Glück

      Не имея любви в душе, не умея заботиться и привязываться, существо не могло называть себя человеком. Стыд и позор охватили его тело, окутывая эфемерное сердце, что глупо билось в конвульсиях об железную клетку рёбер, сжимаясь с каждым ударом всё отчаяннее и обиженнее, но не мог Кокичи пасть в слезах на колени, не мог передать ключ от оной нуждающемуся. Не мог себе позволить проиграть так глупо. Разве все его действия могли стать напрасными из-за чего-то столь дурного?       Разве Ома был столь слаб и жалок, что не смог успокоить разбушевавшийся вихрь, пытающийся вырвать с корнями устоявшиеся убеждения и цели, преследуемые так долго и упорно?       Обязанности гложат каждую заблудшую душу, уничтожают без остатка и насыщают жизнью одновременно. Заботились бы родители о дочери с инвалидностью, чья жизнь напоминает существование никчёмной амёбы, если бы общество и коллеги по работе не тыкали их носом в данное бремя, кое всеми силами они пытаются нести? Работала бы дальше женщина в давно наскучившем офисе, от вида которого тянет блевать, а получаемых грошей хватает лишь на кусок хлеба, если бы ощущение тяжести не заглушал сидящий на её шее любимый человек, что строит милое личико и просит потерпеть, умело играя обещаниями. Жил бы больной ребёнок, если бы его не душила вина и не взваливалась ответственность в виде старающихся для него родителей, смотрящих так тоскливо на не имеющего возможности функционировать так, как нужно обычному, нормальному отпрыску?       И неважно, что от заботы оставалось лишь слово, а ребёнок, не понимая проявляемой ненависти, сочащейся с натянутых улыбок и благодарностей за получаемую похвалу от окружающих, проглатывал горькие слёзы. Неважно, что, приходя домой после нудного и долго дня в жарком офисе, бежала женщина к плите, слушая недовольные крики и жалобы об испытываемом голоде, а после ловила тяжёлые кулаки от потратившего их последние сбережения на алкоголь мужа. Неважно, что на дне печальных омутов родителей девочки-инвалида скрывается презрение и ненависть за потраченные деньги и годы, что могли пройти безмятежно без её существования.       Всё это не имело смысла, когда на ваших плечах лежит ответственность и вы слышите похвалу от каждого, кто смотрел на поверхность, видя лишь приятную, спокойную гладь, не смея представить, что находится на дне мутного водоёма.       Вот только уши Кокичи ничего, кроме криков и остро заточенных ножей обвинений не почуют. Сколько бы не готовился, сколько бы не уверял себя в этом, но от одной мысли кололо что-то в груди, сжимаясь болезненно и оставляя горький ком в горле. Но обязанности перед мёртвым это не отменяло, даже если каждая капля вдыхаемого воздуха напоминала ходьбу по раскалённому стеклу, а собственные мысли — кнут, который бил нещадно и невыносимо при сомнениях и малейшем расслаблении. Его мир станет абсолютной разрухой при неповиновении, как и какая-либо тяга к жизни.       И если Оме надо потерять собственную человечность ради свершения желаемого, то он с уверенностью отдаст её. Тот, кто не умеет жертвовать — не достоин предаваться мечтаниям, не может слушать трепыхания сердца от крохотного шага, но столь долгожданного на пути к желаемому. Растоптанные, жалкие существа, что спотыкались, разбивая колени в кровь, рыдали навзрыд и выли раненным животным вызывали разве что отвращение и ужас от мысли, что неверный шаг и Кокичи превратится в такое же месиво.       И, тем не менее, вглядываясь в усталый облик и в ало-кровавые губы, кончики которых невольно растягивались в дрожащей напряжением улыбке, желание выдрать её в омерзении и стыде становилось невыносимым, тянуло кричать долго и истошно. Не хотелось, не хотелось ему видеть в глазах жалость и вину. Нет и крохи желания думать, что материнские глаза наблюдают с отвращением, презирая то, во что Кокичи превратился. Не получилось из него человека…       Чуждое ему существо взирало с зеркала, разглядывало внутренности, вызывало дрожь и нескончаемый холод. Стоял Ома в ванной комнате с незнакомцем, не знал парень этого чужака и с роду не видал. Не видел каждый день, не жил в его покрытом шрамами теле, не чувствовал тепла и покоя. Чудовище, чудовище…       Знаком был мальчик, что смотрел пылающими глазами доверием и верой в позитивный настрой матери, её убеждения, что всё будет в порядке; знакомо было счастье только от одного предложения сестры поиграть в забавную игру, придуманную детской фантазией и креативным мышлением.       