Джисон от него космически далёк. Но Феликс этого не знает и, Джисон пользуется. Возможно, всё это одна большая ошибка. — С чего ты взял? Джисон пожимает плечами. — Иначе бы ты ко мне так не относился. Новенькие обычно только и ждут, чтобы избавиться от своего статуса и передать его кому-то другому. И к избавителю испытывают специфическую благодарность. Не похоже, чтобы у вас тут было принято травить новичков, так что вряд ли с ярлыком передаётся ещё и необходимость терпеть унижения, скорее наоборот. В таких компаниях тот, кто до этого был новичком, обычно всячески преемника... обхаживает. Упивается новым положением старшего. Феликс молчит. Смотрит. Прямо, пристально, не моргая. Джисону всё мерещится блик от очередного лезвия, готового вот-вот выскочить из одного из его бесчисленных карманов. — Сынмин у нас присоединился последним, — наконец, произносит он. — Но не жди, что он будет с тобой носиться. — Почему? — удивляется Джисон; имя Сынмина возникает в разговорах уже не первый раз. — Он у нас со странностями. Он... умный. Феликсу как будто слегка некомфортно от этих слов, и видно, что он имеет в виду что-то несколько иное, но... Но Джисон не сдерживает добродушного смешка, потому что звучит это, конечно, страшно нелепо. — О, — с улыбкой кивает он. — Ну тогда конечно. И Феликс снова впивается в него янтарным взглядом, безошибочно угадывая оттенок иронии в голосе. Поджимает пухлые губы, по-кошачьи щурит глаза. Ещё не взрослый матёрый кот, но уже острозубый котёнок, обтачивающий свои когти о чужие освежёванные кости. Джисон не стремится его дразнить – слишком тонкая грань между двумя Феликсовыми половинами – и примирительно улыбается, демонстрируя, что не имел в виду ничего предосудительного. — Извини. Просто прозвучало забавно. Это я просто придуриваюсь – защитная реакция такая. А вот здесь – врёт. Потому что защитная реакция у Джисона – адаптация. И именно её он использует. А врёт потому, что Феликсу стоит дать знать: Джисон для него не опасен. Защищающийся по умолчанию причиняет меньше вреда, пока ему есть, что терять. Джисону есть. Феликс это знает. И пусть он лучше думает, что Джисон его боится (потому что Джисон, в принципе да; просто несколько иначе), чем осознает, что с ним ведут игру ещё более сложную, чем шахматы, в которых он неизменно проигрывает Хёнджину. И Феликс покупается. Слава богу, что он не Чан, чующий ложь за версту – тот бы свернул Джисону шею ещё на подходе. Но с Чаном Джисон и не решился бы соврать; с Феликсом – другое дело. Феликс покупается и тушит в себе прежнюю злость. Удивительный юнец, конечно: в нём всё человеческое настолько же неподдельно и порывисто, насколько профессиональное – хладнокровно и безжалостно. Джисон почти в восторге от поразительной натуры. Драгоценный камень в его коллекцию причудливых встреч. Феликс поджимает уголок губ, с хмуростью в бровях размышляет. Это длится секунд семь или десять – Джисон терпеливо ждёт, не дразнит диковатого уличного зверёныша – а затем Феликс снова ныряет в ящик и достаёт из его бесконечных глубин другой, сложенный вдвое плакат. Протягивает Джисону. Джисон удивлённо глядит на треугольный логотип 30 Seconds to Mars на его верху. — Вот этот повесь, я всё равно их больше не слушаю. Комната у тебя паршивая, посмотреть всё равно не на что, пусть хоть они болтаются. Только не смей испортить – я тебе шею сверну. Вот такое вот примирение. Кто бы мог подумать. Джисон принимает плакат из рук, прекрасно понимая, что это не конец – только самое начало. Феликс к нему принюхался, пригляделся