Отверженные

Монетка звенит о бетонный пол, отбивает свои медные бока. Крутится, крутится, жужжит, словно крохотный шмель – у-у-у-у-у. Принимается вращаться и гудит, как гудят тяжёлые маятники. Грубая подошва прихлопывает её к земле. — Чан будет недоволен. — Чан был бы недоволен, если бы мы сдохли. А так – ничего страшного. Феликс утирает кнопку веснушчатого носа тыльной стороной ладони – следы подсыхающей крови, тёмно-бордовой и густой, как кисель, остаются над верхней губой и около щеки. У него испачканы все руки, а кончики волос слиплись, словно сцепленные резинкой. Пахнет от него кисло-металлически. Хёнджин пинает тело носком ботинка. — И всё-таки... Он просил просто проверить. А мы устроили резню. Феликс оборачивается. Хёнджин обожает и одновременно боится этого его взгляда – твёрдого, спокойного, расчётливого. Очень холодного. — Резню устроил я, если тебя беспокоят формальности, — Феликс прокручивает в пальцах ручку мачете, и нож длиной в предплечье описывает круг в воздухе. — А если тебя интересуют факты... Их было семеро, нас двое. Четверо по углам, один сзади у выхода, двое напротив за столом. Столешница на уровне восьмидесяти сантиметров, ножки – около двадцати или двадцати пяти. Объёмное место для хранения и скорее всего, — он подходит к массивному деревянному столу и выдвигает верхний ящик. — Ну да, разумеется. Два травмата, один газовый револьвер и пневматика, четыре штуки. Тут ещё... ого, ручные гранаты. Не думаю, что они бы пустили их в ход прямо здесь, но тем не менее. Учитывая, что нас не просили сдать оружие – они были уверены, что мы не представляем угрозы. Площадь двадцать квадратов, третий этаж, одно окно без пожарной лестницы – уйти нам некуда. Смотри, вон там и вон там, — Феликс указывает кончиком лезвия на два соседних потолочных угла. — Камеры. У каждой есть детектор, но лампочки не горят, значит – выключены. Провода не тронуты, скорее всего, выключали их временно. Пол бетонный, а комната обставлена недёшево. Видишь нитка какая-то валяется? Это шерсть, они убрали ковёр. От шерсти тяжело отмывается кровь. Хёнджин закидывает в рот пластинку жвачки из нагрудного кармана жилетки и разламывает зубами. — Думаешь, засада? Феликс вытирает мачете о рукав кофты и прячет в рюкзак за своей спиной – оттуда торчит художественный тубус, и Феликс закручивает крышку. На бедре на карабине болтается складной наваха. Его ручка тоже испачкана кровью. — Либо так, либо они предполагали наше убийство как один из вероятных сценариев. Хёнджин морщится: — Ненавижу, когда нас пытаются убить. Феликс хмыкает, впрочем, без особого энтузиазма. Принимается доставать оставшиеся лезвия из раскиданных тел. Под каждым из них – грязная размазанная лужа, воняющая и липкая, выглядящая совершенно неприглядно. Феликс склоняется над одним из лиц и на мгновение замирает – нож разорвал половину глотки, из разодранного горла разошедшимися в стороны нитками торчат мышцы, виднеется раздробленная трахея и разрезанный пищевод, норовящая вывалиться щитовидная железа кажется из-за подъязычной мышцы. Феликс обычно крайне аккуратен, но между переусердствовать и недобить он выберет первое – опыт показывает, что от трупа всегда меньше проблем. Вид замаринованного в собственной крови мяса давно уже не вызывает у него отвращения или тошноты, это в прошлом – только лёгкую брезгливость и огромную усталость; ещё один грех на и без того измазанную в нём душу. Верит ли Феликс в Бога? Он и сам не уверен. — Чан согласится с моим решением, — говорит Феликс трупу, обращаясь к Хёнджину; мёртвые глаза отвратительно распахнуты и выкачены. — Чан всегда соглашается с твоими решениями. По крайней мере, когда они касаются заданий. Уголок Феликсовых губ снова тянется вверх. Это негласная, но всеми принятая с одобрения Чана привилегия – среди Детей Феликс, пожалуй, варится в этом дерьме дольше всех, кроме, возможно, Чана; и то только потому, что Чан старше. Впрочем, даже эти цифры относительны – когда Феликса начали муштровать, Чан ещё не настолько вымазался в чужой крови. — А ты? — Феликс оборачивается и сцарапывает с кончика носа засохшую корку. — Ты согласен? Хёнджин поправляет пристроенную на бедре кобуру и заправляет за уши пряди выбившихся волос. Феликс смотрит пристально, не улыбаясь и не моргая – всё ещё его рабочее состояние. Он мнимо расслаблен, но поза такая, что из неё в любой момент можно рвануть в сторону на дикой скорости. Дыхание тихое, чтобы не мешало наблюдать. Хёнджин вздыхает и подходит ближе. — Сделай лицо попроще, — говорит он. — Ты когда так на меня смотришь, мне начинает казаться, что ты сейчас и меня заодно прирежешь. Феликс хмурится. — Не увиливай от вопроса. — Я не увиливаю, — Хёнджин щёлкает Феликса по кончику носа, сбивая кровь и спесь; тот от неожиданности хмурится и втягивает голову в плечи. — Просто ты правда жуткий, когда на работе. Мне это нравится, но на меня пожалуйста так не смотри. Я не твоя работа. — Пока мы здесь не закончили – ты часть моей работы. — Не та её часть, — убеждённо отвечает Хёнджин. — И мы здесь, считай... — он обводит помещение взглядом. — Закончили. Со всеми. — Надо с телами разобраться. — Оставим здесь. Символически. Пусть знают. — Чану это не понравится, — хмурится Феликс. — Это моя реплика, — цокает языком Хёнджин. — Но я не думаю, что Чан будет против. Его самого всё это уже бесит. Феликс глядит с некоторым скептицизмом. — Почерк у нас слишком... запоминающийся. — Сразу видна рука мастера, — хмыкает Хёнджин. Он кладёт ладонь на напряжённое плечо Феликса – под плотно прилегающей к коже тканью кофты перекатываются напряжённые мышцы. Феликс жилист и несколько сухощав, но силы ему не занимать – иначе не смог бы резать мясо вместе с мышцами и сухожилиями. — Пойдём. Здесь нам больше делать нечего. Чем раньше уберёмся – тем лучше. Феликс убирает пальцами светлую чёлку с лица, и пряди окрашиваются в мутный серовато-багровый оттенок. Монетка откатывается в лужу крови. *** Тонкие это были пальцы. Не такие длинные, как у Минхо, и не столь сильно на них выделялись округлые суставы – но они были худыми, заостренными к концам, с узкими подушечками и аккуратными, почти женственными миндалевидными ногтями. Когда Сынмин натягивал на них резиновые перчатки, что-то в животе у Джисона странно сжалось. Сынмин приводил себя в порядок от силы минут десять – за это время Джисон успел трижды поверить в бога и трижды же засомневаться в своём здравомыслии. Это и не стыдно даже – ситуация располагает. Джисон сидит на больничной койке в их местном лазарете, оставленный наедине с Сынмином, кажущимся, по крайней мере на первый взгляд, охотником поболтать ещё меньшим, чем Минхо. Такое обстоятельство не способствует бодрости духа. Оно способствует только сложным метафизическим рассуждениям о природе всего сущего, призванным суть только отвлечь от страшных переживаний и возникающих в голове теорий о том, как и какими способами матёрый патологоанатом способен при желании спрятать труп. Об этом думать совсем нельзя, там результаты мыслительных экспериментов ещё более неутешительные. А Джисон всё-таки оказывается прав: лазарет – небольшая коробка четыре на четыре без окон и толковой вентиляции – оборудован в одном из помещений жилого на первом этаже, под личными комнатами. Белый, как приёмная того света, неприлично чистый и убранный. Даже на ящиках, клеящихся к стенам, аккуратные таблички: «катетеры, иглы, шприцы», «перчатки, бинты», «медикаменты», «для в/в» и всякие другие, не все понятные, и даже не все буквами. Тут время от времени икающе моргает длинная потолочная лампа-прямоугольник, и шумно гудит кондиционер. Без кондиционера летом было бы совсем тяжко, Джисон благодарен ему не только за живительную прохладу, но и за дополнительные шумы, которые скрашивают в первое время неприятную липкую тишину, клеящуюся к коже. Сынмин занимается подготовкой. С того момента, как они зашли сюда, Сынмин сказал ровно три слова: «Присаживайся, я сейчас». Звучало так, словно он собирается выскочить в магазин. Джисон, видимо, был свиной рулькой. И пока Джисон ждал, что из него приготовят главное блюдо, Сынмин накинул на плечи белый медицинский халат, сделавший его похожим на заведующего врача