Моё чёрное солнце.

И там, со временем, так я завёл в темноте Много маленьких, странных друзей. Я прислоню к стене ладони, И к ним тянут лапы тени, пытаясь меня душить.

      С того момента, как Разумовский закрыл Игоря в своей башне прошла уже неделя. Они так же засыпали и просыпались вместе, играли в приставку и смотрели сериалы на диване. Игорь уже привык, что проснуться может от того, что рыжее чудо лежит на его плече, обвивая ногами. И первое время было противно это осознавать. Было противно от себя самого, но потом Игорь смирился. Смирился с тем, что так ему комфортнее, чем одному в облупленной старой квартире.       Приступы у Серёжи прекратились, но майор понимал, что просто отвлекает своим присутствием внимание. И если мужчина исчезнет из его жизни, то место снова займёт Птица. Потому что Разумовский не умел быть одиноким. Не умел и очень боялся. Синдромом спасателя майор, к счастью, не страдал. Но голубые глаза, в которых отражались огни города по ночам, заставляли жалость плясать на сцене брейк-данс. С каждой секундой проведённой вместе Гром понимал, что однажды они выйдут отсюда. И возможно, что Игорь никогда больше не увидит это рыжее недоразумение, которое с восторгом жевало шаурму с сыром. Он снова проснётся один, снова выйдет на работу, снова оттолкнёт от себя всех людей. И эта прошлая жизнь всё ещё продолжала казаться жутким сном. Игорь ковырял заусенцы, стоило ему подумать об этом, но Серёжа вновь падал ему на плечо и тихо сопел.       И майору не хотелось уходить.       Хотя, справедливости ради, стоит сказать, что уйти надо. Разумовский всё ещё оставался убийцей, всё еще оставался человеком, которому нужна помощь врачей. Граница между разумом и душой размылась. И теперь у Грома жутко трепетало сердце от раздумий о будущем. Он должен поступить правильно, должен поступить справедливо. Но ещё раз, напомните, что значит справедливость?       Справедливо просыпаться там, где ты нужен, там, где о тебе заботятся, там, где есть о ком позаботиться тебе. Но справедливо ли то, что ты просыпаешься и заботишься об убийце?       Серёжа же сиял от счастья. Он всегда просыпался раньше Игоря и всегда заказывал завтрак на двоих. Заставлял попробовать любимый яблочный пирог, от которого майора чуть не вырвало. А Серёжа улыбался, поправляя сахарными руками волосы. Сидел возле двери каждый раз, как мужчина уходил мыться. Сидел и больше не дрожал. Он же знал, что Игорь вернётся. Обязательно вернётся. И это грело душу.       Птицы не было давно, да и забывался его облик, когда Игорь смеялся со своей же шутки, по-доброму издеваясь над Серёжей. И это было главной ошибкой. Снова сбежать от своего страха и наслаждаться спокойной жизнью, надеясь, что старая травма просто забудется. Так или иначе боль хочет, чтобы её чувствовали. Это понимал и Серёжа, и Игорь. И оба этого боялись.       — Расскажи мне о Птице. — сказал Игорь однажды вечером. — Всё, что посчитаешь нужным.       Парни снова сидели на диване в основной комнате и смотрели какой-то фильм в жанре фантастики. Серёже не были интересны подобные фильмы, просто потому, что вся его жизнь была одной сплошной фантастикой. Фантастикой с нотками драмы и хоррора. Разумовский заметно помрачнел от просьбы Игоря. Вспоминать про Птицу не хотелось совсем, потому что казалось, что «друг» обязательно решит вернуться, когда про него вспомнят.       Надрывая края от коробки с яблочным пирогом, Серёжа несколько секунд помолчал, обдумывая, а стоит ли вообще об этом говорить. Всё же хорошо, зачем ворошить прошлое? Но потом Разумовский вспомнил, почему Игорь до сих пор находится в башне. Он с самого начала запер его для разговора, но говорить так и не решился.       В солнечном сплетении разрасталась тревога от осознания, что майор, скорее всего, специально относится хорошо, чтобы выведать информацию, да побыстрее выйти из здания. Надеть наручники на преступника и пойти домой. Голубые глаза резко потемнели.       — Если я расскажу, то ты уйдёшь. — шёпотом произнёс Разумовский, попутно отключая звук на экране.       — Такова твоя же собственная просьба, я же не буду сидеть тут вечно. — без доли сожаления ответил Игорь.       И сразу же чуть не ударил себя по лицу кулаком. Сердце бешено застучало, из-за чего его хотелось вырвать из груди. Он всё ещё сотрудник полиции, а Разумовский всё еще преступник. Не нужно давать ложную надежду на «долго и счастливо». Хотя Игорь сам себе её уже давно дал. Просто отрицал всеми возможными способами.       Серёжа повернулся к мужчине и в его глазах разбушевался шторм. Голубой омут метался, темнел, затем светлел, а после вообще поник, превращаясь в чёрную бездонную гущу. И майор в который раз понял значение пословицы: «глаза — зеркало души». Разумовский поджал губы, и показалось, что побледнел на несколько тонов. В комнате резко стало холодно.       — Да, ты прав. — нехотя прошептал он.       Игорь подавил в себе желание подвинуться ближе к рыжему чудику. Хотя жалость в груди уже делала сальто вперёд и назад. Он так несчастен.       Но, если так подумать, то все несчастливы. Люди просто не имеют представление о том, что значит быть счастливыми. Все мы стремимся к какому-то успокоению, но забываем про то, что стремиться то никуда и не нужно. Иногда стоит просто остановиться и посмотреть вокруг. Счастье прячется везде, где только можно. Главное уметь его увидеть. А люди прячутся за тенью грусти, привыкая к ней с каждым днём. Не справедливо. Причём здесь уже сами люди несправедливы к самим себе.       И Игорь был несправедлив, заставляя себя оставаться на месте и подавляя желание сказать правду. Правду, которая сделает его счастливым, но нарушит всё правосудие в мире, к которому он так стремился. «Я хочу остаться» — звучало где-то в голове, но тут же растворялось в воздухе как дым.       — Когда я был маленький, — начал свой рассказ Разумовский. — дети издевались надо мной, об этом я уже говорил. Мне было одиноко. Со мной никто не играл, все высмеивали мою тягу к компьютерам, хотя сами, в общем-то, вообще ничем не интересовались. Точнее интересовались. Насилием. Я не знаю, откуда в детях столько злобы, я никогда ничего плохого не делал. Помню, как предложил одному мальчику поиграть со мной в машинки, просто хотел завести друзей. Он отобрал её и сломал на моих глазах. Это была единственная машинка, которую мне подарила руководительница детского дома за хорошую успеваемость.       Игорь сжал кулак.       — Это меня задело, но не так сильно, как всё остальное. Компания этого мальчика видимо осознала, что я никогда не смогу дать отпор. Ту машинку я просто молча забрал, да постарался склеить клеем-карандашом: другого у меня не было. Естественно ничего не получилось. — Серёжа нервно усмехнулся над самим собой. — Дальше — хуже. На обед я пришёл позже остальных: боялся стихи при всех рассказывать. Поэтому учительница разрешала мне рассказывать их на перемене, когда в классе уже никого нет. Мою последнюю порцию забрали, а на стол положили записку. Тебе пиздец, рыжий урод. А я жаловаться не любил никогда, да и в детском доме никто ничьи проблемы решать никогда не хотел. Поэтому просто выкинул записку в мусорное ведро.       Серёже становилось всё сложнее связывать слова между собой. Тело вновь пробила дрожь от воспоминаний, которые будто стучали по черепной коробке молотком.       — После… — он запнулся, пытаясь не поперхнуться. — После дети вылавливали меня возле столовой и отводили за пределы площадки. У нас там находилось небольшое поле для игры в футбол. Зима была, естественно, никого не было рядом. Тогда меня в первый раз избили, да снегом присыпали. Я замёрз тогда сильно и заболел чуть позже. Когда лето наступило, то снегом уже не присыпать. Мы подросли все немного, класс седьмой может был. Половина моих «знакомых» курить уже начали, просили взрослых по магазинам ходить. А кто-то у руководительницы сигареты прямо из-под носа воровал. Она всегда блоками закупала и не замечала. Дети нашли новое развлечение.       Серёжа поднял футболку и оголил торс.       — Это самый первый ожог. — он указал пальцем на нижнюю часть живота. — Я кричал, вырывался, а им всё равно было. Помню, как они улыбались и смеялись. Песок мне в рот засыпали, лишь бы я только молчал. Нажевался я тогда вдоволь, блевал потом несколько дней этим песком.       На голубых глазах блеснули слёзы, Серёжа стёр их рукой. Не время для того, чтобы ныть. Но, если честно, реветь уже хотелось в полное горло. Игорь внимательно и молча слушал. Разумовского хотелось остановить, ведь по его подрагивающим конечностям было видно, что ему абсолютно не нравится говорить об этом. Однако ему нужно выговориться. Игорь снова сдержал порыв, лишь бы не прикоснуться к тонкой руке.       — Сидел я как-то рыдал в своей комнате от обиды и увидел две жёлтые точки в углу комнаты. Думал, что опять дети шутят, пробрались как-то незаметно. Закрылся одеялом, надеялся, что спасёт, и слышу тихий голос:        — Привет, Серёжа. Я Птица. — чёрная масса цокала коготками по деревянному полу. — Давай будем дружить? Маленький рыжий мальчик выглянул из-под одеяла. Перед ним стояло большое чёрное пятно и за несколько секунд оно превратилось в маленького воронёнка. Жёлтые глаза светились, как фонарики, и только по ним можно было определить, что перед ним не просто ворона. — А ты как сюда прилетел? — Серёжа взглянул на форточку, которая плотно была закрыта. — Я пришёл сюда, потому что ты сам меня позвал. — Птица махнул крылом и подошёл чуть ближе к кровати мальчика. — Я никого не звал! — возмутился Серёжа, размахивая своими маленькими ручками. — Но я же здесь. — вороны улыбаться не умели, но мальчик точно заметил окрас улыбки в фразе Птицы.       — Мы часто гуляли вместе с Птицей. Он летал рядом со мной, садился на плечо и разговаривал, когда никого рядом не было. Потом он из маленького воронёнка стал превращаться в разных сущностей. То чёрная масса с огромными жёлтыми глазами, то облик человека, то облик вороны разных размеров. И как я видел недавно, он может принимать и мой облик. Я могу видеть себя в нём. — Разумовский теребил пальцы меж собой. — А ещё, он притворялся Олегом.       Серёжа шмыгнул носом и шумно выдохнул. Рёбра будто покрывались маленькими трещинами, и их глухая боль заставляла разрываться все ближние мышцы. Тревога подступила к горлу и жёстко скребла по гортани в попытке выйти наружу. Вся моральная боль вдруг резко стала ощущаться вполне физически. Но Разумовский терпел. Дрожал, как от холода и ковырял пальцы до крови, но терпел. Рыжая чёлка закрывала лицо полностью и только через щель подобной «шторки» можно было увидеть наполненный болью взгляд. Его волосы будто отражали свет голубых глаз.       Игорь пытался вникнуть в слова Сергея. Звучит как откровенный бред, собственно, он и есть. Но парень рассказывал всё с такой болью в голосе, что в голове пролетали вспышки разных эмоций. Начиная от гнева, заканчивая радостью. И непонятно, как можно на подобные рассказы реагировать. Плохо всем. Всем вокруг. Но Игорь никогда не испытывал ни к кому такой жалости. Наверное, потому что был слишком далёк от этих человеческих эмоций. Он их подавлял. Забывался в заданиях, которые ему даже не поручали. Забывался в семье Прокопенко, которая покрывала все недостающие эмоции. Как оказалось, покрывала, но не заполняла.       — Ты первый, кому я это рассказал. — Разумовский слабо улыбнулся и поднял взгляд на Игоря. — Олег в таких подробностях всё не знал, хотя рядом находился постоянно.       В этот момент у Игоря сердце упало куда-то вниз живота и грудь неприятно защемило. Серёжа совсем никому ничего не говорил. Молчал, когда его избивали, молчал, когда начал сходить с ума. Молчал всё это время, не разделяя ношу ни с кем. При этом сам собственными руками создал такую активную и развивающуюся социальную сеть, стал миллиардером и гением, по мнению многих людей. В абсолютном одиночестве каждую ночь старался совладать с самим собой и своими чувствами. Больно.       — Ты понимаешь, что Птица не он, — Игорь покрутил пальцем возле себя, намекая на несуществующую составляющую. — Птица это ты сам.       Разумовский резко повернулся и выпрямился. Голубые глаза вовсе стали чёрными.       — Нет. — он быстро помотал головой. — Нет, он не я, а я не он. Я всем старался помогать. Я столько всего сделал для того, чтобы сделать мир лучше. Но он гнил и продолжает гнить. Сильные унижают слабых, богатые воруют деньги и откупаются от правосудия. А Птица… он сам стал таким же, каким я боялся стать всю жизнь.       — Серёж… — Игорь протянул к нему руку, но Разумовский отпрянул.       Он снова закрыл руками уши и повторял все отрицательные слова, которые только знал. Пальцы на ногах поджались, а грудь вздымалась с огромной скоростью. Серёжа судорожно начал тянуть за пряди волос, отрывая половину с корнями.       Он не может быть Птицей. Ведь он же видит его. Он же разговаривал с ним. Значит, он существует. Существует в этом мире так же, как и остальные. Просто многие его не видят. А почему его не видят?       Горькие слёзы подступили глазам, а нос сразу же заложило. Потому что его нет. Потому что ты болен. Потому что ты разговаривал всё это время сам с собой. Потому что ты хотел иметь друзей. Потому что ты хотел правосудия, но сам попался на свой же крючок.       Игорь подвинулся ближе и положил дрожащего Разумовского себе на колени. Тот свернулся калачиком, обвивая руками ноги майора и прижимаясь к ним изо всех сил.       — Прости. — прошептал Игорь, склоняясь к уху Серёжи. — Не стоило тебе это говорить.       Но сам понимает, что стоило. Разумовскому будет легче, если он будет знать, что Птица это он сам. Таким образом, разум поймёт, что всё происходящее лишь иллюзия. И чем больше Игорь будет его убеждать в этом, тем быстрее Серёжа начнёт осознавать и понимать свои мысли. Рыжий очень хорошо знает пороки других людей, но совсем ничего не знает о себе. Ему просто некогда было думать о себе не в отрицательном ключе. Поэтому мозг и создал «друга». Того, кто сможет поддерживать его. Сам он в свои положительные стороны не верил, но характер человека это набор качеств. И эти качества никогда не уйдут из тебя, а если будет нужно, то вообще примут другой облик.       Гнобление, побои, унижение. Ребёнок жил в этом долгие годы. Он вырос, но раны, которые кровоточили, почему-то гноились и не затягивались.       Наверное, потому что их никто не лечил, и все просто закрывали глаза.

Но со временем кто больше и те, кто злей Не пугал, а тех, что слабее заставил со мной дружить, Но теперь они все боятся меня.