Моё чёрное солнце.

И любви от божественной к демонической, Я в плену, согласно глаз неоновых, её величества. В её божественной комедии И в ней трагически сыграть в демонической интермедии.

      Ворочаясь на диване в огромной и прохладной комнате, Гром понимал, как же всё-таки он попал. Зачем он остался здесь? Каждую секунду он пытался придумать план, который бы помог выбраться из башни и остаться живым при этом. После того как Сергей ушел в комнату, которая, оказывается, находилась за огромным висящим экраном, Гром обошёл помещение несколько раз в попытках найти свой телефон. Или хотя бы не свой телефон. У подобного компьютерного гения должно быть их несколько. Но попытки оказались тщетны.       В такой огромной, чистой и архитектурной комнате было некомфортно. Игорь не привык к подобной роскоши, и просторные стены просто давили, хотя помещение было большое. Хотелось попасть домой, до этого зайдя за любимой шаурмой. Нажраться, попить воды и лечь спать на сломанном стареньком диване. Удобный и мягкий диван Разумовского будто пружинами впивался в спину.       Спать хотелось жутко. Слабость от боли в голове была просто невыносимой, но Игорь чувствовал дикое напряжение в мышцах. Организм просто не мог расслабиться целиком, заставляя шестерёнки в голове крутиться всё усерднее. Сердце стучало быстро, ожидая опасности с абсолютно любой стороны. Не может быть такого, чтобы убийца просто так закрыл его в башне. Просто не может быть.       Просто поговорить? Какой глупый предлог. Какое идиотское оправдание.       А Серёжа, укрывшись пледом в такой же просторной комнате, так не думал.       Он держал в руках кружку с кофе, согревая околевшие конечности. Смотрел в панорамное окно, которое держало весь город на ладони. Волосы он завязал в хвост, потому что от нервов начинал клоками вырывать пряди, зажёвывая их и давясь. За окном мелькали сине-красные искры, и стало понятно, что Игоря уже ищут. Конечно такого работника будут искать, не мог же он взять и просто так пропасть. А может полиция до сих пор пытается успокоить разъярённый народ, что кричит о правосудии Чумного Доктора. Серёжу передёрнуло, и горячий напиток обжёг пальцы, скатываясь на кисти рук, а после бесшумно капая на пол. Что же я натворил?       Сердце начинало бешено стучать, а голова гудеть. Нет ни секунды покоя от этих мыслей. Хотелось выть, кричать, биться головой об стену, но Разумовский только продолжал поджимать колени к груди и громко шмыгать носом. Как я до такого докатился?       В голове всплыли воспоминания с Олегом. Он так сильно его любил. Любил, потому что с ним не было так одиноко. Не было этой сжирающей пустоты, не было угроз и толчков в спину. Ко всему хорошему свойственно привыкать, поэтому, когда Олега не стало, мозг сам стал воспроизводить его образ наяву. Но за всю эту дружбу Серёжа смог научиться любить кого-то, но так и не понял, что значит любить себя. Вся дружба с Олегом лишь восполняла пустоту и закрывала глаза на травмы, но никак их не излечивала. Сергею нужно было научиться существовать одному, одному поднимать такую большую компанию, одному учиться разговаривать с людьми. Но он не мог. Не мог и поэтому его мозг всё еще генерировал галлюцинации. Он пытался не сойти с ума в одиночестве, в итоге сошёл с ума в иллюзиях.       И так грустно отпускать эти иллюзии, так грустно понимать, что Олега больше нет. Еще тоскливее понимать, что его не было рядом уже несколько лет, а всё происходящее лишь игра разума. Разумовский отставил кружку на пол и сжал кулак настолько сильно, насколько мог. Зажмурил глаза и представлял, что сжимает руку Волкова, а тот приветливо ему улыбается. Улыбается как тогда, когда они взяли на пару конфет больше, чем им полагалось в столовой детского дома. И разжать кулак уже кажется невыносимой пыткой.       — Ты слабак. — от этих слов Сергей вздрагивает, осознавая, что всё повторяется снова.       Он оборачивается, не разжимая кулак, пытаясь заставить себя поверить, что даже в этот момент Олег держит его за руку и непременно сможет защитить.       — Ты никогда не справлялся один. У тебя всегда был я, а ты выбросил меня как бесполезную вещь.       В углу комнаты сверкают ярко-жёлтые глаза. Птица ухмыляется, расправляя огромные чёрные крылья. Разумовский прижимает кулак к губам, чтобы не закричать. Голубые глаза мечутся из стороны в сторону, становится невыносимо холодно и жарко одновременно, колени снова начинают предательски дрожать, а пальцы на ногах сжиматься от страха.       — Что тебе нужно? — произносит Серёжа так громко, насколько мог позволить прижатый ко рту кулак. — Пожалуйста, оставь меня!       Птица проходит к нему ближе, цокая когтями по ламинату. Вороны сами по себе очень большие птицы, но «друг» Сергея заполнял всю комнату своей чернотой, и от этого становилось не по себе. Весь свет погас. Город снова погрузился во тьму.       — Ты забыл меня! А я всегда старался тебе помогать! Что я получил в итоге? Ты обменял меня на этих людей! На тех людей, что смеялись над тобой. — жёлтые глаза расширяются и освещают всю комнату.       Птица принял свой настоящий облик. Облик, который Серёжа помнит еще с детства. В те моменты, когда Птица не прикрывался людьми и не копировал внешность Серёжи. Когда он просто был сначала маленьким воронёнком, а затем менял своё обличие в разные формы. Настолько разные, насколько позволяет фантазия, имея лишь чёрные краски в палитре.       — Олег никогда не смеялся надо мной! — Разумовский сжимает кулак ещё сильнее, пока костяшки не начинают хрустеть, а ногти прорезать кожу на ладони.       Больно. И сейчас даже не понятно от чего больше больно. От слов Птицы или от того, что Серёжа его бросил. Бросил того самого друга, чьи портреты рисовал каждый день. Разумовский возненавидел себя еще сильнее, осознавая, что сам же и потерял того самого «человека», который приходил к нему в комнату не смотря на погоду. Слова извинений застревают где-то в глотке. Он и Птица — убийцы и подобные слова из их уст теряют всякий смысл и надежду на искренность.       — Давай убьём того! — Птица не обращает внимание на последние слова Серёжи и взмахивает крылом в сторону двери. — Он же сдаст нас! Сдаст, и мы будем гнить где-то в тёмной комнате. Опять в тёмной комнате! Без какой-либо возможности выйти! Они снова будут издеваться, снова нападут. Ты же не хочешь этого?       Миллиардер отрицательно покачал головой. Из глаз полились слёзы, которые стали собираться на кулаке и отдаваться солью на губах. Серёжа больше не выдержит тёмных, покрытых издевательствами, комнат. Но его никто не спросит о комфорте, и будут правы. Будут правы, даже если сделают лоботомию, невзирая на правила и нормы. Лучше быть овощем, чем понимать, что твоё тело уже тонет в собственной вине. Тонет в крови, вместо кислорода чувствуется лишь запах железа, а перед глазами вместо привычного реального мира — красная пелена.       Птица хватает Сергея за горло, и он вновь перестаёт дышать. В груди тревожно вибрирует, потому что без воздуха Разумовский начинает существовать больше чем с ним. Тревога подскакивает так быстро, что в глазах начинает темнеть, и он физически начинает ощущать, как лёгкие разлагаются, падая ошмётками на сердце. В нос вдарил запах гнили, смешанной с кровью, от чего резко захотелось выблевать всё из пустого желудка. Глаза закатываются, и Серёжа начинает впадать во мрак.       — Блять, Разумовский! — Игорь появляется из неоткуда и разжимает кулак.       Сергей начинает жадно вдыхать ртом воздух и кашлять.       — Ты нахуй себя душишь, ебло ты тупое? — Гром не сдерживает словесный поток, продолжая держать рыжего за запястье, боясь отпустить.       Его серые глаза мечутся от лица Разумовского до его шеи, стараясь выловить хоть какую-нибудь подсказку.       