больницы и главного маньяка в фильме про психушку одновременно, достал из картонной коробки пару резиновых перчаток, натянул на свои тонкие пальцы-ветки и принялся копаться по ящикам. Ощущение было такое, словно он готовится препарировать. Других предположений в голову Джисона не шло. Джисон никогда не был склонен надумывать себе лишнего про новых знакомцев. У него, конечно, было чувство самосохранения – оно вопило каждый раз, когда Джисон встречался с кем-то подозрительным; но эти вопли обычно не выходили за грань разумного. Разумным Джисон считал всё, что вписывалось в психологический портрет человека, начиная с первых минут общения. Но никогда Джисон не тяготел к тому, чтобы этот портрет утрировать, добавляя ему кинематографичности и жути. Это было глупо, нерационально и вообще вредило профессиональным навыкам. Сейчас, сидя на краю твёрдой высокой койки, застеленной одноразовой медицинской пелёнкой, Джисон понял – он Сынмина демонизирует. Он Сынмина демонизирует и в чём-то даже идеализирует. Не сильно, конечно, но не без этого. И это оказывается вдвойне более странным обстоятельством – потому что не понятно, с чего бы вдруг. Только оттого, что Сынмин его пугает? Ну так мало ли пугающих личностей нынче в окружении Джисона. Да каждый первый – тут впору свихнуться. Потому, что Сынмин чем-то от них всех отличается? Бога ради, одним психом больше, одним меньше – они тут все собрались с приветом. Подумаешь, большое дело. Сынмин звенит инструментами, достаёт какие-то ампулы из холодильника, стоя к Джисону спиной. Джисона пробирает очевидной истиной, от которой ничуть не легче – он, блять, боится врачей. Эта дрянь у него детская, такая же иррациональная, как нервный тик в некогда сломанной ноге. Джисон помнит все свои походы к врачам – он всегда тащился в поликлинику в одиночку, всегда его встречали раздавшиеся недовольные морды, неприятные влажные губы навыкате и толстые пальцы, сжимающие покалеченные конечности с такой силой, что кости готовились треснуть по новой. Джисон и сейчас остаётся худым, а в детстве, когда высшей радостью был стащенный после отцовской пьянки батон хлеба и палка колбасы, чтобы заесть, откусывая прямо зубами на ступеньках во дворе, он был совсем тощий. И тощий, он стоял в кабинете с дурацкими календарями на стенах, с какими-то информационными плакатами поверх дешёвых оранжевых обоев, со стянутой футболкой и один на один с бликующими очками дежурной врачихи вместо глаз. Его щупали, трогали где придётся, его заставляли приседать, дышать в трубку, ему к груди тыкали холодный кружок стетоскопа. Лет с десяти Джисон хорошо выучил – кости срастутся, а мерзкое ощущение жёстких влажных пальцев на предплечье ещё долго будет сниться в кошмарных снах. Джисон избегал врачей. Причём избегал так старательно, что к двадцати забыл, какое тревожное ощущение возникает у него, когда он остаётся наедине с белым халатом. Сынмин откупоривает какой-то бутылёк, а Джисон чувствует скребущий по спине холод. — Рёбра как себя чувствуют? — спрашивает Сынмин, не оборачиваясь. Джисон втягивает голову в плечи от неудовольствия. — Нормально. Ноют ещё немного иногда, но уже меньше. Терпимо. Сынмин кивает. — Минхо должен был колоть тебе обезбол. Помогло? Точно, вспоминает Джисон, на второй или третий день. — Это был обезбол? Я думал, это от тошноты. — Тошнило тебя из-за сотрясения, — отвечает Сынмин и, зажав указательным пальцем с куском ваты вскрытое бутылочное горлышко, встряхивает. — Проходит обычно за день или два, главное не скакать слишком активно. Кости твои меня больше интересуют, учитывая, что информацию я получал через вторые руки. Футболку снимай. Ну вот. Прямо как в детстве. Даже очки похожие. Джисон с неохотой стягивает футболку – загривок тут же покрывается мурашками – и складывает её на койке возле себя. Пальцы норовят уцепиться за ткань, и Джисон, как в детстве, мнёт край торчащего рукава. Тело у него уже не такое худое и костлявое, а синяков – если только не больше. Это, конечно, исключительное совпадение, но Джисону оно не нравится – слишком уж похоже на те детские воспоминания. А вот Сынмин, вопреки Джисоновым ожиданиям, врачей из поликлиники напоминает не так уж сильно. Он и тоньше, и опрятнее. Белый халат не обтягивает его, как воздушный шарик, полы свободно свисают, под ними виднеется серая рубашка. Дужки очков не раздаются в стороны, норовя лопнуть на толстом лице, и мостик не оставляет вмятин на переносице. Это, впрочем, не помогает, когда Джисон на секунду перестаёт дышать при Сынминовом приближении. Сынмин коротким жестом призывает поднять руки и принимается прощупывать рёбра с правого бока. — Врачей боишься? — спрашивает он, не отрываясь от занятия. Джисон косится на него с настороженностью, и слава богу, что Сынмин не видит этого взгляда. — Боюсь, — честно признаётся он. Сынмин кивает. — Понятно. Вот, в общем-то, и всё. Не похоже, чтобы это обстоятельство что-то для Сынмина меняло. Сынмин оказывается очень профессиональным врачом – не то чтобы Джисон сомневался – и совершенно другим, нежели те, которых Джисон встречал раньше. Это не сильно помогает расслабиться – пока пальцы Сынмина (те самые, тонкие и в перчатках) прощупывают рёбра, грудину, проминают живот и давят на ключицы, Джисон чувствует себя лабораторной мышкой в руках учёного, который знает намного больше, совершенно не стремится этим знанием делиться и вообще замысливает что-то недоброе. Сынмин время от времени спрашивает: — Здесь болит? И Джисон неизменно мотает головой; не то от страха, не то потому, что Сынминово присутствие действительно замораживает в нём какие-то нервные окончания. Сынмин действует спокойно, очень толково и с какой-то поразительной выверенной увлечённостью – совсем не похоже на то, с чем прежде сталкивался Джисон. Лицо у Сынмина почти ничего не выражает, но взгляд кажется вовсе не таким холодным, как мерещилось поначалу Джисону: внимательные карие глаза – тёмный шоколад, разлитый по формам – исследуют сантиметры кожи, плавно перемещаясь вслед за пальцами от точки к точке. В конце концов, Сынмин просит Джисона лечь на спину, чему Джисон оказывается рад ещё в меньшей степени. — В последние дни болевого синдрома не было? — Сынмин прощупывает грудную клетку, а Джисон не знает, куда деть глаза – то ли смотреть в потолок, то ли следить за Сынмином, который подсознательно вызывает у него доверия меньше, чем Феликс, когда тот приставил к глотке нож. Но с Феликсом хотя бы всё было понятно. — А болевой синдром чем-то отличается от просто боли? — уточняет Джисон, опуская взгляд; очки, сползшие на самый кончик короткого Сынминова носа, мигающе поблёскивают в отблеске лампы. У Сынмина расслабленное лицо и странно-мягкие руки. С трупами он работает с такой же нежностью? — При болевом синдроме боль появляется в разных частях тела, — поясняет Сынмин. — Не обязательно там, где тебя били. Это реакция на нарушение работы различных систем организма. Например, если тебе отбили что-то важное мимоходом, и начинают сбоить внутренние органы. Очень обнадёживающая информация, думает Джисон. Вслух отвечает: — Да вроде нет. И Сынмин молча кивает. — У меня кадык болел. Ещё немного болит, — произносит вдруг Джисон; почему-то кажется, что ему влетит от кого-нибудь – от Чана, например – если он что-то от Сынмина скроет. — Мне эти мудаки горло отбили. Но уже вроде легче. Сынмин отвлекается от Джисонова живота, его пальцы ложатся на шею, подхватывают под линией челюсти и принимаются легонько поворачивать голову из стороны в сторону. — Это Минхо мне передавал. Когда вертишь головой, острая боль есть? Режущая или колющая? — Да вроде нет, — отвечает Джисон. — А вы с Минхо хорошо общаетесь? Последняя фраза вылетает как-то сама собой, Джисон не успевает придержать язык за зубами. Кажется, что Сынмин его сейчас за такие вопросы прикончит – дёрнет за основание черепа и свернёт шею. И дело с концом. Но Сынмин только чуть неопределённо поджимает нижнюю губу – раздумывает. — Как посмотреть. У нас не слишком большая разница в возрасте – Минхо меня всего на год старше, конечно мне с ним попроще. Но что касается интересов... общих интересов у нас не слишком много. Сынмин разворачивает Джисонову голову в