Glück

      Шуичи сжимал ногтями мягкую кожу ладоней, из-за чего на них появились кровавые полумесяцы. Он старался не смотреть на внезапно тихого Кайто, который стоял в углу, прижавшись бедром к шкафу и потому направил взор в, неожиданно ставший интересным и увлекательным, пол.       — Маки же пошутила? — раздалось хриплое после десятиминутного пребывания в палате.       Так вот в чём дело…       Сайхара был не согласен с изменением ситуации, потому молчал.       Вообще-то, их встреча произошла странно. Как только Момота позвонил, синеволосый, попрощавшись с Кокичи и выйдя за дверь, принял звонок. Парень ждал чего-нибудь в роде: «Хей, хей, хей! Как мой товарищ и помощник?», — но лишь услышал тихое: «Я подъеду. Жди в палате», — потому и напрягся. И не зря.       — Шуичи, ты надоел со своей грёбанной молчанкой! Ты думаешь, мне хорошо тут стоять и думать, что с тобой произошло? Да я, блин, когда узнал, сразу помчался сюда! — резкая перемена в голосе выбила из лёгких весь воздух.       Тот говорил на повышенных тонах, с каждым словом приближаясь всё ближе и ближе к стыдливо и боязно сжавшемуся парню на излюбленном подоконнике.       — Хорошо… — парень наверняка выглядел слишком неловким и замкнутым, когда проговаривал это и, тем не менее, у него были силы, чтобы ответить: «Это не шутка».       Он боялся, что если поднимет взгляд, то столкнётся с разочарованием. Нет, это не просто глупые страхи, а реальность, которая сейчас охватывала его с головой и уносила сумасшедшим течением куда-то в даль. Не выплывет. Не спасётся. Но если ещё есть надежда на спасение, хоть и мимолетная да глупая — синеволосый воспользуется этим.       — Я…да, ты просто. — Момота задыхался в собственной злости и отчаянии. Что предпринять? Как спасти утопающего, когда тот будто бы и не понимает всей проблемы? Сидит и пусто смотрит в никуда…       — Невыносим! Я не могу с тебя! Как ты можешь не понимать? Это же твоя жизнь. Жизнь! Если ты закинешь лечение, то умрешь! Умрешь… — он в бессилии схватился за волосы и немного их оттянул.       Любитель космоса сказал это так, будто впервые понял значение этого слова. Будто бы и никогда не думал об этом. А Сайхара сидел и слушал. Слушал и чувствовал, как снова его наполняет раздражение и злоба. То, что он больше всего ненавидел и что когда-то ему было неведомо — стали его вечными спутниками в этой веренице событий. Как они все могут знать, как ему будет лучше? Или не он вовсе руководит своей жизнью? Как юноша не заметил, что его жизнь перестала быть его жизнью? Как он мог не замечать, что он всего лишь марионетка, которой крутят и вертят в разные стороны, подстраивая под себя кому и как захочется?       — И снова ты молчишь. Ты только и делаешь, что молчишь! Даже сказать ничего не можешь. Вот если бы тут был твой дядя…ты бы разговаривал с ним, да?       Заткнись.       — Ведь он же не тупой друг — Кайто, который только и делает, что переживает за друга и вертится вокруг него, да?       Замолчи.       — Ведь ты же боишься своего дядю. Ты бы сразу его послушал и в твою голову не лезли бы такие тупые мысли.       Просто закрой свой рот.       — Ведь ты же хочешь жить! Но почему-то ты послушал какого-то идиота из больницы, который сказал, что это всё бессмысленно, да? Кто тебе это внушил? Расскажи мне и мы вместе с ним разберёмся, ведь это же твоя жизнь! Никто не вправе решать все за тебя!       — Завались.       — Что? — громкое, даже немного нервное прозвучало где-то совсем рядом и Сайхара впервые за весь разговор посмотрел собеседнику в глаза.       — Вы знаете, как вы сильно меня достали? Вы тешите себя надеждами о моём выздоровлении, но это всё полная херня. Я сдохну! Умру! Тебе как объяснить? Ты говоришь так, будто единственные несчастные — это вы. Но вы даже не подумали, как будет лучше для меня! Я умираю! — подросток сжимал челюсти всё сильнее, при этом агрессивно жестикулируя и выдавая всё, что хотел сказать давно.       — Я труп! Я просто ходячее мёртвое тело, которое ходит по этим надоевшим мне коридорам больниц, пичкаю себя таблетками, чтобы не сдохнуть в грёбаной агонии и слушаю ваши бессмысленные и тупые речи о надежде! Почему бы вам просто не уяснить это и не дать мне умереть без сожаления! Так хочу этого я! — на его глазах появлялись слёзы от злости и безысходности, ведь в глазах бывшего друга не виднелась осмысленность, а лишь детская обида и непонимание.       