Кто придумал самолёт?

– Давай же, давай! Ну! Да куда? Левее, левее говорю тебе! Василий Степанович беспокойно подпрыгивал и размахивал руками так самозабвенно, словно это могло помочь непутёвому одиннадцатому «бэ» научиться хорошо играть в волейбол. Мячик летал над полем раненым пузатым воробьем и наверняка собирался совсем скоро лопнуть: грыжа на его боку взбухла, и темные швы опасно растянулись. Катя почувствовала эту злосчастную «шишку» сбитой костяшкой пальца, и, покраснев от усердия, неудачно отбила нижнюю подачу, направив многострадальный мяч прямо в сетку. В уши ударила оглушительная трель свистка, и она обречённо закинула голову, опустив плечи. – Миронова, – недовольно прошипел Димка Киселёв, меняясь с ней местами, – я тебя прибью когда-нибудь. Стыд горячими пульсирующими волнами наваливался на смущённое нутро Кати. Он был похож на пересоленный борщ, на маленький камушек под пяткой в ботинке, на забытую строчку стиха. Он был всем тем, что Катя ненавидела, но во что вляпывалась с завидным постоянством. Ей было сложно достойно принять свою ошибку, особенно когда десяток пар глаз с плохо скрываемым раздражением сверлили ее спину. Взгляд Димы же был таким тяжёлым, что Кате пришлось опустить голову, чувствуя, как шея затекает под давлением капитанского осуждения. – Я же говорила, что играю не очень хорошо, – она попыталась оправдаться, хотя догадывалась, что это бессмысленно. – Не очень хорошо – это когда пару раз пропускаешь мяч, – с досадой проговорил Киселёв и махнул рукой Никите, чтобы тот встал под сеткой, – а с твоими навыками нам придется ещё три урока отыгрываться. И это в такой день! – В какой? – с кислым лицом спросила Катя, вытирая кровь с пальца прямо о штанину. Она напряжённо прокручивала в голове все известные ей памятные даты, но никак не могла подобрать подходящую. – Что сегодня за день? – Пятница! Точно. Пятница. Прошло три дня с тех пор, как она видела Пчёлкина, гоняющего чаи с ее мамой на кухне. Три нервных и тревожных дня с момента обнаружения злосчастной сумки. Три бесконечных дня, которые ей пришлось провести один на один со своими скользкими угрюмыми мыслями, потому что Витя так и не пришел. Катя помнила, что слишком резко отбросила его предложение наведаться в гости, как только появится какая-нибудь информация, но ещё она помнила, что Пчёлкина мало заботили ее слова. Его вообще мало что заботило, и это внезапно стало единственной надеждой на то, что все было в порядке. Это же Витя Пчёлкин, что с ним могло случиться? Он сумел втереться в доверие к самой подозрительной и скептично настроенной женщине, которую Кате посчастливилось называть мамой. Он бегал от милиции и ответственности, хотя явно не был лишён стремления к благородным душевным порывам (которые всё же пришлось отметить). Он был безгранично наглым, беспечным и наверняка всегда выходил сухим из воды. Катя в него искренне верила. И так же искренне не хотела себе в этом признаваться. Она уже не боялась его так, как раньше, но смутная тревога никак не хотела покидать ее сердце. И было что-то еще. Что-то странное, неопределенное, тёплое и вязкое. Оно доходило до самого горла, колыхалось в груди густыми волнами, и... – Катя! Она заторможено моргнула и не успела среагировать на предупреждающий крик: волейбольный мяч крепким движением мазнул по лицу, и Миронова тут же накрыла рукой место удара, с трудом удержавшись на ногах. Слюна во рту вдруг стала солёной и густой – Катя случайно прокусила щеку, от испуга клацнув зубами. Визг свистка Василия Степановича смешался с монотонным гулом, в котором слышались встревоженные голоса одноклассников. Катя зажмурилась, стараясь сбросить с глаз рябую пелену, но кто-то внезапно схватил ее за плечи и принялся трясти что есть мочи. – Катя! Катька, слышишь меня? Ты как? Живая? – Лесницкая, оставь ее в покое! – прогремел голос физрука, и Катя, медленно приходя в себя, разглядела перед собой серые глаза Марины. – А