противоположную от себя сторону, так что тому приходится коситься глазами. — Я думал, у вас тут у всех один общий интерес, — тянет Джисон. Уголок губ у Сынмина слегка ползёт вверх. — Что – убийство людей? — в его голосе сквозит едва уловимая нотка иронии. — Минхо не любит убивать. У Джисона ползут вверх брови. — Это он-то? Сынмин полуслышно хмыкает. — Абсолютно. Это очевидно, на самом деле, если присмотреться. Хотя Минхо очень старается делать вид, что его всё устраивает. Впрочем, может его это действительно устраивает. Странное что-то скребётся у Джисона под желудком. Скребётся и ёрзает. Сынмин весь какой-то не такой – не такой шипастый, не такой холодный, не такой... опасный? Совсем иной. — А ты? — спрашивает Джисон. Сынмин поднимает на него взгляд – впервые и лишь на секунду. Не особенно пристальный, не слишком острый. Лёгкий шлейф интереса. — Что – я? — Ты – любишь убивать? Сынмин вздыхает. Его пальцы в холодных латексных перчатках мнут мышцу на сгибе шеи. Джисону слегка больно, но одновременно приятно – хочется морщиться и улыбаться. Он не делает ни того, ни другого. — Я врач. Ты думаешь, мне нравится? — Я думаю, ты преступный врач, — отвечает Джисон, прикрывая веки. — Ещё я думаю, ты тут по своей воле. Не уверен насчёт убивать, иначе не спрашивал бы, но в целом всё происходящее тебе вполне по вкусу. Пальцы Сынмина на мгновение замирают. Джисон от удивления приоткрывает глаза – их взгляды встречаются, хотя в стёклах очков всё ещё вспыхивает и гаснет, словно сирена чрезвычайной ситуации, отражение мигающей лампы. — Ты и правда хорош, — произносит вдруг Сынмин, и Джисону мерещится, что он имеет в виду намного больше, чем говорит. — Чан был прав. Джисон поджимает губы. — А я? Сынмин улыбается. Краешком рта, как будто не потому, что хочет, а потому, что так делают другие и так принято. Невербальный разговор. — И ты был прав. Происходящее мне вполне по вкусу. И кидает Джисону на грудь майку – кажется, разговор окончен. — Жить будешь, — как ни в чём не бывало продолжает Сынмин, отворачиваясь к ящикам и быстрыми росчерками записывая что-то в лежащую там раскрытую тетрадь в клетку. — Явных переломов у тебя нет, могут быть трещины, но если не будешь прыгать с крыш – обойдётся. Ты ведь не планируешь? Джисон не планировал. — На рентген я тебя не повезу, тебе сейчас лучше нигде документами особо не отсвечивать без особой необходимости, а особой необходимости у нас нет. Будут болеть кости – дам тебе ещё обезбола, но лучше с ним не усердствовать. Нам с тобой сейчас нужно скататься кое-куда по делам, так что если ты вдруг решишь грохнуться в обморок, я тебя откачаю. Джисон осторожно хмурится, натягивая футболку. Ткань прохладная, лижет кожу, и Джисон невольно втягивает живот. — С чего я должен грохнуться в обморок? — Разные реакции бывают, — спокойно поясняет Сынмин, копаясь в ящиках; змеевидное ощущение ползёт вверх по желудку Джисона и мнёт своими чешуйчатыми боками пищевод изнутри. — Рукав подними. Джисон ёжится – то ли от змеи, то ли от предчувствия. — Зачем? Сынмин оборачивается через плечо, и хотя на лице его не проявляется ничего особенного – одно только заботливое снисхождение, – Джисону становится не по себе. Сынмин надевает на шприц одноразовую иголку, укрытую полупрозрачным пластиковым колпаком, затем этот колпак снимает и набирает из бутылька какой-то ярко-розовой жидкости, напоминающей клубничный сок без мякоти. — Расслабься, это витаминка, — поясняет Сынмин, а Джисону хочется двинуть ему по носу, потому что вот это «витаминка» звучит один в один как в фильмах ужасов про врачей – ласково и кровожадно. Сынмин стучит по шприцу, сгоняя наверх пузырьки воздуха, выталкивает их, нажав на поршень, и разворачивается к Джисону. В другой руке у него зажат кусок пропитанной спиртом ваты и обрезок бинта. Белый халат, белая вата, белый бинт – и карие глаза, прячущиеся за стеклами очков. Будто правда преграда. Будто из-за стекла не будет видно, что и глаза на самом деле такие же белые, как и всё остальное. — Да правда витамины, — вздыхает Сынмин. — Дать тебе состав на упаковке почитать? Джисон мотает головой – всё равно ничего не будет понятно. Он как-то брался почитать состав таблеток для горла – там были буквы в таких причудливых сочетаниях, что Джисон успел на минуту перепугаться, что забыл язык; потом дошёл до «сахара» в конце строчки и выдохнул – безумен был не он, а те, кто решили давать веществам такие названия. Наверняка специально издевались – непосвящённым вход запрещён. Цена прохода – здравомыслие. Рукав всё-таки приходится закатить. Джисон чувствует себя очень нелепо и пугано – мерещится, будто он снова в детском саду, а мама оставила его на секунду в кабинете врача, чтобы сходить в регистратуру за карточкой. И пока её нет, тётя-врач задаёт какие-то вопросы, ответами на которые Джисон давится, как комками из манной каши, так что они крупинками липнут к глотке и оседают глубоко на мягком нёбе. И пока её нет, с Джисоном тут могут делать что угодно, потому что он не умеет возражать, а женщины с пористыми щеками считают, что лучше знают, что нужно Джисону. Джисону нужно домой. Но Сынмин всё ещё не врач из поликлиники и вообще, строго говоря, он не совсем врач. Он работает с трупами, причём с теми трупами, которые были умерщвлены насильно. Джисону это очень подходит. С его излишним драматизмом и склонностью к патетике – очень подходит. — По каким делам нам нужно съездить? — вспоминает Джисон, чтобы хоть чем-то отвлечься от ощущения спирта, мажущего по коже; предвосхищение инъекции всегда страшнее самой инъекции. — Чан не говорил? — удивление в голосе Сынмина тоже какое-то слегка натужное, настоящее, но будто слегка наигранное; словно он очень старается проявлять его так, как привычно другим, но самому ему такое поведение чуждо. — Забыл, наверное. Бывает. Скатаемся в одно место, надо закончить с твоими документами. — Моими документами? — Твоими новыми документами, — игла прокалывает кожу, и та лопается, словно резина воздушного шарика; Джисон морщится. — Точно, — кивает он, чувствуя, как жжётся предплечье. — Новые документы. Сынмин скользит по нему беглым взглядом, под давлением его тонких пальцев продавливается поршень. Звериное что-то мерещится Джисону в этих глазах – там есть эмоции, но они настолько иные, что трудно отличить одну от другой. — Спрашивай уже, если хочешь, — говорит Сынмин; игла покидает мясо, Сынмин прикладывает бинт к месту укола. — Держи две минуты. Джисон перехватывает бинт своими пальцами – намного более плотными и тёмными. Тушуется. Бред это всё собачий. Отчего-то Сынмин не выглядит как человек, который будет осуждать тебя за глупые вопросы. Ему это словно близкó и понятно. С другой стороны, Джисону порой кажется, что Сынмин и вовсе не выглядит, как человек. — Да я про имя хотел спросить... — В документах-то? — уточняет Сынмин, выкидывая шприц в мусорное ведро. Джисон кивает, хотя Сынмину спиной не видно. — Ну имя можешь оставить. А фамилию нужно сменить, хотя бы официально – не нужны нам лишние совпадения. Приедем, впишешься, как захочешь. А как твоя фамилия-то? Джисон отнимает от плеча бинт, глядя на крохотную красноватую точку в его центре – такую же яркую, как клубничный сок, вколотый ему Сынмином. Змея спускается вниз по пищеводу и сворачивается в желудке жгутом. Мягко хлещет там изнутри своим кожаным хвостом, о чём-то намекая. Крайне довольно устраивает глазастую голову прямо в желудочном соке. Джисон с ней согласен. — Да не важно... Сынмин стягивает медицинские перчатки и глядит на Джисона, сидящего на койке, снизу вверх. А смотрит отчего-то вровень. — А вот это правильно. *** Мотор тарахтит, как настоящий кот – шумно, с громкими вздохами, потряхивая боками. В салоне Сынминовой машины пахнет совсем не так, как в автомобиле Чана – тут слегка спёртый, пропитанный пылью воздух, он густой и плотный, и его можно пощупать руками. К стёклам клеится запах кожаной обивки. И ещё ощущается пластмасса – это греется приборная панель, истёртая, поцарапанная, одноглазая. Половина встроенного навигатора перебита по пикселям и страшно желтит. Джисон забирается на переднее сидение – отчего-то диван позади, мягкий и просторный, кажется менее привлекательным. Там