Моё чёрное солнце.

Мы руками раздели бы весь этот город. Я сердце твоё раздавил кулаком. И мы пьём, и мы пьём, и нам никто не нужен, И твои шипы стали моим оружием.

      — Ты долго будешь молчать? — спросил Гром, когда осознал, что они сидят в полной тишине уже битый час. — Я хочу выйти отсюда и совершить правосудие, о котором ты так долго говорил.       — Я не знаю, что мне сказать. — Серёжа протёр ладони. — Просто посиди рядом.       Игорь вскинул брови от наглости. Перед ним сидит преступник. На его счету больше пяти убийств. И при этом, он диктует правила и запирает человека в собственной башне. Я принцесса, блять, что-ли?       — Я всё еще майор полиции, а не сиделка с психически больными людьми. — стараясь сохранять спокойствие произнёс Игорь. — Я понимаю, что над тобой издевались, все дела. Но такую историю тебе расскажет каждый первый подросток на улице. Заметь, не каждый осмеливается лишить жизни невинных лю…       — Невинных? –Серёжа резко обернулся, от чего расслабленное тело Игоря снова напряглось. — Убивать людей и оставаться безнаказанным, воровать деньги, засорять экологию, размножая болезни. — Серёжа складывал дрожащие пальцы, чтобы посчитать всю вину людей.       — Ладно, не таких уж невинных. — фыркнул Гром.       Он был согласен с Разумовским. До треска в мозге был согласен. Но как бы оно ни было, никто не имел права лишить жизни другого человека. Не он её дал — не ему её забирать.       Хотя Игорь сам был против устоев нынешней полиции. Он сам наблюдал, как его коллеги бездействуют, развлекаются и насмехаются. Никто из них не работал должным образом. Кроме Димы Дубина, который с детской наивностью рвался в самые сложные дела. Сердце неприятно защемило при воспоминании их последнего диалога.       — Я наблюдаю это не из башни в дорогих вещах, прошу заметить. — Игорь наклонился, чтобы смотреть Сергею прямо в глаза. — Я хожу по улицам этого ёбаного города, наблюдаю за развратом, убийствами и насилием. И все вживую, представляешь? Не в большой экран телефона, а собственными глазами. И как думаешь, больно мне?       Серёжа виновато опустил глаза в пол. Он понимает всё, о чем Игорь говорит. Понимает, как тяжело наблюдать это каждый день. Но, наверное, хорошо, что всё, что он видел, он видел через экран монитора. Иначе неизвестно, на сколько людей пало бы «правосудие Чумного Доктора».       — Я не помню ни одного убитого мною человека. — Серёжа зажмурил глаза. — Ни одного. Я как будто не присутствовал в этот момент.       Игорь закатил глаза и облокотился на спинку дивана.       — Мне похуй, честно. Ты не представляешь как мне всё равно. Если бы знал, то расплакался.       — Ты обещал меня слушать. — тихим голосом, почти шёпотом произнёс Серёжа.       Он продолжал выглядеть как нашкодивший подросток, а не как убийца нескольких людей. Его голубые глаза метались из стороны в сторону, он нервно потирал руки и вздрагивал от каждого слова, словно звук в его ушах искажался и увеличивался на несколько тонов выше. В этой кофте он выглядел так по-домашнему, словно Игорь его мама, которая отчитывает за кражу конфетки. Но Гром в мамки не заделывался.       — Понимаешь, — сказал он, протягивая руку к недопитому шампанскому. — я обещал тебя слушать, но ты ничего дельного не говоришь.       Игорь знал, что пить в таком обществе противопоказано. Но он понимал, что если сейчас не расслабится, то обязательно разобьёт морду миллиардера об стол, а затем испинает до того момента, пока изо рта не начнёт литься кровь. Игорь ненавидел его, ненавидел всей душой. Ненавидел за то, что тот ударил его бутылкой, отчего голова продолжала ныть. Ненавидел за то, что оставил у себя, а не утащил в неизвестном направлении. Ненавидел за то, что запер в этой башне. Кстати, об этом.       — Позволь совершить над тобой правосудие и увести в отделение. — параллельно наливая выдохшееся шампанское, произнёс Игорь. — Ты же этого хотел? Правосудие над теми, кто отравляет этот город.       Серёжа сглотнул, поправляя упавшую чёлку на лицо. Он понимал Игоря. Понимал, что никто не должен его слушать. Птица же не слушал никого во время убийства. И пусть всё это делал не сам Серёжа, всем было известно, что это ноша его собственного тела. Тела, умытого кровью и криками. Он знал, что не заслуживает даже слова в свой адрес. Знал бы Игорь, как его душа металась из стороны в сторону и ревела, словно зверь. Как больно ему было смотреть на свои руки. Как ничтожно было ощущать себя живым. В этот момент он резко потянулся к лежащему на столе ножу, которым вчера отрезал кусок пирога. С яблоками. Его любимый.       Игорь успел среагировать в тот момент, когда Серёжа уже тесанул себя по шее. Благо, реакция у Игоря хорошая и на сонной артерии осталась лишь неглубокая царапина. Серёжа сжался и заревел, прижимая сладкие, от оставшегося на ноже пирога, руки. Он дал волю чувствам и просто упирался себе в колени, истошно вскрикивая и вздрагивая так, словно его обдают током.       — Блять, ты что ебанутый? — Игорь держал в своей руке нож и тут же откинул его в сторону, когда осознал, что на нём останутся следы. — Ты что творишь, бестолочь?       