вдруг у нее сотрясение? – не унималась одноклассница, продолжая сжимать Катины плечи. – Что значит «вдруг»? У нее из-за тебя все мозги через уши повылетали, тут одним сотрясением не обошлось! – Василий Степанович пробрался через толпу глазеющих ребят и, осторожно положив широкую ладонь Кате на спину, наклонился: – Голова кружится? Тошнит? Миронова глянула на учителя потерянным взглядом и, продолжая закрывать щеку рукой, едва заметно покачала головой. В затылке что-то пульсировало, отдавая в уши металлическим лязгом, а кожа под пальцами горела, но Катя чувствовала, что это не так критично, как могло бы быть. – Ну и отлично, жить будешь, – пробасил Василий Степанович и облегчённо выдохнул. – Лесницкая, отведи Катю в медпункт. – А можно я отведу? – вдруг выкрикнул Костя, отпихивая от себя зазевавшегося Пашку. – Подача всё-таки моя была. Катя прищурилась, стараясь сфокусировать взгляд на однокласснике, который даже не смотрел на нее. Если мяч кинул Костя, то нужно было радоваться, что голова вообще осталась на месте. – Нет, Андреев, тебе ещё пресс сдавать, так что кончай филонить и дуй за матом. А ты, – учитель снова повернулся к Кате, – прекращай считать ворон на уроке. Она поджала губы и кивнула, чувствуя, что даже такое слабое движение вызывает целый ряд неприятных ощущений. Марина схватила ее руку и потянула в сторону выхода из спортзала, расталкивая заинтересованных одноклассников. Они почти пробежали перед носом Димы Киселёва, но Катя немного поубавила шаг, кинув на него виноватый взгляд. – Прости, Дим. – Да ладно, – тот отмахнулся, – ты, главное, будь здорова. – Куда я денусь, – она криво улыбнулась и потащилась за Мариной на второй этаж, где располагался кабинет школьной медсестры. Лесницкая щебетала без умолку все девять ступенек, которые Катя скрупулёзно считала, лишь бы не поддерживать разговор. Вообще Марина была хорошей. Она стремительно врывалась в будничную жизнь, хваталась за любую работу, и за какое бы дело не бралась – выполняла его так хорошо, что Кате оставалось лишь восхищаться и совсем немножко завидовать. Лесницкая рисовала отличные стенгазеты, приносила больше всех макулатуры, умела готовить капустный пирог и очень, очень много разговаривала. Она знала все школьные сплетни, которые, к слову, никогда не становились орудием злорадства. Марина всего лишь была до ужаса любопытной. Свой жгучий интерес к чужой жизни они почти не скрывала, так что все быстро привыкли к тому, что по школе передвигается новостное радио с двумя тугими косичками-баранками за ушами. Катя, обычно вежливо разделяющая бремя сплетницы, теперь слушала Марину рассеянно, едва улавливая суть ее слов, царапающих слух. Щека немного опухла и пульсировала, отвлекая от мыслей, которые никак не хотели собираться в кучу, так что приходилось хмуриться и ловить их за тонкие скользкие хвосты, напоминающие крысиные. Да и сами мысли были похожи на юркие мохнатые тельца с розовыми лапами. Их хотелось задавить, да вот только они быстро перебегали из одного угла в другой, грызли извилины и проникали в самые узкие щели. Катя снова думала о Вите. И это снова обернулось проблемой, сводившей судорогой мышцы от скулы до подбородка. Вдруг она остановилась, не дойдя до кабинета медсестры пары шагов, и круто развернулась лицом к Марине, замечая, как удивлённо расширились ее глаза. – Что ты сказала? – придав своему голосу напускное спокойствие, спросила Катя. – Говорю, Костя наш в спортсмены подался, в секцию какую-то ходить начал. Я его недавно с огромной спортивной сумкой видела, но он так спешил, что я не успела спросить, где он занимается, – с запалом протараторила Лесницкая и, понизив тон, добавила: – А сегодня с физры пытался уйти, чтобы на тренировку успеть, я сама слышала, как он у Василия Степановича отпрашивался. А потом Димке говорил, что его не пустили, а ему ещё на москворецкий ехать. Странные дела какие-то, скажи? Это, конечно, было совпадением. Миронова