сужен обзор, а глаза, глядящие через полоску зеркала заднего вида, ощущаются камерой наблюдения, чей красный мигающий взор клеится к коже, будто крохотный гарпун. Отцепить можно, но только с куском собственного мяса. Итак, Джисон забирается на переднее сидение и пристёгивается – даже быстрее, чем это делает Сынмин. Тот движется неторопливо, то ли расслабленно, то ли сонно. Джисон наблюдает, как он спокойно щёлкает ручкой водительской дверцы и со смачным призвуком захлопывает – что-то кликает в железном крыле, и, видимо, только так дверь и закрывается. — У вас тут у всех есть личные автомобили? Пока Сынмин пристёгивается, Джисон, не стесняясь, разглядывает его профиль и коробку передач. Механическую. Ну надо же. — Только у Чана, Минхо и у меня. У Феликса нет прав, Хёнджин не любит водить, Чанбину нельзя – вызовет много вопросов, с его-то официальной зарплатой. А Чонин ещё несовершеннолетний. И снова это имя – Чонин. Джисон то и дело натыкается на него, словно на назойливый камень, раз за разом застревающий в подошве. И все говорят о нём со странным шёпотком в голосе – будто о хтони какой-то – но никто не поясняет, кто этот Чонин такой. Кто этот несовершеннолетний Чонин такой... — А кто такой Чанбин? — уточняет Джисон. Он ловит себя на том, что, подобно другим, начинает избегать имени человека, которого ещё даже не знает. Поглядите только, уже ассимилируется... Сынмин заводит мотор. — Вы не знакомы? А впрочем да, ты же только сегодня... Странно, я думал, Чан тебя уже посвятил, — металлический зверь вздрагивает на резиновых ногах, будто недовольный бык, которого дёрнули за верёвку за шею, и принимается рычать пуще прежнего – демонстрирует характер. — Чанбин наш информатор. В некоторых кругах. Он работает в полиции. — Двойной агент? — восхищённо открывает рот Джисон; у него в голове мелькают кадры из фильмов про Джеймса Бонда, которые он в детстве смотрел по ящику после школы, когда отца не было дома. Сынмин кидает на него полный трогательного снисхождения взгляд. — Ты прямо в каких-то комиксах застрял. Но если будет угодно... — он пожимает плечами и крутит руль, машина выезжает с парковки, расположенной вблизи от Гнезда. — Чанбин – моя двойка, хотя до Детей мы не были знакомы. На небо наползают редкие облака – кустистые тонкорукие насекомые с дырявыми животами – и Джисон смотрит через лобовое стекло, как они безуспешно пытаются проглотить солнце. Солнце режет им спины и ноги, просвечивая насквозь. Сынмин, выждав проплешину в потоке машин, выезжает на дорогу. — Что такое двойка? Сынмин вздыхает. — Господи, Чан ведь просил тебя за документами свозить, а не семинар провести, — принимается щёлкать, словно маленькая птичка, поворотник, когда они приближаются к перекрёстку; Сынмин в своей немолодой железяке выглядит чудаковато-естественно, и руки его наслепую скочат по рычажкам, кнопкам, переключателям. — Это твой напарник. Что-то вроде. Человек, с которым вы лучше всего работаете в паре. Вы не обязательно работаете только с ним, и не обязательно только в паре; но два – это самое универсальное число для работы. Не слишком много, чтобы привлекать внимание, не слишком мало, чтобы совершить ошибку по глупости. Смысл двойки в том, чтобы между членами было достаточное рабочее взаимопонимание и возможность дополнить друг друга в слабостях. Мы с Чанбином оба работаем в органах – по крайней мере, официально – хотя я, конечно, к расследованиям имею несколько опосредованное отношение. Но мы неплохо общаемся, и наши должности позволяют нам вместе собирать информацию. Это весьма полезно, на самом деле. До меня Чанбин работал с Чаном, хотя это... несколько условно. У них слишком разные рабочие задачи в группе. Поэтому со мной у Чанбина сложилось получше. Хёнджин, должно быть, с Феликсом, догадывается Джисон, припоминая, как встретил их двоих в общем зале Гнезда, и как потом Хёнджин зашёл за Феликсом, чтобы поехать куда-то по «просьбе» Чана. — А с кем Чан сейчас? С Минхо? Сынмин чуть удивлённо приподнимает брови. — Почему ты так решил? Джисон пожимает плечами; солнце печёт ему правое плечо, пробиваясь через пыльное стекло. — Они пришли за мной вместе. И Чан постоянно тусовался у Минхо на квартире. И вообще они, похоже, часто работают вдвоём. Сынмин слегка хмыкает. Они поворачивают, и в стёклах его очков отражается солнечный блик. Облачённый в серую рубашку, слегка сереющий кожей, он почти сливается с грязно-коричневым салоном своего автомобиля; вымазанный в пепле дракон. — Они основали Детей. Так что да, они действительно частенько работают вдвоём. И уже довольно давно, — пронзительный Сынминов взгляд отскакивает от зеркала заднего вида и простреливает Джисону лоб, прямо по центру; там, между бровей, начинает жечь. — Если хочешь быть хорошим переговорщиком, не стоит верить первому впечатлению. Соображай, Джисон. Джисон чувствует себя маленькой мышкой. Песчанкой – такой длиннохвостой, черноглазой и страшно громкой, если надавить. Только отчего-то не получается издать ни звука. Наверное, дело в том, что Сынмин не давит. И это тем страннее. — Они не двойка, — вдруг понимает Джисон, напитавшийся от этого чуднóго взгляда какой-то непонятной мудрости. — Двойкам нужно быть... на равных? Как Феликсу и Хёнджину. А Минхо, он... уважает Чана. Как-то по-другому уважает. Не боится, но... не считает себя за равного? Наверное. Уголок губ Сынмина ползёт вверх, пока он перестраивается из ряда в ряд. — А может и будет от тебя прок... — полушёпотом бормочет он себе под нос, хотя Джисон слышит его довольно неплохо. — Они не двойка и не могут быть. Чан, может, и позволил бы Минхо. Вернее – он бы точно ему позволил. Но Минхо не согласится. Впрочем, это не наше с тобой дело. Не моё, не твоё. Хвост какого-то таинственного животного мерещится Джисону в этих словах и тут же исчезает. Зверь прячется в темноту так же быстро, как из неё возник. И Джисон спешит переменить тему. — Так у Чана есть двойка? Вместо Чанбина? — Это как посмотреть, — хмыкает Сынмин. — Их напарниками особо не назовёшь. Но и с другими, полагаю, у них не сложится. Симбиоз от безысходности. А впрочем, познакомишься с Чонином – сам всё поймёшь. И снова этот Чонин... — А у Минхо? — А сам как думаешь? Архитектура начинает меняться. Всё чаще дома глазеют стеклопакетами, их кирпичные туши грузно разваливаются вдоль проспекта, и они изображают, что тянутся к небу, хотя в сущности едва не припадают к земле. Их огораживают одинаково безликие лужайки и цветники, обрезанные по краям низенькими ржавыми заборами. Серый асфальт пожирает землю и растекается тут и там, забираясь в каждую щель, даже туда, где его проминают колёсами и дробят на куски. — Я – его двойка? Сынмин тормозит на светофоре. — Ты сообразительный. Слава богу, — его тонкие пальцы обхватывают руль и смотрятся на нём так же естественно, как на чьём-нибудь плече при осмотре или на прозрачном одноразовом шприце; вторая рука обхватывает ручку коробки передач. — Если сойдётесь. Так предполагается. Как здорово, думает Джисон. Как здорово. Интересно, его мнением будут интересоваться хоть по каким-то вопросам? — А если не сойдёмся? — Лучше бы вам сойтись, — просто отвечает Сынмин, и Джисон с ужасом понимает, что это не угроза – искренний совет. Почти дружеский. Лучше бы Сынмин угрожал. Машина кашляет и снова трогается с места. Они заворачивают в один из дворов. — Я не нравлюсь Минхо, — говорит Джисон. Сынмин кивает. — Я не удивлён. — И мы должны сработаться? — Джисон почти стонет. Их встряхивает на лежачем полицейском. Дальше машина принимается вилять из стороны в сторону на тихом ходу, потому что Сынмин старательно объезжает многочисленные ямы-колодцы, настолько старые, что их края уже успели обточиться и стать гладкими. — У тебя с ним сработаться больше шансов, чем у кого-нибудь другого, — говорит Сынмин, проваливаясь колесом во вмятину в асфальте. Джисон смотрит на него с недоверием. — Это ещё почему? Сынмин в фальшивой задумчивости поджимает нижнюю губу. — Да так. Предчувствие. Это ложь, разумеется, и Джисон её чует. Чует потому, что Сынмин и не пытается сделать вид, что это не так. Наоборот – он словно бы выставляет её на показ и делает настолько очевидной, что она говорит