Теперь этого не было. Всё это было чем-то далёким, насильно откинутым грубыми мужскими руками… но всё же перед ним всё ещё был незнакомец с ненужными воспоминаниями, которые надо было стереть, оставить позади, но Кокичи так и не сумел.       Кокичи не мог лишиться того, что делало его кем-то.       «Но лишился,— нашёптывал внутренний голос, издеваясь и вынуждая сильнее сжать челюсти, — Откинул того, кто старался быть рядом».       — Глупость. — Прервал подрагивающим шёпотом тишину Кокичи и в эту же секунду ударил себя два раза ребром ладони по голове, кусая губы и морщась от неприятного жжения.       Им нельзя услышать его, нельзя показывать слабости. Ни одна стена не должна знать, ни одни уши не смели слышать мыслей и знать о правде, что скрыта за столь долго выстраиваемым фасадом.       Кокичи был одинок. Не могло существо назвать себя полноценным, когда не было едино с самим собой, когда не доверяло и не слушало биение сердца своего. Нудило бежать, бежать прочь сломя голову и никогда не встречаться с золотыми глазами, что потухшими светили ярче, чем иные живые.       Вернувшись в тот роковой день, в самую первую встречу, Ома бы нагрубил, послал к чёртовой матери, убежал или, в крайнем случае, ударил книгой, а не наблюдал бы, как волнительно поджатые губы размыкаются, тревожно пытаясь высказать мысли и подобрать правильные слова. Не был Кокичи напуган, когда убегал от Джунко, вовсе нет. Не был напуган даже когда был в шаге от пропасти и тьмы провала, едва не сдержавшись от просящейся наружу грубости или снятию маски, что грозило испортить его, Омы, план. Панику вызвали аккуратные пальцы, что подрагивали от с трудом сдерживаемого волнения и напряжения, в попытке успокоить и помочь да нежная мимика, которая была тогда присуща ещё розоватому, живому лицу.       Оно было так похоже на материнское.       Если бы Бог существовал, если бы был столь добр, как описывают верующие, то знал бы, как Оме стыдно. Стыдно смотреть на Сайхару и вспоминать мать, наблюдая, как молниеносно меняется тёплый оттенок глаз на уязвлённый серый.       Кокичи предал и не уберёг уже второго человека, что интересовался и пытался заботиться.       Тех, кого Ома разочаровал, даже не поддавались подсчёту.       Он оттянул корни волос, предостерегая тем самым внутренний голос от собственной опасности, ведь всё это — ложь. Забота о незнакомце — понятие, сотканное из лицемерия, не более, но человеческая вера в нечто хорошее давала знать о себе постоянными сомнениями. А в хорошее ли?       Порывало скитаться по холодным коридорам больницы, желалось утонуть в грязи и боли, которыми они были пропитаны, но и такую роскошь позволить не мог себе Ома: не ручаясь за себя, находясь в шатком состоянии позволялось лишь закрыться в клетке с своим трепыхающимся сердцем. Была охота и его искалечить, изрезать на лоскуты, но оно было изуродовано с самого рождения. Сломанное извечной ложью и неудачами оно только и могло, что мечтать о вечном покое, и надежда теплилась, теплилась долго и упорно, валяясь на чердаке и покрываясь пылью.       Никому ненужная мышца, не вправе просить о пощаде и помощи, лишь тихо скулила, молясь высшему существу, словно она могла быть услышанной. Кокичи не настолько был никчёмен, чтобы рассказывать людям, что творится на пустой душе, как тягостно ему было сосуществовать с настоящими людьми, создавая маски и придумывая ложь, чтобы не навредили, не убили отличающегося. В тягость ему было и садиться на мёрзлый пол и дышать глубоко, спокойно, ох сколько же усилий было потрачено! Не поймут, не простят его люди, а Старик так вовсе отвернётся, узнав всю историю.       Кокичи должен быть сильным и прочным, самым тальком. Только так он сможет существовать на одну секунду дольше, на один глоток спёртого воздуха больше, несмотря на ненависть, что так и льётся ледяной водой в глотку, разрывая органы.       