Лёжа в кровати, майор услышал жалобный стон, а затем сдавленный крик из соседней комнаты. Нехотя он встал и добрёл до двери, открывая сразу нараспашку. Глазам предстала картина, где Сергей вжимает себя в панорамное окно сжатым на шее кулаком, дрыгает ногами и закатывает глаза, явно готовясь осуществить последний в его жизни всхлип. Игорь, недолго думая, сразу же подлетел к извивающемуся телу на помощь. Но кто бы знал, как ему не хотелось помогать.       Разумовский всё ещё пытался прийти в себя и насладиться кислородом, который, оказывается, так приятен и необходим. Кадык болел настолько сильно, что каждое глотание собственной слюны отдавалось глухой болью в районе гортани. Он вытаращил глаза на пол и расслабил руку в железной хватке Игоря. Тот в свою очередь отпустил кисть и она резко, с глухим стуком, упала на пол.       Игорь сел в позу лотоса, пытаясь уловить взгляд Сергея. Он не знал, что говорить. Сердце бешено колотилось где-то в районе горла и его хотелось сглотнуть обратно в грудь. Игорь никогда не работал с суицидниками. Не помнится даже, чтобы он видел их наяву. Он видел свежие тела, видел замёрзшие в морге тела, видел тела, которые погружали в могилу. Но никогда не видел тело, что убивает себя само.       — Серёжа… — Игорь протянул это имя, и ему самому стало противно от того, как испугано оно звучит. — Что происходит?       На самом деле ему не было интересно, что здесь происходит. Ему хотелось уйти отсюда, засадить Разумовского в тюрьму и успокоить свою душу, зная, что за ним следят врачи, а не он сам. Но в солнечном сплетении жалость начала проглядывать ещё больше, наблюдая за происходящим уже не одним глазком, а двумя. Так хорошо играть невозможно даже актёрам в фильме. И по испуганным глазам рыжего уёбка так и не скажешь, что он играет. Он вжимается в окно, не думая о том, что то может лопнуть под его весом. Его тело дрожит как осиновый листочек на ветру, а бледная кожа будто излучает холод. Серёжа молчит. Он снова забыл, что значит уметь разговаривать.       Игорь склоняет голову и тяжело вздыхает, молясь всем богам, чтобы это прекратилось. Тишину, нарушаемую только рваным дыханием Серёжи, разрезает истерический плач. Рыжий закрывает лицо руками и кричит. Снова кричит, сжимая и потягивая волосы. Резинка с хвостика падает на пол и катится прямо к ногам Игоря. А Игорь, который даже не успел испугаться, поднимает её и надевает на своё запястье.       — Успокойся. — всё, что может вымолвить Игорь, смотря на эту картину. — У меня сейчас уши лопнут.       Серёжа заходится ещё одним криком и падает боком на пол, утыкаясь носом в сложенные ноги Игоря. Выпрямляет колени, стараясь как можно больше прикоснуться телом к майору. Ему так одиноко, так страшно и так больно. И в глубине чёрной души он рад, что Игорь сейчас здесь. Раз уж ты ведёшь себя как ребёнок, то пусть будет так.       Гром закатывает глаза и его передёргивает от нахлынувшего отвращения. Но вместо того, чтобы уйти или высказать пару колких фраз, он дотрагивается до скулы Серёжи. Нежно проводит вниз по щеке и подушечки начинает покалывать от холода, что веет от бледной кожи. Игорь заправляет несколько медных прядей за ухо и осознаёт, что Разумовский больше не кричит. Он тихонько всхлипывает, продолжая вжиматься Игорю в ноги. Как собака, как ребёнок, как просто одинокий человек. Его голубые глаза блестят, а в слезах отражаются огни этого вновь ожившего города.       Игорь не знал, зачем это сделал, но знал, что теперь его ушные перепонки будут в порядке. Его тело было напряжено, а сердце продолжало биться в агонии от ярости. В эту ночь, кажется, он возненавидел Сергея ещё сильнее. Нужно будет обязательно сказать Пчёлкиной, что миллиардер и гений на самом деле нытик. Пусть, во имя справедливости, об этом знают все.       — Пожалуйста, не уходи. — послышался тихий шепот снизу. — Я умоляю, не уходи.       И Игорь остался, но только из-за собственного спокойствия, конечно.       Спокойствия, которому явно нет места в этой башне.

Тому, что тут умерло, в рай не влезть. Ну, допустим, если держать это в каждой песне, То пусть сердце вместит в себе мир весь. И мы вместе — ад пуст и все бесы здесь.