сама за себя. Не в предчувствии дело, потому что Джисон даже не может утверждать наверняка, есть ли у Сынмина чувства; во всяком случае, в общепризнанном понимании. И совершенно ясно, зачем он выбирает именно эти слова – его мыслительная конструкция настолько сложна на объяснения, что ему попросту лень. Поэтому – предчувствие. Джисон щурится на него глазами. — Сынмин, — говорит он. — Сколько тебе лет? Сынмин кидает на него короткий, чуть удивлённый взгляд. — Двадцать четыре. — А как давно ты работаешь судмедэкспертом? — Три года. Джисон выдыхает – вот оно в чём дело. — Ты закончил мед в двадцать один? Сынмин довольно улыбается – не от гордости или, вернее, не от гордости за себя. Мотор рычит тише. — Я закончил мед в двадцать, — отвечает он, не глядя на Джисона. — Ещё год я подрабатывал ассистентом. А теперь выходи, мы приехали. Они останавливаются глубоко внутри одного из жилых районов. Дома вокруг них – светло-серые кирпичные кубики, длинные и многоглазые – кажутся совсем одинаковыми, скопированными один с другого и расставленными, как в Симс 3, с одной только разницей в повороте. Джисону здесь по-своему уютно – он вырос как раз в одном из таких, хотя и в совершенно другой части столицы. Прелесть их в том, что в каком бы городе ты ни очутился, везде чувствуешь себя как-то по-домашнему, потому что отличить эти здания друг от друга совершенно невозможно. Они расплодились почкованием и теперь торчат, как грибы, различаясь только вывесками магазинов, прилепленными над дверьми первых этажей. Между домов умещаются детские площадки и куски голой земли, истыканные деревьями – тоже весьма между собой похожие. Немного не так Джисон представлял себе центр выдачи документов; а впрочем, было бы странно, поедь они сейчас куда-нибудь в МФЦ. Во всей округе – единственное малоэтажное здание. Серая коробка в два этажа из бетона и людских проклятий. Вокруг грязного козырька над входом с обеих сторон торчат два флага – такие же грязные и такие же старые. Джисон бы не удивился, если бы узнал, что по выходным ими моют окна. Они с Сынмином покидают машину и подходят ближе. — МВД? — открывает от удивления рот Джисон. — Серьёзно? Сынмин пожимает плечами. — А ты чего ждал? Главное управление по оформлению паспортов и регистрации граждан. Документы у тебя хоть и не совсем честные, но официальные. Нужно, чтобы и в базе светились. Все три штуки. — Все три штуки?! Сынмин смотрит на Джисона с лёгкой укоризной. Ещё не разочарован, но уже близок. — Не пугай меня, Джисон, а то я решу, что Чан в тебе ошибся, — говорит он, и Джисона такое предупреждение, которое даже и не угроза, ощутимо пронимает. — Разумеется у тебя будет несколько паспортов. И, разумеется, все они будут в базе. А для этого нужно, чтобы их туда внесли. Так что прекрати трещать и пошли. И заканчивай дёргаться в сторону главного входа, нам не туда. Они обходят здание и подходят к служебному выходу с обратной стороны – их встречает железная дверь, тяжёлая, ржавая, пятнистая. Ржавчина сходит с неё и осыпается кусками, как кожа линяющей змеи. А под этой кожей – ещё один слой, и под ним наверняка другой. И вся эта дверь насквозь состоит из ржавчины, яда, ржавчины, ржавчины, ржавчины... Сынмин стучится в неё, и она глухо кашляет в ответ. Несколькими минутами спустя скрипят, изнывая голосовыми связками, несмазанные петли, и дверь открывается. Из полуосвещённого коридора возникает аккуратное женское лицо. — Сынмин, — говорит лицо. — Наконец-то. Я уже боялась, что ты не приедешь. Лицо протягивает руку, и Сынмин охотно её жмёт. — Прости, задержались немного. Всё в порядке? — Лучше некуда. А это, я так понимаю, и есть наш безымянный герой? — Я Джисон, — встревает Джисон. Лицо смеётся, глаза у него делаются совсем узкими и похожими на арочки. — Это ты так думаешь. Вот внесём тебя в базу – тогда и будешь считаться Джисоном. Проходите. Лицо открывает дверь пошире, и они, все трое, прошмыгивают внутрь. Коридор глотает их прохладой первого этажа. *** Её зовут Йеджи, как оказывается. У неё лисье личико, столь же рыжие волосы и глаза немного в кучку, что делает взгляд обманчиво безобидным. Тонкокостная и длиннорукая – пока они с Сынмином идут вслед за ней по тускло освещённому первому этажу, Джисон успевает вдоволь насмотреться на узкую спину и наслушаться звонкого голоса. Она любительница поболтать, хотя в меру. При виде неё стены расступаются и то и дело путаются одна с другой, лампы принимаются гореть ярче, а пауки прячутся по углам. Джисон слушает её рассказы и писк половиц под ногами. Отделение странное, старое, Джисон раньше в таких не был, хотя он был во многих. За последние годы все государственные учреждения порядком приоделись – им на голову свалилось бюджетное финансирование, – а это словно застряло во времени, увязло в нём и приклеилось к прошлому десятилетию. Застыло, как в цементе. Старый ремонт и старые призраки – неудивительно, что именно сюда привёз его Сынмин делать палёные документы. Они заходят в один из кабинетов – пластиковая дверь, а за ней обшитые деревянными панелями стены прямиком из девяностых. И вообще кабинет словно бы провалился во время ещё глубже, чем остальное здание – протёртой кожей пахнут кресла, на рабочих столах из спрессованных опилок, покрытых изрисованными под дерево обшивками, дырки от карандашей и ручек, сверху их устилают горы бумаг, папки, сшитые спиралями, канцелярские кнопки и скрепки, разноцветные маркеры, листы с документацией, чьи-то обглодыши в контейнерах, несколько компьютеров возрастом старше Джисона, и эти компьютеры исколоты проводами старых серых мышек с крупными колёсиками, которые дрожат и клацают каждый раз, когда их проворачивают. Мнущиеся к стенам, исклеенным дешёвыми обоями, стеллажи забиты до отвала скоросшивателями и тетрадями. Там же покоится дырокол с подбитой ножкой. На полу линолеум, больше напоминающий клеёнку, а окно в пластиковой раме такое грязное, что его, видимо, не мыли даже флагами с козырька перед входом. И пахнет нагретой пылью. Йеджи разводит руки, словно привела их в самые роскошные покои Лувра. — Добро пожаловать в наш клоповник! Самое безопасное место, чтобы нарушать закон. Точно, мысленно кивает Джисон, хочешь спрятать дерево – спрячь его в лесу. — Чистенько тут у вас, — ёжится он, хотя не то чтобы ему не привыкать шляться по свалкам. Йеджи довольно кивает. — Бардак нечеловеческий, — с энтузиазмом соглашается она. — Чёрт ногу сломит, потеряетесь среди этих завалов – вас рискует никто больше не найти. Советую держаться протоптанных дорожек и не сворачивать в заваленные места, говорят, наши стены едят людей. Сейчас принесу вам стулья! Она удаляется в соседнюю комнату (Джисон ни за что не увидел бы дверь туда, если бы Йеджи не перемахнула через стопку сложенных на полу бумаг и не вытащила эту дверь, кажется, прямо из стены). Они с Сынмином проходят к одному из столов, совершенно такому же, как все прочие, и одинаково же усыпанному канцелярским мусором, стоящему у окна. Решётки на нём создают гнетущее впечатление, они грязные, покрытые толстым слоем старой серой краски и отпечатываются на столешнице широкой тенью. Джисону кажется, что если он сейчас положит руку поверх всех прочих документов и сожмёт кулак, то сможет поймать в ладонь ту другую, сделанную из тени решётку. Она будет более холодной и гладкой, от неё онемеет всё до локтя, и кожа ещё долго останется липкой и колючей. — Странное местечко, — говорит Джисон. — Не МВД, а какая-то Выручай-Комната. Только в ней нет ничего полезного. Сынмин изгибает бровь, демонстрируя своё несогласие. — В ней есть Йеджи. Это самое полезное, что в принципе может быть. А если тебя смущает бардак – только в таких условиях можно прятать подобного рода дела. Никто никогда не найдёт концов, а главное – даже пытаться не будет. Джисон понимающе кивает. — А все, кто пытался, исчезли под завалами отчётов за прошлый квартал. Йеджи возвращается меньше, чем через минуту, держа по стулу в каждой руке. Сынмин кидается ей навстречу, чтобы помочь, и Джисон с удивлением подмечает, что даже в этот момент лицо у него остаётся непонятно-спокойным. Йеджи отмахивается, говорит что-то об академии и переквалификации по физической подготовке и