и, возможно, больше не считает его такой уж большой проблемой. Но и за своего не принял; впрочем, было бы странно ожидать иного. В момент, когда их пальцы обхватывают плакат с обоих краёв, напряжение в комнате ломается стуком в дверь. От неожиданности Джисон чуть было не подскакивает. Феликс глядит на него со смехом в глазах. Голос с другой стороны закрытой двери звучит знакомо. — Ликс, ты здесь? Там тебя Чан спрашивает, — створка толкается внутрь, и тёмная Хёнджинова макушка возникает в проёме. — И ты случайно не видел... О, Джисон. Вот ты где. Да, вот его. Они оба – Джисон и Феликс – оборачиваются к Хёнджину. Тот глядит с мягкой твёрдостью, и выбивающиеся из-за ушей длинные чёрные пряди налезают ему на глаза. Настоящий эльф, думает Джисон. Ему не хватает только заострённых ушей и лука за плечами – всё остальное у него уже имеется. — Мы тут парой слов перекинулись, — холодно поясняет Феликс и отпускает край плаката. — Что-то срочное? Хёнджин втекает в помещение и прикрывает за собой дверь; ему, похоже, не надо об этом напоминать, он знает и сам. И в комнату он вошёл, хоть и постучавшись, но без приглашения. Шестерёнки в Джисоновой голове принимаются вертеться. — Чан просит съездить, проверить одно место, — Хёнджин заправляет волосы автоматическим движением, выражение его лица плавно приобретает знакомую серьёзность. — Это через пару кварталов. Я уже собрался. Феликс хмурится – в этот раз не раздражённо. — Опять они..? Хёнджин поджимает губы, сцепляет на груди руки, сжимая пальцами собственные локти; и такая поза отдавала бы неуверенностью, если бы не расслабленность в острых плечах и врождённая Хёнджинова изящность. — Возможно; Чан точно не знает. В любом случае, бери всё необходимое. Минхо нас отвезёт – он уже пошёл готовить машину, выдвигаться будем минут через двадцать. А ты, — Хёнджин поворачивается к Джисону. — Спускайся вниз. Чан с Сынмином уже ждут. Чан с Сынмином уже ждут. Что-то странно лопается в груди. Ладно, предположим даже, Джисон уже наелся сказок об этом таинственном Сынмине, который лечит трупы. Предположим, он сто раз морально настроился на эту встречу. Предположим, в конце концов, что он даже сам её в некотором роде ждал – как ждут не приуроченный ни к чему сюрприз, природа которого остаётся загадочна до последнего момента, а вероятность, что сюрприз этот – ведро краски на голову, чтобы жизнь мёдом не казалась, и было, что вспомнить – далеко не нулевая. Но такие сюрпризы всё равно дразнят интерес и влекут. Встреча с этим Сынмином тоже по-своему влекла. Пока оставалась теоретической. Практическая, неизбежная встреча с Сынмином – это вещь, к которой Джисон оказывается готов несколько в меньшей степени. Например – совершенно. И чем больше металлических ступенек, звенящих от каждого удара тяжёлой подошвы, остаётся позади, тем сильнее Джисон это ощущает. Пальцы сжимают холодный поручень, а кажется – что собственное горло. И даже дышать становится тяжелее. Наверное, это можно сравнить с тем, когда «мама оставляет на кассе одного и уходит». Джисон не знает, это не его случай; у него не было мамы с семи, а на кассе он никогда не волновался – таскать жвачку с прилавка нужно было с уверенным лицом. Тут, конечно, не касса, не жвачка и – надо же, какое совпадение – не мама. Главное – всё делать со спокойным лицом. Так что Джисон просто следует заветам, которые спасали его шкуру до сих пор. Делать всё нужно – с уверенным лицом. И эта привычка так плотно въелась Джисону под кожу, что хотя в груди у него нелепо колотится, взгляд остаётся