слушала одноклассницу с жадным интересом, прокручивая в голове каждое сказанное ею слово. Внезапно прилетевший в лицо мяч и желание Андреева провести до медпункта пострадавшую показались важными звеньями в одной цепочке, которую Катя старалась выстроить у себя в голове. Она на секунду задумалась, а затем, набирая в грудь побольше воздуха, выпалила: – А где ты его видела? Марина нахмурилась. – Около котельной. Пару дней назад. А что такое? Ты что-то знаешь? «Пока нет», – подумала Катя и сжала от волнения кулаки. – На карате он ходит, – ляпнула она и обвела взглядом пустую рекреацию. – Я тоже хочу записаться. Одноклассница понятливо качнула головой и, казалось, поверила. Катя на это очень рассчитывала. Она тронула Марину за плечо, уводя ту в сторону лестницы, туда, где их могли скрыть белеющие двери с матовыми стеклами. В голове зрел совершенно безрассудный план. – Слушай, – тихо проговорила Миронова, – я могу тебя попросить об одолжении? Лесницкая, не задумываясь, кивнула. Катя в ней ни секунды не сомневалась. – Мне надо домой, – она сглотнула и бросила быстрый настороженный взгляд через плечо, – можешь принести из раздевалки мою форму и портфель? – А как же... – Марина недоуменно нахмурила брови, указывая большим пальцем в сторону кабинета медсестры. – Мне уже лучше, – в доказательство своих слов Катя ободряюще улыбнулась той стороной рта, что растягивала здоровую щеку, а затем торопливо продолжила: – но ты об этом никому не говори. – А если Василий Степанович спросит? – тугие баранки тревожно покачнулись. Катя прикинула степень заинтересованности физрука ее скромной натурой. – Скажешь ему, что мне нужен полный покой. Полчаса, не меньше, – на выдохе произнесла она, – а это возможно только в пустующем медпункте. И мне, конечно же, нужны мои вещи. – Что ты задумала? Разговор ощутимо затягивался, и нужно было срочно придумать, как сбежать с последних уроков до того, как ее хватятся. – Ничего, – соврала Катя, ощущая на лице горячие пятна стыда. – Но нужно, чтобы ты задержала Андреева после уроков. Лесницкая недоверчиво сощурилась. – Зачем? «За шкафом», – чуть было не выпалила Катя, но вовремя себя остановила. – Потом как-нибудь объясню. Ты только помоги мне, пожалуйста, Марин. Серые глаза напротив вдруг непривычно блеснули. – У вас с Костей что, общая тайна? – свистящий шепот с придыханием лег на последнее слово. Миронова чуть не взвыла от досады. Она нервно шкрябала ногтем по большому пальцу, стараясь оторвать заусенец и вместе с тем придумать подходящую байку, которую можно было скормить Марине. Но та вдруг стала серьезной. Не было шумного щебета, сморщенного носа и лукавой улыбки. Лесницкая напряжённо смотрела на Катю и явно взвешивала все «за» и «против», решая, стоит ли ей помогать. Катя ее, конечно, понимала. – Нет, – всё-таки призналась она, – тайна есть только у него. Но я собираюсь ее раскрыть. В одиночку. Ведь единственный человек, который мог ей помочь, бесследно исчез, оставив после себя грязную от бесконечного заваривания чая кружку и мыльный отпечаток в самом центре девичьей ладони. Чувствуя, что время на исходе, а уговорить одноклассницу никак не получается, она решилась на отчаянный шаг: – Я всё тебе расскажу. Каждую мельчайшую деталь, каждое событие и его место в хронологической рамке дня. Я тебя очень прошу, – из сердца в грудь полилось отчаяние, – прикрой меня. Несколько долгих секунд Марина сверлила её взглядом. Напряжённые плечи постепенно расслаблялись. – Ну хорошо, – слова вылетели из ее рта мелодичным переливом. – Но только потому что мне интересно, во что это все выльется. Катя выдохнула. Как мало нужно человеку для счастья и неоправданного риска. – К тому же, ты выглядишь совершенно сумасшедшей, как я могу тебе отказать? Миронова посмотрела на Марину так, будто видела ее впервые в жизни. – Вот спасибо, – буркнула она, скрывая усмешку. – До конца урока не больше пяти минут. – Я вернусь через три.