ставит стулья напротив стола. Стучит кулаком по макушке старого светло-серого компьютера, больше напоминающего советский ламповый телевизор, и тот, вздрогнув пухлыми боками, вдруг зажигается и принимается гудеть, как военный самолёт перед взлётом. Впрочем, Джисон бы не удивился, если бы эта машина сейчас полетела. Они с Сынмином садятся на стулья. — Заявки на оформление документов я уже создала, — начинает Йеджи, щёлкая по клавиатуре. — Формальная информация внесена, нужно вписать персональные данные. Имя, год-место рождения... пол? Джисон втягивает голову в плечи. — Мужской, — бурчит он, недовольный таким уточнением. Йеджи беззаботно пожимает плечами и клацает мышкой. — Мало ли, личико у тебя милое, отрастишь волосы – можешь работать под прикрытием. Даже в полиции так делают. Сынмин хмыкает. — Может, оформим тебе один из паспортов как женский? Джисон стреляет в него глазами. — Не знал, что у тебя есть чувство юмора. Сынмин едва заметно улыбается. — А кто сказал, что я шучу? Йеджи хихикает, но ничего не отвечает. Джисон начинает беспокоиться, как бы она действительно не вбила ему в один из документов женский пол. — Имя? — уточняет она. — Все три, пожалуйста. Сынмин смотрит на Джисона. Это странное ощущение, если уж совсем начистоту. Чем-то похоже на то, что возникало в детстве, когда ты придумывал себе кличку, которой тебя звали в компании. Но даже тогда всё это было не особо всерьёз – то ли от того, что клички эти менялись, как времена года, то ли от того, что в конечном итоге ты всегда возвращался в класс, где учитель называл твоё настоящее имя из списка в классном журнале, и от этого никуда нельзя было сбежать. Джисон был и Тощим, и Глазастым, и Белкой, и Сонькой (от Золотой Ручки, разумеется), и кем ещё только не. Но всё это были имена наносные, несерьёзные и временные. Они несли в себе значение, но не смысл. Потому что смыслом их мог наполнить только сам обладатель, а Джисон принципиально отказывался. Теперь ему предстояло выбрать себе новое имя. Самому – собственное своё имя. И вот его уже наполнить смыслами. — Джисон. Хан Джисон, — говорит он. И смотрит на Сынмина в ответ. Будто ждёт одобрения. — Я надеюсь, это не твоя настоящая фамилия? — уточняет тот. — Эта настоящая, — отвечает он. — А та прошлая – умерла. Вместе с прошлым Джисоном. Сынмин смотрит, совершенно не моргая. — Сколько патетики, — вздыхает он. — Хорошо, пусть так. Ещё два имени. Выбирай быстрее, а то выберем мы с Йеджи. Предупреждаю – тебе не понравится. — Ещё бы мне понравилось то, что выберет человек с именем «Сынмин», — будь на месте Сынмина кто-то другой, точно впаял бы Джисону затрещину; Минхо так и вовсе бы пристрелил. — Чон Тэён пусть будет. И Чхве Минхёк. Сынмин закатывает глаза. — А я-то думал, это у меня плохие варианты. Джисон дуется – он в таком виде обычно очень милый и смешной, и нравится людям; но на Сынмина это особо не действует. Это Джисону в нём импонирует. Пока Йеджи занимается заполнением цифровых бланков, Джисон колет себе пальцы металлической канцелярской скрепкой, которая прыгнула ему в руки с края стола. Она тонкая и с острым кончиком – подушечки пальцев от неё болят и покрываются маленькими точками. — А ты разве не знал моей прежней фамилии? — вдруг соображает Джисон. — Ты ведь оформлял моё свидетельство о смерти. Чан говорил. Сынмин кивает. — Знал. Мне просто было любопытно, что ты скажешь. Чёрт его разберёт, этого Сынмина, честное слово. С датой и местом рождения особых проблем не возникает. А вот с пропиской... — Я у отца на квартире прописан, — говорит Джисон. — Был. Сынмин чуть хмурится. — Не вариант. Больше связей с прошлым – больше проблем. Ещё предложения есть у тебя? Джисон неловко пожимает плечами. Он ребёнок улиц, и пропиской у него стоят дворы и переулки, в которых он расписался кровью с разбитых колен и выбитыми зубами. Сынмин вздыхает. — Вноси мой адрес, — говорит он Йеджи. — Надо было у Чана уточнить этот момент... Проебался. Джисон глядит на него почти сочувствующе. — Замотался? — Переработал, — отвечает Сынмин и стучит костлявым пальцем себе по виску. — Голова не варит. Надо просить выходной. — Чан даёт выходные? Сынмин смотрит на него, как на наивного ребёнка. — Не у Чана. Вот опять это чувство. Словно Сынмин имеет в виду намного больше, чем думает, и вечно ожидает, что окружающие это поймут, а когда они не понимают – он грустно вздыхает и машет рукой. И с Джисоном будто что-то совсем отдельное – от Джисона он как будто ожидает, вот он-то, Джисон, как раз и поймает впаянную между слов мысль; а Джисон не ловит – с непривычки или от невнимательности – и Сынмин расстраивается. А расстраиваясь, делается разочарованным. — Фото использую те, что ты мне скинул? — уточняет Йеджи у Сынмина. Джисон вскидывает на них взгляд. — Откуда у вас мои фото? Сынмин качает головой. — Мы же следили за тобой, Джисон. Ходили по пятам. У нас о тебе всё есть – номера банковских карт, дубликаты ключей, адреса, по которым ты обычно выходишь, номера телефона твоих знакомых. И, разумеется, доступ к государственным сайтам. Где хранятся твои данные и фотографии. Джисон чуть было не икает. Холодеет загривок – ему за шиворот выливают полное ведро мокрого снега. Прямо в июле. — Серьёзно?.. — хрипит он. Йеджи хохочет в голос. Сынмин глядит, как на неразумного, и поджимает губы. — Нет, — коротко отвечает он. — Заниматься нам больше нечем. Йеджи смеётся в кулак и мотает головой – её рыжие патлы тянутся по плечам и рассыпаются, как лавовый водопад. На них, словно бурлящие огненные пузыри, вспыхивают ярко-жёлтые искры волос. Жуткое зрелище. Завораживает. — Они просто взломали твою почту. Ту, которая «сексиест-квока джмайл точка ком». Тебе там копицентр присылал копии фотографий на документы, которые ты делал пару лет назад, — она подпирает щёку ладонью и прячется за кубиком монитора, который выглядит, как коробка-автомат в старых игровых центрах, только не такая яркая. — Советую ставить двойную аутентификацию. — Аутенци... цифи... тификацию. Тьфу ты! — Джисон взрывается. — Ну совесть-то надо иметь, личная же почта! Вдруг я там что-то важное храню... Сынмин сочувственно кивает. — Детские фотографии из ванной, например? Джисон сползает вниз по стулу и прячет лицо в ладонях. — Господи, вы и туда забрались... — Не переживай, — отвечает Сынмин. — Мы и не ожидали другого от почты с названием «сексиест квока». Квокка пишется с двумя к, кстати. Джисон стреляет в него глазами сквозь пальцы. — Я знаю. С двумя к уже была занята. Йеджи снова хохочет. Они проводят в кабинете ещё около получаса – Джисон всё ждёт, когда кто-нибудь зайдёт, и подсознательно дёргается на любой шум за прикрытой дверью; этого не происходит, никто не заходит. В коридоре периодически шумят, впрочем, не сильно – кто-то уходит на обеденный перерыв, кто-то с него возвращается, у кого-то он начинается в четыре, другие в это время предпочитают готовиться к отходу домой. Йеджи отбивает по клавишам и время от времени перекидывается фразами с Сынмином. В разговорах с ней он выглядит крайне расслабленным; хотя, говоря совсем честно, он и в разговорах с другими людьми до сих пор, на взгляд Джисона, проявлял не сильное беспокойство. Он встаёт, в конце концов, и отряхивает несуществующую пыль со своих тщательно выглаженных брюк. — Я отойду на пару минут. Мы тут закончили? — Почти, — улыбается Йеджи. — Я кое-что ещё внесу в базу, и через пару дней можете забирать. СНИЛС и медицинский полис тоже, они даже раньше будут готовы. Сынмин кивает, и улыбка снова даётся ему несколько неумело, он в ней будто невольно фальшивит и сам это подозревает; хотя, кто знает, может, именно так его искренняя улыбка и выглядит. Прощупывать его Джисону даётся труднее, чем прочих. — Тогда мы заберём всё уже, сразу вместе с паспортом. Я сейчас вернусь. И он уходит, а Джисон испытывает странный дискомфорт от нахождения наедине с Йеджи; она приятная, милая девушка, но она – знакомка Сынмина, и этим всё сказано. Его будто оставили с другом друга, а сам друг смотался бог знает куда, и пока друг был на месте, всё было не так плохо, и разговоры были толковые, и улыбки почти ненатужные... А друг ушёл, и вот они сидят, молча упираясь каждый в свою стену, и каждое