Шуичи исчерпал себя. Он устал. Устал объяснять и выяснять что-либо. Отстаивать себя и доказывать, что он тоже имеет право на выбор и высказывание собственной мысли. Если люди этого не понимают, то… Есть ли смысл вообще стоять и разъяснять всё это? Поэтому он просто подходит к прикроватной тумбочке, засовывает баночку лекарств в карманы вместе с пачкой сигарет и выходит из палаты ничего не говоря, оставляя ошарашенного Кайто смотреть в окно, наблюдая за палящим солнцем.       Это конец, да и… пусть. Он просто хочет отдохнуть. Разве это плохо? Плохо дать себе передых от ожиданий и надежд близких? Если это называется эгоизмом, то да, Сайхара чертов эгоист и он даже не будет этого скрывать.       — Оу, какая неожиданная встреча!       Сайхара со всей присущей ему стойкостью не издал усталый стон. Только в собственных мыслях. И, развернувшись на пятках, застал перед собой улыбающееся лицо Кокичи. Ну конечно, кто же ещё может подойти к хмурому юноше, который ступал… А куда он собственно шёл-то? Детектив покрутил головой в разные стороны понимая, что он уже стоит в холле.       Ома в свою очередь, недовольный тем, что его проигнорировали, обиженно надул губы и толкнул неудачноседника в плечо.       — А? Чего?       — С добрым утром, Сайхара-чан! Наконец ты решил снизойти к нам смертным и обратить на нас своё внимание. — Он злостно похихикал в своей излюбленной манере, заставляя переключиться синеволосого с негатива на…что-то. — Куда курс держим, мистер-агро-кул-мен?       — Что… Кто? Как ты меня назвал?       — О… Это всё неважно! Главное то, куда ты идёшь и если это что-нибудь интересное — я иду с тобой! Тут слишком скучно. — Тот состроил утомлённое лицо, выставив язык набок.       Сайхара, испустив небольшой смешок, расправил плечи и вытащил руки из карманов, где сжимал таблетки. Голова болела, но не так сильно, чтобы закидываться ими.       — Я, если честно, не знаю. Просто иду туда, куда ведут ноги.       Кокичи не выглядел удовлетворённым ответом и потому посмотрел уже с хмурым взглядом.       — Ты такой скучный, Шумай! Я хочу веселья, я хочу… — подросток сбился с собственной мысли, уже натыкаясь на другую и растянул губы в ухмылке. — У меня есть одна чудесная идея!       Лидер взял того за запястье и повёл в только известном ему направлении, игнорируя недовольные возгласы сзади. Белые коридоры, от которых бросало в пот, а в горле стоял ком, весело смотрели им в спину, злобно хихикая. Как же ему хочется выбраться, как же хочется просто…       — Пришли!       — Кухня? Я н-не думаю, что нам сюда можно. — он осторожно осматривался вокруг, стараясь говорить как можно тише.       Чужое тело резво развернулось к нему лицом, при этом слишком уж драматично стоня.       — Тогда тебе стоит перестать думать, у тебя это херово выходит. Правда.       Они молча смотрели друг-другу в глаза, пока настойчивость Сайхары наконец не поборола его робкость:       — Нет, Ома-кун, я серьезно, нам сюда нельзя. — он было пытался выдернуть свою руку из плена чужих пальцев, но те только сильнее сжались, поэтому пришлось ограничиться тяжёлым вздохом. — А если там кто-то есть? Нас могут заметить, пациентам вход в кухню запрещён.       — Откройте окно, тут нечем дышать! — закатив глаза, Кокичи с большим напором потянул Сайхару за запястье. — Зачем я тебя вообще сюда привёл, если ты собираешься так душнить, мой ты занудный друг? — на раздосадованными бормотаниями он лишь хмыкнул и прошёл вперёд, отпуская и ставляя выбор на совесть другого. Не монстр же Ома всё-таки?       Шуичи постоял у входа, оглядываясь назад, но тяжело вздохнул (кажется, в лёгких скоро не будет хватать воздуха): стоять в проходе подозрительнее, чем находиться за закрытыми дверями внутри, поэтому он тихо ступил вперед, косясь на подозрительно-заинтересованно пританцовывающего Кокичи у открытых шкафчиков, который через пару секунд наблюдений дал о себе знать громким "О".       — Сайхара-чан! Я нашёл то, что может тебе понравится. И это даже не пистолет! — посмеявшись с собственной гениальной шутки, Ома показался с небольшой бутылкой в руках и громкое название сразу кинулось Шуичи в глаза.       — Ликёр? Зачем тебе ликёр? — он непонимающе воззарился на стоящего перед ним юношу, который успел заграбастать бутылку взбитых сливок. — Это кража, так нельзя. Тебе приключений мало?       Кокичи, не отрывая от него взгляда, будто у Сайхары выросла вторая голова - иначе многозначительный взгляд "просто скажи мне прямо, что ты идиот или я просто выпрыгну в окно" оправдать было нельзя - отдал ему бутылку и отбросил пластмасовый колпак в сторону.       — О, нет, больница — второй парк аттракционов. Веселюсь до упаду, что аж насытиться не могу. — балон затрясся в руках и белая пена отправилась Кокичи в рот, что тут же скривился и закашлялся. — Какая сладкая дрянь. — как только колпачок был быстро возвращён обратно, а балон поставлен в холодильник, закрытый быстрым хлопком, Ома вернулся к собеседнику. — Это не кража, а временное взаимствование. Мы всё вёрнем на место.       — Вёрнем пустыми? И я не несовершеннолетний. — всё ещё стоял на своём и, если бы неподдельная серьёзность, которая красовалась на его лице, Кокичи бы подумал, что это грёбаная шутка.       — Оу, так Шумай послушный мальчик? А курить, значит, мы не маленькие, да?       — Курить — это одно, а пить...       — А пить совершенно другое? Сайхара-чан, я бы посчитал твою напористость горячей, если бы она проявлялась не так ужасно. — Кокичи плюхнулся на холодную плитку и, облокотившись об ящик, вытянул ноги немного вперёд и поставил их "домиком" под хмурый янтарный взгляд изподлобья. — Эта шарашкина контора как-то переживёт потерю одной бутылки дешёвого месива и пару граммов сливок, не думаешь? Мы делаем им одолжение: меньше людей погибнут от алкоголизма. Пусть лучше бы наняли клоунов для людей, у которых воздух землёй провонял, а не спаивали их, как чертей.       Открученная крышка упала на пол, а горлышко прикоснулось к пухлым губам и, судя по зажмуренным губам, горло обжигало хорошо. Длинного молчания, прерываемого прерывистыми глотками, всё же удержать не получилось: Ома опустил бутылку на колено и посмотрел так устало снизу вверх, что Сайхару пробрала дрожь.       — Ждешь особого приглашения?       Постояв ещё пару мгновений и для репутации потопав недовольно ногой, Шуичи аккуратно присел возле спутника, напряжённо повторяя позу собеседника.       — На, девственник алкогольный. — протянутая бутылка встретилась с показным недовольством, что вынуждало Ому закатить глаза и проявить мужественное терпение. — Расслабься. Какая бы не хорошая была идея спаивания тебя ради секса, я, так уж и быть, дам сегодня фору.       Что-то не давало Сайхаре покоя, не считая, очевидно, почти разрушенных отношений с самыми близкими для него людьми и ощущения предательства, якобы беззаботные посиделки с, близким к статусу "незнакомец", человеком вырывали его дружбу с другими с корнём. Лежавшее на поверхности "что-то" отзывалось сразу, как только славлённый "незнакомец" оказывался в зоне видимости и мозолило каждую часть тела, насмехаясь над резко ухудшимся зрением, не в силах коего определить возникновение очередной опухоли.       Глоток за глотком и вот сама суть ответа нежданно пришла к нему самостоятельно: Кокичи просто был другим и именно поэтому "что-то" не поддавалось и ускользало всякий раз, когда Шуичи был на шаг близок к правде. Когда та, игривая и проворная, воспринимала всё, как развлечение, для Сайхары "что-то" было каменной, невидимой стеной да от ударов об оную хотелось только выть от досады и злости на самого себя: если уж он, такой гениальный детектив, не может разгадать простейшую загадку собственных чувств, то что можно говорить про нечто более серьезное?       Выпитый алкоголь давал свои плоды даже при мизерном количестве: тело отдалось усталости и беззастенчиво прижалось к шкафу сзади, соприкосаясь с плечом Омы.       — Ты когда-нибудь чувствовал себя свободным?       Тот проморгался, забирая ликёр себе, и слабо протянул:       — Чё?       — Ну, там… чувство свободы и лёгкости? — Шуичи неоднозначно махнул рукой, говоря то вопросительно, то утверждающе.       — Конечно. — парень ответил так, будто это само собой разумеющееся.       — О... — он протянул заинтересованно, поворачиваясь головой к собеседнику. — И как оно? Чувствовать такое.       — Ты очень странный. — чужая голова упала на бок и фиолетовые глаза прищурились в ленивой улыбке, захватывающей дух и перекрывающей дыхание. — Мне нравится.       Лицо, всё ещё детское, не поддающееся шрамам, улыбалось ему и никому другому. На него хотелось смотреть, разглядывать каждую морщину в уголках глаз и прикоснуться к, наверняка мягкой и упругой, коже, оглаживать щеки и родинку под глазом. Именно поэтому Шуичи не прикоснулся. Кокичи всё таки был неправ: кем-кем, а странным он не был.       Кокичи, точно пристальные, зачарованные глаза были в порядке вещей, продолжил:       — Ты просто чувствуешь себя хорошо. Никаких обязательств перед другими. Есть только ты и бескрайний горизонт. Чувство, будто ты можешь сделать всё то, что не мог сделать раньше. Ты можешь отправиться куда угодно и ты вовсе не обращаешь внимание на окружающих, дыша только для себя. Короче, — он легонько посмеялся, так сокровенно и искренне, что у Шуичи в груди что-то защебетало и ему самому неудержимо захотелось улыбаться. — Не силён я в объяснениях.       Вдруг больной ошарашено вздохнул, вперившись во все глаза в Шуичи, немного привстав.       — Не понял, ты никогда такого не чувствовал?       — Не-а. — Подросток устало зевнул. Он краем глаза посмотрел на пустой взгляд Кокичи, всё ещё не понимая его удивления.       Юноша прикрыл глаза, до сих пор чувствуя на себе взгляд фиолетовых глаз и, не выдержав долгого молчания, раздражённо спросил:       — Чего?       — Что "чего"? — Кокичи, перекривив знакомого, начал активно жестикулировать руками. — Ты думаешь, что будешь жить вечно? Да за... Сколько тебе там, напомни?       Глупо хлопнув ресницами, его повёрнутая голова наложилась на шкаф. Расслабленность прошла так же быстро, как и появилась. Казалось, даже опьянение полностью сошло на нет — настолько интуиция кричала о надвигающемся урагане.       — Семнадцать.       — За целых семнадцать лет не глотнуть свободы? А как же фаза пубертата, где играет только правило "Гори сарай, гори и хата"? Ты же... Ты же умрёшь скоро! — Кокичи возмущённо вскинул руки, но, увидев приподнятые брови, тут же сбавил пыл. — Ладно, заходик не очень. Исправляюсь! — прочистив горло, Ома поднялся на шатких ногах и начал расхаживать по короткой линии, философски замечая. — Такое надо исправлять. Самому-то не обидно за себя?       Какую бы расстерянность Сайхара не переживал, что-то заставляло продолжать его губы растягиваться в идиотской улыбке и глядеть на парня перед собой, не отрываясь.       — Обидно. — он кивнул для убедительности, не замечая, как наполняется воодушевлением и желанием перемен. — Но что мне сейчас делать? Выйти из больницы нельзя, а тут нет ничего интересного, кроме фикуса в жёлтом горшке возле входа в библиотеку.       — Шумай, иногда я думаю, что ты просто идиот.       — Кто нам мешает просто сбежать? Всего на один вечер? Давай будем честны — лечение нам не поможет, так что ничего страшного не произойдёт, если нас вышвырнут из больницы. У меня рак костей, а у тебя мозга.       — Нет, так нельзя. Кокичи, нельзя сбегать из больницы. Все будут волноваться.       — Никто не будет волноваться обо мне. Ты сбежал и сейчас, среди всех других, ты выбрал меня, что бы пробраться на кухню и красть чужие вещи, распивать алкоголь. Разве ты не хочешь того, что бы о тебе волновались? — Ома безмятежно нагнулся и отобрал бутылку из чужих рук, потянулся губами к горлышку, словно оные разговоры были неособенными, не носили в себе хоть каплю интимности. — Ты серьёзно думаешь, что мы сможем выжить?       Сайхара пожал плечами и, с неизменно-мягкой улыбкой, трепетно предположил:       — Оптимизм не умирает?       Ома насмешливо усмехнулся, протягивая ему руку.       — Ну, так что, оптимист? Со мной пойдёшь или продолжишь в Радость играть и гнить в одиночку?       Пару десятков привычных сомнений не взяли верх в очередной раз: холодная ладонь обхватывает непривычную теплоту, посылая табун мурашек по коже.       Почему-то, именно Кокичи переворачивает его привычные устои снова и снова и Шуичи страшно. Страшно, ведь ему это нравится.