Кокичи прижал колени к груди, пряча плохо сдерживаемые эмоции в изгибе локтя. Лицо было искажено обидой то ли на жестокий мир, то ли на себя самого, но ни то, ни другое не имело всякого смысла. Знал же, что предадут, что воткнут нож в ту же секунду, когда клетка будет открыта доверенным в чужие руки ключом. Не нуждался он в жалости, не нуждался в заботе, отвлекающих от важной цели, вгоняющих в сомнения и не дающих возможности сосредоточиться.       Лживым было в его, Кокичи, жизни, всё, включая его самого и возможности исправить это не было, как и желания. Надо было подняться, заняться чем-то более важным, чем самобичеванием в нескончаемые часы, если не саму вечность, но жалость к себе пересилила, и какой бы тяжестью не отдавала голова, Кокичи предпочёл бродить по запутанным дорогам собственных мыслей, что сходились у пропасти. Шаг — и всё закончится. Пару сильных ударов головой об стену и вот он, долгожданный покой. Возможно, Ома будет гореть в адском пламени, но разве такое существование лучше?       Всегда мечтающий о свободе мальчик возжелал заковать себя в цепи ответственности перед неупокоенной душой мёртвой. Это было не зря, никогда не было. Наверное, то единое, что могло узреть его надежду.       Но отчего же хочется кричать... От несправедливости мира? Но ничей крик мир не изменит, а лишь покажется жалким писком насекомого, что было близко к беспощадной гибели.       От тяги к жизни? О чём тут и вовсе говорить, когда за семнадцать лет Кокичи не сделал ни единого полного вдоха, а мир казался ему серым полотном, что несло в себе лишь гниющие дыры и море непролитых слёз, которые каждое существо несёт с чувством отягощающего груза, только не нужно трепыхающимся в моменты слабости и невероятной, незаслуженной жалости к себе.       Смерти Кокичи не желал и жить ему не хотелось. Не хотелось жить так‏.       Ему некуда было деть своё тело. Оно горело, изнывало изнутри. От своего существования бросало в дрожь, хотелось кричать, перекричать мысли, что оставляли в грудной клетке груз и отчаяние от жалкого зрелища. Как же он был жалок. Было жарко, ему бы окунуться в сугроб, быть погребённым в снег, что наполнял бы бездну хоть чем-то живым.       Не хотелось ему оставаться наедине. Хотелось забыть о понятии «одиночества».       И почему не пошёл вслед за матерью?       И ни одно сердце не знало о его дальнейших планах. Не хотелось верить, что у кого-то промелькнула мысль о его слабости; не хотелось знать, что кто-то, возможно, смотрит в его спину жалостливо, если не презрительно.       «Слабак, слабак, слабак» шептали стены, вызывая раздражающий нервы жар, едва не доводящий до крика ужаса. Бежать, бежать над было ему. Бежать быстро и тихо, чтобы не поймали на трусости, не узнали, как сильно пал Кокичи. Любое слово, произнесённое его грязным ртом, было опорочено стрихнином, без всяких прелюдий, выверенным выстрелом попадая в цель. Вот только застреленным был он сам и тело его падало замертво каждый вечер, после фениксом возрождаясь вновь и вновь, но в какой-то момент пепел развеется, разделится по частям и собраться воедино будет невозможно.       Кокичи поднялся резким движением на ноги, улыбаясь. Он не хочет быть на месте матери и никогда не хотел, а чувство одиночества ему было абсолютно неважно.       Он быстрым шагом подходит к прикроватной тумбе и, беря телефон в руки, падает на кровать спиной. Мягкий матрац прогибается под нетяжёлым телом, пока пальцы перебирают буквы на клавиатуре.       Всё же, Ома жертвует золотистыми глазами не просто так.       В это же время, в палате, затерявшейся в холодных и одиноких коридорах между однотипными дверьми, сидел на полу Сайхара, так же предаваясь мыслям и размышлениям. Больше занятий у него не было: юноша был полностью в своём распоряжении, но сил на что-либо другое, кроме сидения на тёплом полу, у него не было. О чём уж говорить, когда его тело, казалось, стало одним целым с интерьером, слилось с стеной воедино. Видимо, такова его была судьба — догнивать последние дни в серости и мраке больницы, что не переносил всей своей душой. До чего же ему было гадко сидеть в этом месте, тратя последние дни, если не часы, на пребывание в больнице с непрекращающейся мигренью и слуховыми галлюцинациями. Наоки дала ему отдых после весёлой ночи, посылая лишь своих подручных и выглядело это затишьем перед бушующими действиями, из-за чего он сидел, словно на иглах и испытывал огромные трудности в концентрации и удержания своих мыслей в порядке.       