***

Настроение у Вити было так себе. Он жевал зубами поломанную сигарету и мял кроссовочным носком два уродливых окурка, стараясь привести мысли в порядок. Низкие облака, напоминающие разорванную вату, медленно ползли по небу и вплывали в золотеющий полуденный свет. Витя закинул голову и, прищурив правый глаз, пристально вгляделся в появившееся голубое окошко. Легче не стало. Пчёлкин вернул свой взгляд на асфальт и замер, с силой сжимая кулаки. Черная тачка, вокруг которой он наматывал круги последние пятнадцать минут, стояла между мусорными баками на заднем дворе какого-то зачуханного кабака и вместе с Витей терпеливо ждала Космоса. Тот застрял в комнате для персонала и бесконечно долго переговаривался с владельцем заведения, выполняя нудное поручение старших. Вите все эти поручения уже осточертели. Он плевался и хмурился, разбрасывал суровые взгляды по сторонам и всеми доступными способами выказывал недовольство своим вынужденным подчинением. Их брали на бессмысленные разборки, забирали огромный процент от заработанной кассы (Витя скромно считал, что его обворовывают свои же) и заставляли базарить с тупыми лопухами, на которых Пчёлкин уже не мог смотреть. Блестящие от пота широкие рожи глядели на него своими мутными поросячьими глазками даже во снах, и если бы Витя добровольно не закапывался в это дерьмо ради собственной выгоды и благополучия, он бы уже давно послал и эти рожи, и какие-нибудь другие куда подальше. Но так уж сложилось, что никого никуда он посылать не будет, а будет смиренно (насколько это вообще возможно) выполнять чужие приказания. Витя знал, что этому когда-нибудь придет конец, и приказы будет отдавать уже он. От предвкушения такого расклада где-то в желудке приятно защекотало, и Пчёлкин остро улыбнулся, представляя, как займет место «старших». Он уже было погрузился в пучину приятных мечтаний о сказочных перспективах, как вдруг его окликнул Космос, показавшийся в проеме черного хода. – Чё за приторная мина? Опять о малой думаешь? Витя закатил глаза и, заметно помрачнев, проигнорировал вопрос. Разговоры о Кате (а под «малой» подразумевалась именно она) успели набить оскомину за прошедшие дни, и как бы Пчёлкин не пытался отвертеться от назойливых друзей, от самого себя сбежать ему было еще сложнее. Засада и последующая за ней слежка оказались крайне информативными. Витя мыслил достаточно здраво, и решил, что ему ни в коем случае нельзя показываться широкому быку, что тащил за собой сумку. Тот привел его к какому-то подвалу в пятиэтажке, около которого собралась группка из нескольких человек. Все они выглядели… Крепкими, как тогда сформулировал Витя. Он также с удивлением отметил, что просторная дворовая площадка была совершенно пустой. Подобравшись ближе и спрятавшись в тени берёз, Пчёлкин прислушался к разговору бугаев. В неразборчивом перешептывании он различил не так много слов, как ему хотелось бы: «москворецкий», «молочка», «пятница» и «три». Связав полученные кусочки в незамысловатое предложение, Витя ещё раз глянул на пугающую компашку и попятился назад, думая о том, как расскажет все Кате. Катя. Он вдруг остановился и понял, что ничего не будет ей рассказывать. Его словно окатили огромным ушатом ледяной воды, и он впервые за день осознал, насколько опасной была передряга, в которой они увязли. Витя знал, что в случае чего ему удастся выпутаться даже из самой гадкой подлянки, но как он поможет выбраться девчонке, которая и школу-то не закончила? Он не хотел брать на себя ответственность за нее. Этого хватило, чтобы принять спонтанное, но все же верное решение: Витя сам уладит вопрос с сумкой, а затем