Моё чёрное солнце.

Но есть и второй — катастрофа, да та ещё, Тоже подметим, опасен хозяину Также, как всем окружающим. Скован в ошейник и цепи И он абсолютно спонтанный, полностью непредсказуем, Безумен порой, голодный и злой постоянно. И всем скалит зубы Чуть что, то срывает контроль.

      Игорь сидел на диване и постукивал пальцами по маленькому прикроватному столику, на котором со вчерашнего дня остались стоять бокалы и коробки от пиццы. Временами он бросал взгляд на Разумовского, которого оставил валяться прямо перед дверью. Открыть дверь он обещал лишь тогда, когда сможет поговорить. Игорь ещё несколько раз стукнул по двери, пока его не обдало током. После этого не пытался и смирился.       Серёжа лежал тихо, иногда подрагивал и это единственное, что показывало признаки его жизни. Лицо было укрыто чёлкой, а руки вытянуты вперёд. Игорь засмотрелся на них и сжалился. Они посинели, что говорило о том, что ещё немного и рыжая бестолочь останется без рук. Оправдываться то потом Игорю.       — Если гарантируешь мою безопасность, я уберу ремень. — сказал он присев рядом с Сергеем.       Серёжа поднял на него свой пустой взгляд. Было ощущение, что голубые глаза потемнели на несколько тонов. От этого становилось не по себе, потому что к яркости цвета его глаз всегда цеплялось внимание.       — Мне всё равно. — со вздохом произнёс Разумовский. — Я заслужил.       И он действительно считал, что заслужил. Заслужил всё, что получит позже, когда откроет Игорю двери. Но перед этим он хотел, чтобы его кто-то услышал. У него не было никого. Никого кроме Олега, но даже его он потерял. Сердце застучало сильнее, а в солнечном сплетении начал зарождаться комок тревоги. Он никогда не был близок ни с кем так, как с Олегом. Единственная его опора и поддержка. В голове начали появляться вспышки из детства.       Как они вместе сбегали из детского дома, чтобы увидеть цветение первой сирени. Как встречали рассвет, пробравшись на крышу и взломав замок гаечным ключом. Как вместе сидели в библиотеке, хотя Олег совсем не любил читать, а делал это только ради Сергея, что забывался в другом мире. Как боялись другие дети Волкова и как презирали его за дружбу с Разумовским. Как исчезал Птица с поля зрения, стоило Олегу завести разговор.       И Серёжа понимал, что сейчас единственный разумный человек, с которым ему удастся поговорить — Гром. Как бы он его не ненавидел, когда-то он его спас. И Разумовский не знал благодарить ли его за это ещё раз или отчитать. Если бы тогда его прибили толпой, то всех будущих убийств не было бы. Рыжий искренне предлагал Игорю помощь, он же не знал, что главное звено во всей истории — он сам. Преступник, убийца, псих. Принимать это было так же тяжело, как думать об этом. Он же не хотел. Хотел быть справедливым, но не хотел иметь дело с правосудием. Точнее хотел, но чтобы оно не касалось его самого.       Игорь ещё раз взглянул на парня. Кофта сползла с плеча, обнажая острые ключицы, на которых красовались шрамы разных размеров. Игорь фыркнул, осознавая, что и парня жизнь потрепала. Но как так трепать нужно, чтобы кровью людей умыться? Он потянулся к рукам Разумовского и ловким движением снял с запястья кожаный ремень. Серёжа сморщился, когда почувствовал, как руки начало обжигать от резко нахлынувшего прилива крови. Пальцами шевелить всё так же не получалось, но они подрагивали, снова ощутив жизнь.       Гром довольно ухмыльнулся, осознавая, что Серёже сейчас наверняка больно. Была бы его воля, он бы сделал ещё больнее. Больно настолько, насколько это только могло быть возможно. Чтобы Разумовский каждой частичкой своего тела ощущал кровь и слёзы жертв.       Но Серёжа и так всё ощущал.       — Тебе нужен психиатр. — сделал логичное заключение Игорь, когда заметил, что Серёжа стал улыбаться. — Добротный такой, чтобы обколол тебя всем, чем только можно.       И Игорь сам в свои слова не верил. С психиатрами ему доводилось встречаться только по работе. Он ненавидел их всей своей душой. Всем давно было известно, что подобные врачи лишь выкачивают деньги, либо ставят эксперименты на ничего непонимающих больных пациентах. Игорь сам несколько раз слышал о том, что с его рвением нужно было бы посетить мозговправа. Но никогда по собственной воле он бы туда не обратился.       Некоторым больным нужна лишь поддержка и отдых. Многие проблемы можно решить без таблеток и без введения в состояние овоща. Конечно если пациент не буйный. А Серёжа явно не выглядел буйным. По крайней мере, сейчас.       — Я согласен. — сказал Разумовский, потирая ладони наконец-то оживших рук. — Я на всё согласен.       — Что ж ты вчера таким покорным не был? — съязвил Гром, снова всматриваясь в детскую тетрадь рыжего обмудка.       Перелистнув несколько страниц с рисунками, он упёрся взглядом в последнюю страничку, стараясь разобрать детский кривой почерк. Текст был написан в столбик, и стало понятно, что это было стихотворение. Какой умный мальчик. И сеть создал, и стихи писал, и картины рисовал, и людей убивал. Талантливый человек талантлив во всём.

И каждый раз, вглядевшись в омут, Я забываю обо всём. Слова под горлом где-то тонут И я навеки обречён.