слово кажется лишним, каждое не к месту, а тишина и молчание лезут тебе в уши и клеятся к рукам, так что страшно отряхивать от них предплечья – рискуешь измазаться. Не говоря уж о том, что друг этот – не совсем друг. — Вы давно с Сынмином знакомы? — спрашивает Джисон, просто чтобы заполнить тишину. Йеджи, мигающая огненной рыжей макушкой из-за компьютера, неоднозначно пожимает плечами. — Как сказать... Пару лет. Это много? Он был ассистентом врача в больнице, в которую я попала, когда сломала руку на работе. — Какое-то полицейское задание? — с предвосхищением уточняет Джисон. — Ага, — хмыкает Йеджи, что-то колючее слышится в её голосе. — Крутили шестерых обдолбанных наркоманов в подвале панельки. Один отбил моему напарнику сковородкой по затылку, а другой кинул в меня отвалившейся ржавой батареей. Понятия не имею, как ему хватило сил. Не думаю, что он вообще понимал, что делает. Сразу после этой быстрой подачи его вырвало какой-то дрянью прямо на пол. Весёлый был вечер. Джисон морщит лицо. — Дерьмовая у вас работёнка... — Дерьмовее некуда, — со смешком соглашается Йеджи. — А ты думаешь, я от хорошей жизни с нелегалом связалась? Все мы когда-то, в академии, мечтали стать детективами, защищать население, раскрывать опасные дела. А кого ты тут защитишь с зарплатой двадцать тыщ? Самому бы копыта не двинуть. Ещё и нормативы эти хреновы... Как я тебе раскрою пятнадцать краж в месяц, если у меня заявлений – пять штук? Из них три – спизженные кошельки, легче призрак отца Гамлета найти, чем кошельки эти ебучие. Хоть сам кради и сам себе пиши заявления. Статистика раскрываемости, чтоб ей было пусто... Джисон кивает – эта песня ему знакома. Они сами, будучи детьми, нередко откупались от мусоров на районе мелкими взятками. Те брали охотно – видать, даже такие деньги были лучше, чем их отсутствие. — А фальшивые документы оплачиваются больше? — Мой дорогой! — с восторгом прихлопывает по столу Йеджи. — Я за год столько не заработаю белой, сколько сейчас за три твоих паспорта! Ещё бы! Да и не то чтобы они такие фальшивые, по протоколу всё чисто, комар носа не подточит... Вот она, оказывается, какая, эта Йеджи: изжёванная системой, перетёртая в пыль вместе со своими принципами и надеждами. Джисон даже как будто бы всё ещё видит это в глубине карих, отливающих рыжиной глаз – прежние мечтания о красивом деле и красивом имени. Ни с тем, ни с другим не вышло – и вот она, Йеджи, с которой его познакомил Сынмин. Она всё ещё искренна и плещется своими чувствами, как красками из банок; но по-взрослому цинична и вынужденно скабрёзна. Эта вынужденность в ней осознанна, Йеджи примирилась с ней и приняла как часть себя. Вот почему Джисону с ней так неуютно. Они слишком во многом похожи. Щёлкает ручка двери. Сынмин входит, отряхивая влажные от воды руки. Нигде на его гладкой рубашке не видно следов капель. — Что, Джисон, выспросил всё, что хотел? Джисон оборачивается через плечо. — С чего ты взял, что я собирался что-то выспрашивать? — Скажешь, не собирался? — Ну положим собирался... Они с Сынмином жмут Йеджи руки, когда она привстаёт с кресла, чтобы попрощаться. Это первый раз, когда Джисон касается её кожи – ладонь у неё сухая и холодная, кожа на ней бумажная, жухлая, словно натянутая плёнка; а под этой плёнкой плещется мясной сок... Джисон быстро разрывает рукопожатие. Когда они выходят, Сынмин на секунду притормаживает в кармашке у входа. Достаёт откуда-то сигарету и тащит в рот. Зубы сжимаются на фильтре. — Ты куришь? — поднимает брови Джисон. Сынмин прикрывает зажигалку от ветра, когда щёлкает колесом, и поджигает край. Тот принимается тлеть и мигать. — Ты удивлён? — невозмутимо уточняет Сынмин, зажав сигарету во рту. Джисон пожимает плечами. — Не знаю. Почему-то не думал. Другие Дети тоже курят? — Только мы с Чаном, — отвечает Сынмин; его пальцы перехватывают тельце сигареты, он ловит её губами и с привычным наслаждением, прикрыв глаза, глотает полный вдох дыма. Затем, отняв ото рта, выдыхает серую струю в воздух. — Я судмедэксперт. У нас все курят. Хорошо, если не пьют. На это Джисону ответить нечего. — Вы с Йеджи, кажется, довольно близки, — отмечает он вслух. Сынмин косится в его сторону из-под полуприкрытых век, запрокинув вверх голову. То и дело отпивает дымных облаков из никотиновой палочки. — Ты всё-таки не всё выспросил. Джисон тушуется. — Да я просто это... — он ведёт плечами. — Не хотел лезть. — А тут захотел? — хмыкает Сынмин. И Джисон задумывается. Действительно – отчего это так? Не сказать, что Сынмин ему очень приятен – он непонятный и какой-то немного жуткий, он наводит страху на Джисона своей профессией и туману своим поведением. И сам Сынмин тоже откровенно Джисону не симпатизирует – посмеивается, назидает. Оберегать не рвётся. И всё-таки отчего-то... — Захотел. Сынмин кивает. — Мы действительно близки. Насколько это возможно и насколько слово «близки» подходит для наших взаимоотношений. Откровенно говоря, это она помогла мне связаться с Детьми. Джисон цепляется за эту фразу – «связаться с Детьми». Он хочет выспросить всё и сразу – Сынмин сам пришёл к Детям? Отчего? Был ли у него выбор? Был ли это его выбор? Но он чувствует – Сынмин не в настроении отвечать на подобные вопросы. Он и так уже сказал между строк достаточно, чтобы Джисон всё понял. Вот такой разговор на полутонах – один молчит важные вещи, а другой это молчание слушает и запоминает. — Она тебе нравится? — Кто, Йеджи? — удивляется Сынмин. — Нет, конечно. — Нет конечно? — уточняет Джисон. — Тебе не нравится Йеджи? Или тебе не нравятся девушки? — Мне не нравятся люди, — отвечает Сынмин. — Особенно живые. А если тебя так интересует вопрос моей личной жизни – я асексуален. Ни парни, ни девушки меня в этом плане не интересуют. Впрочем, если бы интересовали, у Йеджи действительно было бы несколько больше шансов. Да уж, и не сказать, чтобы Джисон был сильно далёк от правды... Сынмин докуривает сигарету. В его тонких суставчатых пальцах она выглядит особенно хорошо – длинная палочка с тлеющим кончиком, пожирающая сама себя и обращающая своё тело в пепел и дым. Пока она горит – она красива и эстетична, хотя губительна и смертельна, и уж вот в этом нет никакой эстетики. А когда огонь доберётся до бледно-жёлтого фильтра, останется одна пыль, этот фильтр размажут лицом о ближайший камень, пару раз провернут, чтобы наверняка раздавить все напоминания, и выкинут в урну. Там он и сгниёт. Сынмин затягивается в последний раз. — Пошли, — говорит он, стряхивая пепел и выкидывая окурок в ближайшую урну. — Пора нам. Джисон следует за ним к старому хрипящему автомобилю на механической коробке. *** В Гнезде под вечер всегда прохладно и пахнет остывающим железом – это рассыпаются на запах старые балки. Когда солнце заходит – оно сначала скребётся по стенам сквозь окна под потолком, оставляя светящиеся следы, а потом доползает тонкой полоской почти до самого потолка. Там рисуется узким прищуром и, выждав пару минут, исчезает. После этого загораются гирлянды. В общем Гнезда – так, как выясняет Джисон, Дети называют большое пространство при входе – неестественно тихо и безлюдно. Чан уехал по делам в город, взяв с собой двойку Хёнликсов, Сынмин не появлялся со вчерашнего дня, застряв на сменах. Что Чанбина, что Чонина Джисон так и не видел – первый, говорят, торчал на работе и собирался в скорости приехать, а второй, словно призрак, мелькал тенью, и стены Гнезда глотали его, так что Джисон единственно только слышал его шаги, да как он скрёб чем-то по стене своей комнаты, мешая спать по ночам. Минхо торчал в жилом – отсыпался после недавней вылазки с Чаном. Три дня назад они вернулись – Минхо разозлённый, как чёрт, мечущий искры, а Чан спокойный, но жутко сдержанный. С тех пор Минхо ещё несколько раз уезжал из Гнезда, а вернувшись, забивался в жилое – зализывал раны, надо полагать. Джисон видел его за эти дни два или три раза, и в каждый из них Минхо стрелял в него глазами, так что если бы взгляд был стрелой – Джисон уже походил бы на решето. В вечер, когда они вернулись с Сынмином, Чан ещё не казался таким уставшим и сжатым. Они встретились в общем – Сынмин, видимо, только Чана и дожидался, читая разложенный на коленях «Аэропорт» Артура Хейли; потому что как только Чан пришёл, Сынмин захлопнул книгу и встал. Они перекинулись парой фраз – Джисон слышал далеко не всё, он смотрел «Леденящие душу приключения Сабрины» на стоящем в общем телевизоре – и, пожав Чану руку, направился к выходу. С Джисоном даже не попрощался – чудны́м образом это казалось очень правильным, потому что если бы он попрощался, Джисону было бы не по себе. Объяснить себе это Джисон не смог, а может, просто не хотел. Следом пришлось говорить с Чаном – пересказывать всё, что было в дороге. Чан поздравил с почином – ещё не первое задание, но уже близко. Так и сказал: — Ты теперь почти что как взрослый, Джисон. Считай, поступил в подготовительный класс. Обучение в этом подготовительном классе продолжилось. Причём – буквально. Джисон представлял себе подготовку к работе не так – он думал, что его научат драться, стрелять из пистолета, рубиться на ножах, как Феликс, и всяким другим крутым и опасным штукам. Крутыми они, разумеется, были исключительно в представлении самого Джисона; впрочем, он и сам понимал, что огнестрел – это клёво только до тех пор, пока стрелять нужно в картонные фигуры. В реальной жизни Джисон не рвался. Но реальность немного не сошлась с ожиданиями. Джисона засадили за литературу – Чан выдал ему несколько здоровых стопок с записями и велел учить. Там было, видимо, вообще всё (по крайней мере, Джисон очень на это надеялся, потому что запоминать такие объёмы информации не то чтобы было его обычным досугом). Какие банды есть нынче в городе, из каких других банд они выросли и какую территорию занимают. Кто чем промышляет, кто с кем конфликтует, кто кого поддерживает. Все главные лица, все вторые главные лица, а на третьих главных лицах у Джисона уже пошла кругом голова. Из всего материала он слышал только про Портовых – группа, занявшая несколько районов на западе города, там, где был городской порт и выход к заливу; отсюда они и получили название. Джисон, слава богу, с ними не встречался, хотя встречались его школьные друзья – знакомых его знакомых пристрелили, когда те развлечения ради полезли на корабли. Тела выкинули в воду. Их нашли далеко за городом много дней спустя – разбухшие посиневшие трупы больше походили на корм для рыб. Джисон не жаждал знакомиться с Портовыми лично, и когда Минхо мимоходом кинул: «у нас с ними мирное» был этому заявлению очень рад. Времяпрепровождение, в принципе, оказалось не такое уж и плохое – по утрам Джисон спал до полудня, потом выбирался из жилого в общее, там завтракал и садился читать новые подшивки с информацией. Днём иногда ненадолго выбирался наружу; Чан запретил уходить далеко от Гнезда, а Джисон уже знал, что у мафии везде есть глаза и уши, так что запрет нарушать не рвался. Он шлялся по району, вдоль канала, облазил все ближайшие магазины и мини-маркеты, закупаясь глупостями, которыми можно было бы обставить комнату. На столе обжились комнатные растения, перекидной календарик, куча ручек с резиновыми головами животных в нелепом подстаканнике, стеллаж заполнился личным электрическим чайником и дурацким сервизом с леди-баг, на пол Джисон приобрёл пушистый светло-серый ковёр. Всё, что можно было украсть, Джисон крал: чайные пакетики, растворимый кофе, наборы канцелярских принадлежностей, столовые приборы, носки, умывальные мелочи, шампунь для волос, статуэтку с котом. Потом возвращался в Гнездо и раскладывал улов по углам. После – опять спускался в общее и там, сидя на диване перед телевизором или за главным столом (тем самым, длинным) снова и снова перечитывал информацию, которая укладывалась в голове со страшной неохотой. Иногда появлялся Сынмин – заскакивал ненадолго или на несколько часов; он бегло осматривал Джисона и сматывался обратно в город, а если нет – запирался в лазарете. Джисон возвращался к своим бумажкам. Чан на него не давил и не слишком-то торопил – но предупреждал, что может устроить проверку на знание материала. Джисон чувствовал себя почти как в школе. Единственное – его не могли отчислить. Это успокаивало. Так прошло пять дней. Оборачиваясь назад, Джисон даже признаёт, что чувствует к этим дням какое-то странное тепло. Во многом буквальное – всю неделю в столице страшно парило, температура переваливала за все приличия. Но было и метафорическое тепло – прошедшая без малого неделя отпечаталась в памяти Джисона спокойными размеренными днями, в которых одно ненапряжное дело плавно перетекло в другое. Поэтому, когда в конце недели Чан с Феликсом влетают в общее прямо с утра – утро у Джисона начинается в одиннадцать – он по инерции ещё долго полусонно моргает и мешает сахар в глубокой кружке с кофе. Вокруг него стол устилает скатерть из бумаг, которые он читал прошлым вечером и которые едва ли способен спросонья различить. Феликс выглядит взбешённым. — Суки, — шипит он. — Вот суки! В его руках мелькает ножик со складным закалённым лезвием – зубчатым и острым. Он щёлкает им, складывая и раскрывая вновь. Чан на это ничего не отвечает. — Позови Хёнджина и Минхо, — говорит он Феликсу и хлопает того по плечу. — И успокаивайся. Феликс клацает зубами, но видно, что под рукой Чана не решается огрызаться. — Я здесь, — Минхо выползает из-за двери в жилое, и вот уже от его голоса Джисон чуть было не подскакивает. Оборачивается через плечо – Минхо в свободных джинсах и простой серой футболке, явно на рабочий день не настраивался. — Что случилось? — Мы только что от Марка. В «Южном клубе» проблемы с дурью. Кто-то копает под поставщиков. Минхо засовывает руки в карманы джинсов, его тёмные узкие брови делают лицо характерно хмурым. — Срывают поставки? — Не только. Им кладут разведённое говно в партии и, кажется, кто-то подкладывает в порошки яд. У Марка уже три клиента траванулось. — Нужно проверить? — Да, — кивает Чан. — Причём сегодня же вечером. У Марка ночью очередной завоз, можно будет поймать крысу и подрезать хвост. Возьмёшь Хёнджина и Джисона, ты за главного. — Джисона? — переспрашивает Минхо и переводит на того взгляд – они встречаются глазами, и Джисону очень хочется провалиться под землю. — Пора ему уже выбираться в реальный мир, не вечно же за бумажками торчать. Да и дело мелкое, самое то для начала, пусть посмотрит. Заодно проверишь, как осваивается материал. Джисон не знает, было ли это частью Чанова плана – чтобы усвоение материала проверял за него Минхо – но Джисону не нравится. В восемнадцать, сразу после школы, он поступил в университет, из которого в скорости же и отчислился. Он продержался два семестра, за которые посетил занятия раза три или четыре. Зато кое-чему выучился на сессии, и эти знания были, на его вкус, намного ценнее того, чему учили на парах. Только два типа преподавателей действительно пугали Джисона – старые самодовольные мудаки, думающие, что студенты обязаны стелиться перед их опытом и знаниями, и молодые принципиальные педагоги. Несмотря на то, что вторые нередко были «строги, но справедливы», Джисон не знал, кого он боится больше – потому что эта справедливость обезоруживала, и если на престарелых мудаков с их тараканами Джисон мог забить хотя бы чисто психологически, то молодым ему ответить было нечего – они были жестоки, но жестокость эта была оправдана. Если бы Минхо преподавал в университете, он был бы из вторых. Причём из совершенно отдельной их породы – той, что не будет тебя отчислять, но вытащит душу вместе с кишками и всеми артериями, чтобы ты знал материал досконально, от корки и до корки. Джисону такие перспективы, если говорить совсем уж честно, были совершенно не по душе. Минхо оборачивается – его острое, бледное лицо выражает крайнюю степень неудовлетворения и такую же степень смирения. Против Чана не попрёшь. И Минхо глядит на Джисона очень пристально, чуть сузив глаза, почти не моргая. Чёрные-чёрные опалы его зрачков сверкают неприятными, тревожными искрами. Джисон почти сжимается под этим взглядом. — Ладно. Тогда пусть Хёнджин отсыпается до вечера, у него две ночные были, и поедем на моей машине. А ты, — Минхо снова оборачивается к Джисону, и тот шумно сглатывает. — Через час ждёшь меня внизу жилого. Будем собирать тебя на первую вылазку. Он улыбается: — Добро пожаловать в мафию. Джисон вздрагивает.