героем заявится к Кате, и она, восхищённая его храбростью, тут же сама пригласит его на танцы. Тогда, в понедельник, Пчёлкин находил этот план гениальным. Сейчас же его сильно смущали некоторые пункты, которые он тогда вдохновенно насочинял. Каким это образом он разрешит проблему с сумкой? Успеет ли он до трёх добраться до рынка? И какова вероятность того, что ему удастся погеройствовать и не отхватить при этом пиздюлей? Ну и, наконец, будет ли Катя его слушать? Витя не мог ответить на свои же вопросы. На чужие он тоже отвечал неохотно. Космос каждый день доставал его расспросами о том, как продвигается поиск элитного коньяка, который совсем скоро добавится к коллекции Холмогоровых, ведь ни о каких налаженных отношениях с объектом спора не могло быть и речи, а значит, Витя всухую проигрывал. Пчёлкин реагировал на такие заявления выставленным средним пальцем и лаконичным «отвали, Кос». Когда они уселись в машину, Витя нацепил на нос авиаторы, до этого пылившиеся на приборной панели, и сухо кинул: – Чё так долго? Космос криво усмехнулся и собирался уже ответить, но Витя, скривившись, откинул голову на спинку сидения и жестом его остановил. – Давай только без твоих любимых шуток про то, что все вокруг скорострелы, кроме тебя. Честно, вот вообще не до этого. Я реально тебя спрашиваю. Холмогоров обиженно захлопнул рот и повернул ключ зажигания, пробурчав себе под нос, что ничего такого он говорить не собирался. Витя ему не поверил. – Я Ленку Елисееву видел, – вдруг сказал Космос, не отрывая взгляда от дороги. Вот те на! И молчал же, держал интригу, а потом – раз! Как будто мыльный пузырь лопнул прямо над головой. – В кабаке что ли? – Пчёлкин недоуменно посмотрел на друга. Тот кивнул. На его лице уже не было привычной ухмылки, и от этого почему-то стало тревожно. – Так это ты с ней там болтал почти час? – Витя старался звучать непринужденно, но голос выдавал накопленное напряжение. – Ага, болтал, – бесцветным голосом отозвался Космос. – Спрашивал, удобно ли ей, сидя на коленках у какого-то хмыря, ждать Саню. Витя рывком снял очки и откинул их на заднее сидение. Он выпятил нижнюю челюсть и долго смотрел перед собой, пока Космос, крепко сжимая руль, гнал по трассе. – А она чё? – Покраснела, – выплюнул Холмогоров, – и взгляд опустила. А ещё трое шакалов рядом с ней... – Ещё трое? – Пчёлкин едва не присвистнул. – Прикинь, – Кос дёрнул щекой. – Они, короче, вскочили и чуть не вышвырнули меня из зала. Суки. И Елисеева сука. Как Сане теперь рассказать – не представляю. – Пока никак, – Витя пожал плечами и серьезно посмотрел на Холмогорова. – Расскажем, когда вернётся. – Это как-то неправильно. – А правильно, если у него крыша прямо в армии поедет? Он на этой Ленке жениться собирался, ты вообще представляешь, что с ним будет, когда он узнает? – прошипел Витя и ударил кулаком по солдатику на двери. – Когда он вернётся, мы хотя бы будем рядом. Космос поджал губы и, нехотя согласившись, кивнул. Пчёлкин почесал затылок и глянул на часы. Он собирался решать проблемы по мере их поступления, и неверная Ленка пока казалась слишком далёкой и фантомной по сравнению с приближающейся стрелкой упырей. До передачи сумки оставалось почти три часа, и если добираться на тачке до рынка прямо от площади Ногина, можно было бы значительно сократить и время, и расстояние. Но у Вити были немного другие планы. – Мне надо в Чертаново. Подкинешь? – Пчёл, ты ударился? Мне тачку надо вернуть, а ты просишь забросить тебя на другой конец города? – Ну тебе сложно что ли? – возмутился Витя. – Сложно, – Космос насупился и резко крутанулся на повороте, взяв курс на юг Москвы.