      Игорь схмурился и попытался почесать затылок, но тут же вспомнил, что у него наложен бинт. От боли бинт не спасал. Да и вообще не понятно, зачем он нужен. Поэтому Гром снял его, тут же ощутив резкую глухую боль в районе виска.

Чёрный ворон, словно тень, Дарует мне слова спасенья. И нет друзей здесь в этот день, Но есть его чудные перья.

      Игорь оторвал взгляд и посмотрел на Серёжу, который глазами прожигал тетрадь. У него их было много, все он сжёг, лишь бы не напоминало о прошлом. Но руководительница детского дома решила оставить себе несколько на память. И в этот момент он винил её за это больше всего. Простая тетрадь разжигала в груди разные воспоминания. От побоев детей, до трепетных касаний Волкова.

С ним я счастлив в этот миг, Он не терзает моё тело. Птица радостно горит, Когда есть у него дело.

      — Птица… — протянул Игорь, протирая в тетради дыру влажными пальцами. — Это кто? Олег твой что-ли? Он же Волков вроде.       Серёжа дёрнулся и прикусил губу, чтобы не завыть. Не завыть от тех воспоминаний, что рушились потолком на голову. Он вспоминал, как сидел в тёмном углу своей комнаты совершенно один. Как разговаривал сам с собой, потому что говорить было не с кем. И как появился Птица, затмевая это одиночество. Разумовский помнит, что всегда считал Птицу другом. Он оберегал его в опасные ситуации и мог дать отпор. Птица всегда знал, что говорить, чтобы тебя лишний раз не трогали. Он всегда заставлял смеяться и улыбаться, когда было грустно. С ним не было одиноко и не было так плохо. Жёлтые глаза отблёскивали где-то в углу комнаты, и Серёжа радовался его появлению. Он показывал ему свои рисунки, рассказывал стихи. Птица слушал и поддерживал. Поддерживал всё, что Разумовский рассказывал, укрывая своим чёрным крылом.       А потом появился Олег и Птица куда-то исчез.       И появлялся лишь мимолётной тенью, которую можно было уловить периферическим зрением. Всегда ощущалось, как колышется воздух от взмаха крыльев за спиной. Как светится комната жёлтым светом перед сном. И как чёрные когти скребут по горлу.       — Это… — Серёжа с трудом поднялся на ноги, от чего Гром напрягся в ожидании опасности. — Мой друг, если теперь его можно так назвать.       Игорь приложил руку к лицу, протирая несуществующий пот и закатывая глаза. Рыжий чудик смеётся?       — Я правильно понимаю, что твой друг, — Игорь открыл страничку с рисунком и выставил Серёже напоказ. — Огромный чёрный ворон?       Серёжа сглотнул, осознавая, как глупо он выглядит. Он такой взрослый, но доказывает другому взрослому то, что его друг чёрная ворона. Хотя, теперь, наверное, Птицу сложно назвать другом.       — Да… — Серёжа сделал несколько неуверенных шагов навстречу Игорю. — Он появился, когда мне было совсем одиноко.       Игорь оглядел Разумовского снизу вверх. Говорил он уверенно, но робко. Видимо рыжая мразь сама осознавала, что несёт откровенный бред. Но слушать Серёжу было ценой выхода, поэтому он молчал, стараясь не спугнуть текущую речь.       — Дети издевались надо мной, — Серёжа дрожащими пальцами расстегнул кофту и оголил худощавое тело. — тушили спички и сигареты, отрезали волосы, ножом высекали фигуры.       Игорь уронил тетрадь на пол, когда взору его открылось не просто тело, а тело похожее на разделочную доску. Маленькие и большие, явно глубокие, багровые шрамы были по всей бледной коже, начиная с нижней части живота, заканчивая ключицами. Рёбра торчали так, словно могли прорезать бумагу. Совсем худой, а жрёт один фаст-фуд       — И это всё пиздюки? — Игорь подавил в себе желание дотронуться до бледной кожи, но сделал выводы, что, скорее всего, она холодная.       На фоне голубых глаз и медных волос, практически белая кожа контрастировала и будто освещала всю комнату. Игорь вспомнил какую-то идиотскую сагу про вампиров, которую как-то смотрела жена Прокопенко по телевизору. Нельзя не отметить, что это выглядело красиво. И сейчас Разумовский как будто был одной из статуй, что неизменно стояли позади. Только ожившей статуей. Грудь быстро вздымалась от беспокойного дыхания, а глаза бегали в разные стороны. Шрамы будто не портили всю эту картину, а дополняли. В современном мире такую ужасающую картину прозвали бы искусством. Казалось, что тело Разумовского — стенд для записок. И Гром был уверен, что рыжий, как носитель, помнит каждую историю, которую злые дети увековечили на нём же. Но ему всё так же не было жалко и будь у него чуть больше проблем с психикой, он бы выписал свою собственную историю на худощавом полотне.       — Да. — Серёжа застегнул кофту и присел рядом с Игорем.       Второй нервно отсел от него на приличное расстояние и не расслаблялся. О каких бы грустных вещах он сейчас не говорил, как бы тело его не дрожало, он всё еще оставался убийцей кучи людей. И это единственное, о чём следовало знать на самом деле.

Но всё-таки, если копнуть глубоко, то можно понять Что ребенок внутри всегда был обладателем самых опасных клыков. У чёрта в механизме все имеют свою роль, Но, сорвавшись хоть однажды, можно потерять контроль.