Его грудь вздымалась, дышал он тяжело. В серых глазах читался такой испуг, что мог затмить весь город. Сердце до сих пор предательски сжималось от шока и щемило между рёбрами. На руках выступили вены, потому что он сжимал и разжимал кулаки, в попытках успокоить подступивший адреналин. Но страшно было не за Разумовского, у которого хуй знает, что в мозгах творится, а за себя и свою шкуру. Если бы эта рыжая морда сдохла здесь — вину бы повесили на Игоря.       А Серёжа всхлипывал и продолжал заходиться слезами. Как ребёнок, Господи. В голове пронеслись слова с их первой встречи. Сергей говорил, что закрывает гештальт. А что если гештальт он закрывает не только в автоматах с газировками? Гром потёр переносицу, осознавая, как он влип. По логике успокоить плачущего ребёнка можно только конфеткой. Но вот Разумовскому уже давно не пять лет.       — На, выпей. — Игорь протянул ему бокал шампанского и с явным отвращением положил руку на плечо. — Правда оно противное. Совсем как ты.       Разумовский от касания поднял голову и обомлел. Видимо давно он не ощущал подобной поддержки. И пусть в голове Игоря это была совсем не поддержка, да и человек был ему откровенно неприятен, Сергей всё равно был рад, что он не один в этой комнате. И хоть какое-то действие было обращено именно ему.       Голубые глаза сверкали слезами, щёки пылали и краснели. Дышать носом он не мог, только жадно хватал воздух ртом. Медные волосы теперь были не только грязными, но ещё и мокрыми, поэтому свисали словно сосульки. Ужасное зрелище. Наблюдать за тем, как миллиардер с кучей денег, убившей такую же по цене кучу людей, рыдает словно маленькое дитя. Если бы только твои слёзы возвращали людей к жизни. Это же не игрушки, а они не в детском садике. Нельзя просто взять и поставить в угол.       Разумовский протянул руку к бокалу, касаясь пальцами кисти Игоря. Тот одёрнул руку, как только удостоверился, что рыжая хуйня крепко держит бокал. Слишком много касаний для того, кто не заслуживает даже взгляда в свою сторону.       Сергей жадно припал губами к бокалу и иссушил до дна, только сейчас осознавая, как сильно он хотел пить. И как сильно он сейчас хочет есть. За всё это время все физические потребности будто отошли на второй план.       — Спасибо. — сказал он, теребя ножку бокала и всхлипывая.       — Спасибо скажешь докторам, которые будут тебя лечить. — фыркнул Гром, в очередной раз по-хозяйски опираясь на спинку дивана.       — В этой башне так давно никого не было кроме меня. Проходили конференции, рассказывали презентации, собирались люди с запросами. Но такое ощущение, что здесь всегда было пусто. Так много места для меня одного.       Серёжа продолжал говорить так жалостливо, что Игорь скрипел зубами от злости. Слушать его было невыносимо от осознания деятельности. Да и от осознания того, что взрослый парень, гений по мнению многих людей, ноет словно ребёнок.       — Я здесь тоже ненадолго. — сказал Игорь, допивая шампанское прямо из горла.       — Жаль. — всё, что ответил миллиардер.       Игорь снова чуть не задохнулся от наглости, но промолчал. Промолчал, потому что всё, что крутилось в голове это нецензурная брань и расчленённое тело рыжего урода. Где-то в солнечном сплетении мельком проглянула жалость, но Игорь сдавил её своим каменным сердцем. Он знал, какого быть одиноким, но изо всех сил старался об этом не думать. Прокопенко много раз говорил, что желает увидеть его хоть с кем-то. С кем-нибудь, с кем Грому будет комфортно. С тем, с кем Игорь будет счастлив. Но пока не нашлось такого человека.       Не нашлось, потому что Игорь не доверял. Не доверял людям, что предавали его. С детства он так же, как Разумовский, привык быть грушей для битья. Только у него был отец. Суровый и крепкий отец, который мог его защитить. А вот у Серёжи не было совсем никого. Только тетрадь с рисунками и стихами, да Олег, что пришёл с опозданием.       Отец Игоря умер, но его вера в собственного сына вместе с его телом в могиле не скрылась. И на этой вере держалась вся система мышления майора Грома.       А у Разумовского веры не было. Совсем никакой.       — Мне тебя жаль, — высказал свои мысли Игорь. — но не от всего сердца.       Разумовский обречённо хмыкнул, ставя бокал на прикроватный столик. Ему себя совсем не жаль. Совсем не жаль прямо сейчас пойти на крышу и спрыгнуть с огромной высоты. Но это слишком легко и несправедливо. Ради собственного правосудия ему, так или иначе, придётся когда-нибудь выйти вместе с Игорем из здания и сесть в полицейскую машину. Отсидеть в тюрьме или отлежать в психиатрической больнице. Неважно, главное, что всё будет честно. Но от этой честности ломило под рёбрами. Я не виновен. Но он-то знал, что виноват во всём.       Виноват, что его избивали, ведь он был не таким как все. Виноват, что его окунали головой в унитаз, потому что он учился лучше остальных. Виноват, что его, подаренные детским домом, вещи поджигали. Виноват, что ему отрезали его волосы, потому что он рыжий и страшный. Виноват, что он уродился таким мягкотелым и эмоциональным. И, естественно, виноват во всех смертях.       — Где мне лечь спать? — сказал Игорь, вставая с дивана. — Да лучше так, чтобы меня не убило твоей душнотой или ебанутой фантазией. С тобой я не лягу, даже не проси.       — Я уйду в другую комнату. — тихо произнёс Серёжа.

И не молись за мою грешную душу. Я живу который год уже слетевши с катушек. Моя сакура пылает — её хрен, кто потушит. Моя юность напоминает Эдем, что разрушен.