невозмутимым. Почти дружелюбным. Немного простоватым. Дураков – любят. Сынмин с Чаном стоят на первом этаже жилого. На Чане всё те же шмотки, а усталость – новая, свежая, сегодняшняя. Растрёпанные волосы – он наверняка выходил на улицу – и лёгкая краснота в щеках. Взгляд – серьёзный. Джисон к этому за последние несколько дней привык – Чан по натуре не самое беспечное создание – но его всё ещё пробивает дрожью, когда Чан серьёзный настолько. Рядом с ним другая фигура – высокая, длинная, плавная в очертаниях. Аккуратно подстриженные тёмно-каштановые волосы слегка скрывают уши, лишь немного задевают прямые брови. Профиль – мягкий, текучий; нежная дуга носа и округлый лоб. Руки скрещены на груди, осанка столь ровная, словно вместо позвоночника там закреплён металлический шест. Предплечья, узкие плечи, спина – всё прячется под плотной светло-серой тканью выпущенной из ремня брюк рубашки с удлинёнными полами. В её нагрудном кармане виднеется шариковая ручка с щёлкающим колпачком. Брюки – выглажены, кожа ботинок – начищена. Молодой человек, лишь немногим старше самого Джисона, поворачивается к нему лицом, и его карие немигающие глаза налипают на Джисона бесцветным нечитаемым взглядом. — О, Джисон, — замечает его Чан, когда тот подходит к этой парочке ближе. — Наконец-то. Познакомься: это Сынмин – он наш врач. Сынмин – это Джисон, будущий переговорщик. Ты про него знаешь. Сынмин, не отрываясь, глядит на Джисона, хотя должен бы – на Чана, пока тот говорит. Чана это, впрочем, волнует не сильно. И это тем жутче, что Чан на Сынмина смотрит спокойно, без родительской внимательности, время от времени проскальзывающей в его взгляде даже тогда, когда он разговаривает с Минхо. Джисона пробивает ужасающей догадкой, от которой холодит где-то глубоко в животе. Чан воспринимает Сынмина как равного себе. Сынмин сверкает стёклами очков, сползающих на самый кончик носа, и протягивает Джисону руку. — Приятно познакомиться, Джисон. Бесцветный взгляд, бесцветный голос, интонации настолько пустые, что Джисону становится не по себе – начинает слегка кружиться голова. Сынмин смотрит пристально, но при этом – без интереса. Джисона пробивает второй пугающей мыслью. Чужое уважение для Сынмина не имеет абсолютно никакого значения. Это страшно и загадочно – Джисон понятия не имеет, как Чан может контролировать кого-то такого. В первую очередь, конечно, страшно. Он протягивает руку в ответ и пожимает ледяную Сынминову ладонь. — Взаимно. Затем ловит на себе аккуратный взгляд Чана – тот присматривается и приценивается к тому, как проходит это диковинное знакомство. Остаётся, кажется, удовлетворён – напряжённые плечи опускаются. — Сынмин, — произносит Чан, и Сынмин поворачивается лицом к нему с поразительным спокойствием во взгляде. — Осмотришь Джисона? Мы его вроде подлатали, но будет не лишним. Сынмин чуть устало вздыхает и поправляет очки на кончике носа фалангой указательного пальца. — Вы бы мне его ещё через неделю привезли – чтобы если что, всё точно успело срастись неправильно. Чан ничего не отвечает, только извиняющеся хмыкает. Сынмин оценивающим взглядом пробегается по Джисону. — Ну пойдём, Джисон, — говорит он, и у Джисона что-то странно сжимается в желудке. — Проверим, все ли кости у тебя целы. Он улыбается, этот Сынмин, самым уголком губ. Доброжелательно, без фальши. Джисон бы предпочёл, чтобы он не. Сынмину не хочется показывать свои кости. Сынмину не хочется показывать свою душу. Джисон понимает, почему Сынмин предпочитает работать с трупами. Они не умеют говорить «нет».