***

Он ещё раз прошёлся по скрипучим доскам, настороженно осматриваясь вокруг. Заглянул в свой пустующий тайник, из которого пару минут назад вытащил патроны для ттшника, вгляделся в сырую темноту дыры, в которой они с Катей нашли сумку, но ничего нового не обнаружил. Разогнувшись, Витя вздохнул и прижал руку ко лбу, прокручивая в голове план дальнейших действий, как вдруг в паре метров от него что-то хрустнуло. Движимый непривычной осторожностью и ловкостью, он пригнулся и сиганул в кусты. Затихнув, пристально глядел на тревожно качающиеся ветки и ждал, когда незваный гость себя выдаст. За сиреневой кистью показался затылок с вихрем растрепанных коротких волос. Пчёлкин широко раскрыл глаза, угадывая под белой футболкой острые плечи, родинки на которых напоминали шоколадную крошку в пломбирном шарике. Он сглотнул тяжёлый ком и пригнулся ещё ниже. С очевидным недовольством пришлось признать, что стоявшая перед ним девчонка заставляла сердце колотиться сильнее. Витя вдруг понял, что он испугался. Катя очень неумело протаптывала себе тропинку к беседке, попутно спугивая заснувших воробьев и мух со своих насиженных мест. Она недовольно фыркала и отплевывалась от летящих в нее сухих листьев. Тонкие прядки волос настойчиво липли к мокрому от пота лбу, и Витя почувствовал, что еле дышит от накатившей на тело тяжести. Он сделал шаг назад, чувствуя, как по виску ползет капля пота. Если девчонка его сейчас увидит, он потеряет ценное время, объясняя свое поведение и обречённость их положения. А вдруг она вообще захочет пойти с ним? Нет, исключено. Нужно смываться отсюда как можно скорее. Он видел, как она, увлеченная своим желанием не нарваться на паутину, направляет все внимание на обстановку в радиусе двух шагов, и совсем не смотрит дальше своего укрытия. «Или сейчас, или никогда», – вспышкой промелькнуло в голове, и Витя, поджав губы, выпрыгнул из кустов спиной назад, а затем резко повернулся, помчавшись прочь со всех ног. Он летел сквозь заросли колючего шиповника, путался в липкой длинной траве, но и не думал о том, чтобы остановиться. Под ребрами что-то разрывалось колющей болью, а в горле было так сухо, что вдохи и выдохи сопровождались кошмарным хрипом. Витя обернулся, чтобы удостовериться, что за ним не следует какая-нибудь особо вредная школьница, и, не обнаружив за собой хвост, остановился и свесил голову, упираясь ладонями в колени. Что она вообще забыла в этой проклятой беседке? Снова захотела остаться наедине с собой? Пчёлкин мотнул головой и прикусил верхнюю губу, тщательно обдумывая причины появления Кати. Он точно что-то упускал, но никак не мог понять, что именно. Ещё раз нервно оглянувшись, Витя заставил себя сдвинуться с места и бегом направился к трамвайной остановке, которая, как он знал, была всего за парочкой поворотов. Его не покидало чувство, что за ним кто-то следит. Он напоминал себе, что это всего лишь неуместная паранойя, и на самом деле ему ничего не угрожает. В конце концов, у кого тут заряженный ттшник за поясом? У него! У Вити Пчёлкина, понятно? Он с недовольством заметил, что мысль о пистолете успокаивает слабо. На остановке собралась целая куча народу, а это значило, что трамвай должен был прибыть с минуты на минуту. Пчёлкин пристроился за низеньким мужчиной в сером пиджаке и постарался привести мысли и чувства в порядок. Ожидание медленно превращалось в обыкновенную трясучку правой ногой, подкрепленную сдиранием заусенца на большом пальце. Витя понимал, что никак не может повлиять на прибытие трамвая, а идти пешком до москворецкого рынка – почти самоубийство (к тому же крайне медленное), поэтому все, что ему оставалось – это смириться со своим положением и ждать сияющую красными боками гусеницу, что с писклявым скрипом будет нестись по рельсам. Мужчина в сером пиджаке протиснулся между двумя женщинами, и те тут же осуждающе на него зыркнули. Витя хотел было последовать за ним, но вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Он медленно повернул голову и попал под строгие серые глаза, пригвоздившие его к месту. Пчёлкин облегчённо опустил плечи. На него смотрела маленькая бледная девочка. Она хмурила едва заметные брови и крепко сжимала руку матери, пока та придирчиво изучала затылки будущих пассажиров. Вите захотелось улыбнуться, но губы почему-то вымученно скривились пластилиновой усмешкой. Он впервые ощутил что-то похожее на усталость. Пчёлкин пообещал себе подумать об этом позже, а пока, чтобы скрасить неловкость из-за своей изломанной гримасы, подмигнул девочке. Она тут же смущённо спряталась за мамину ногу. Витя остался доволен собой. Люди перед ним вдруг закопошились, и это могло значить лишь одно: долгожданный трамвай остановится в назначенном месте через пару секунд, и все начнут лезть в его узкую дверь. Вите тоже не помешало бы влезть в числе первых, но он благоразумно решил пропустить вперёд всех, кто стоял перед ним. Когда двери уже грозили закрыться, он кое-как устроился между худым пареньком и, очевидно, его отцом, который наверняка проглотил целый арбуз перед посадкой. Пчёлкин вжался спиной в серый облупленный поручень и уставился в мутное окно, за которым деревья и дома сменяли друг друга цветастыми пятнами. – Попался.