Разве Шуичи сделал недостаточно для того, чтобы отмыть свои грехи? Разве он не пребывал в муках достаточно времени, чтобы небеса простили его?       «Никогда.» — шептали тени, спрятавшись по тёмным углам от чужого тяжёлого взгляда. Ему наконец надо взять ответственность за свои поступки и поплатиться за всё совершённое, предстать перед существом высшим своей мерзкой, дрожащей душой и понести наказание, на которое Шуичи на самом деле заслужил. После стольких принесённых хлопот, Сайхара казался себе не лучше надоедливой букашки, что мельтешила перед глазами, но прогнать или убить ту то ли сил не хватало, то ли жестокости: маленькое существо жалели, давали шанс на спасение, но той слушаться не хотелось. Возможно, упивалась жалостью к себе, неким «превосходством» над человеческой душой, каждый раз сострадающей.       Всю жизнь его преследовала ненависть. Она окружала Шуичи внимательностью к мелочам, напоминала о себе после каждого сказанного слова, закрывая доступ к лёгким; снимала всю бронь, обнажая его душу для чужих взглядов. Они не всегда были осуждающими… Ох, точно нет. Выглядели они по-разному: от осуждающего изменяли свою суть в ненавистное, ложное восхищение, в желании заманить к себе ближе и овладеть его волей, его благосклонностью, какая, на удивление, кому-то нужна.       Как можно принимать комплименты и здраво на них отвечать, когда в них не веришь? Когда живёшь с мыслями о собственной ничтожности, считаешь себя противоположностью того, как описывают тебя другие, остаётся вежливо улыбаться, смущённо отводить взгляд или, чего хуже, растеряно лепетать о отношении к самому себе. Вот только люди увидят в этом не искреннюю неуверенность в собственных достижениях, а всего стремление заполучить жалость и лишнюю похвалу. Люди никогда не верили в искренность и это начиналось с него самого.       Он знал, что не заслужил на это. Знал, что без помощи других он — никто, пустышка без заслуг, парниша, которого преследовала лишь удача. Любое дело, раскрытое им, было заслугой уж точно не его: коллег, воли случая, дяди, но никогда не принадлежала Сайхаре.       Как бы эгоистично это не было, Шуичи хотелось уйти из этого мира, внедрившись в чужие головы, находиться как можно дольше. Ему уже нечего терять, а он был приверженцем той мысли, что люди живы до тех пор, пока о них помнят. Ему не хотелось быть тем, кого вспоминают лишь убирая могилу; не хотелось быть лишь очередной причиной влить себя спиртной яд, после которого забывается не только смерть близкого, но и теряется собственное «я».       Вот лишь остаётся вопрос: как он уйдет?       Умрёт ли от рака или Тсумуги-сан совершит обещанное? Отчего она согласилась и было ли это полноценным согласием или же она посчитала, что таким образом будет легче привести его в себя, отвязаться поскорее от пациента, приносящего слишком большое количество мороки и хлопот? Тогда Сайхаре казались её слова серьёзными, наполненные неким безумием и вселяющими надежду, но сейчас они походили на непонятную шутку, одну из которых он ронял в моменты неловкого молчания. Он пытался остаться при мысли, что это этакий странный, но действенный способ успокаивать сошедших с ума пациентов, но скребущее острыми кошачьими коготками чувство узнать из тысячи смог: чутьё, которое помогало ему часто и доверял которому Шуичи иногда больше, чем здравому смыслу.       Сайхара всё-таки поднял голову, разминая порядком затёкшую шею и, облокачиваясь на стену рукой, медленно поднялся. Уже привыкший к головной боли, парень лишь реагировал на резкие иголки, что пронзали кожу при резких движениях или эмоционального истощения.       «Не имеет никакого значения, если меня в понедельник положат на операционный стол». И не беда, что сией мыслей Сайхара лишь отсрочил момент, когда вновь придётся смотреть в стену, высматривая замысловатые узоры и отрешенно наблюдая за убегающими мыслями-зайцами. Сейчас ему нужно было занять руки, отвлечься от размышлений и если ему не помогал телефон, который молча лежал с дня среды, что была позавчера, то руку помощи протянет излюбленное давно им место. Библиотеку он посещал стабильно два раза в неделю, помогая Шиноджи-сану раскладывать книги по местам, сортируя их по алфавиту и просто беседуя с мужчиной преклонного возраста. Тот постоянно ходил с своей деревянной тростью и выглядел смущённым каждый раз, когда Шуичи приходил. В одно и то же время, словно швейцарские часы, Сайхара открывал массивные двери библиотеки, с абсолютным чувством радости заходя в обитель новых историй и страниц, наполненных сильными чувствами, которые были уже прочитаны или ждали своего часа, смиренно стоя на полках солдатами.       Через пару минут Шуичи уже здоровался с мужчиной вежливой улыбкой, чувствуя отдающую слабость во всём теле, начиная от кончиков пальцев и заканчивая ступнями, на которые в спешке были одеты белые увабаки и ощущались чем-то чужеродным.       — Не хочешь забрать моё бенто? — мужчина неловко почесал затылок и под удивлённым взглядом объяснился. — Моя жёнушка мне приготовила, но совсем нет аппетита. Негоже приходить домой обратно с нетронутым обедом, а животных по пути никогда встретить не удаётся.       — Простите, Шиноджи-сан, но я тоже не голоден. — Он задумался, стуча указательным пальце по подбородку. — Тут должна бегать кошка неподалёку. Спросите об этом Микан-сан. Если я правильно знаю, то именно она о ней заботится.       — Добрая душа Микан-сан. Как жаль, что она не может иметь домашнего питомца с такой работой. Её кот или собака были бы самыми счастливыми. — Библиотекарь удручённо вздохнул, продолжая улыбаться при воспоминании о редких разговорах с молодой девушкой, что не так уж часто навещала его.       —Желаешь взять книгу? Мне новых завезли, свежих. — Словно говоря о свежеиспечённой выпечке, завлекал мужчина. — Пахнут они довольно привлекательно.       Белоснежные доселе щёки заалели, покрылись лёгким румянцем от смущения. Не думалось ему, что Шиноджи-сан запомнит его пристрастие к книжным запахам, из-за чего неловко откашлялся.       — Я ещё не дочитал «Смерть — дело одинокое». Не думаю, что будет хорошо начинать другую книгу. — Сайхара оглянулся по сторонам, потирая шею и чувствуя себя крайне неуютно, но библиотекарь лишь понятливо кивнул.       Наткнувшись взглядом на пару коробок наполненных книгами, он засиял, порываясь их ухватить и занять чем-то руки и голову, но на него только комично шикнули и потрясли указательным пальцем.       — Сайхара-кун, ты ставишь меня в неловкое положение. Я выгляжу, как инвалид, который не может справиться сам или просто пользуюсь твоей добротой. — В голосе проскочили смешки, но на лице у мужчины отобразилась такая хмурость, что Сайхара опешил на пару секунд.       — Мне не сложно заняться этим, Шиноджи-сан. Я просто помогаю Вам. — Юноша взял в руки нелёгкую картонную коробку, шустро проходясь по названиям взглядом, в голове подмечая к какому стеллажу идти.       В спину прилетело лишь тихое «Совсем себя не бережёт» и Шуичи невольно ускорил шаг, идя к первому ряду полок. Стеллажей было всего четыре на каждой стороне и скрылся он от печального взгляда, свернув направо. Видел же, как понимающие глаза очерчивали его тело под широкой белой футболкой, наверняка подмечая в уме, как он похудел за последние месяцы и от этого бросало в дрожь, словно обливали ведром холодной воды.       Сайхара забылся в таком, на первый взгляд, обыкновенном деле и поэтому не заметил, как медленно расставлял книги из последней коробки на полках предпоследнего ряда слева, радуясь такому роду занятия. После этого можно будет отвлечь себя беседой с Шиноджи-саном или попросить его приготовить зелёный чай, что всегда находился при нём. Милый библиотекарь во многих аспектах напоминал дядю и от этого заныло сердце. Дядя ему на просьбу не ответил, лишь прочитал сообщение, всё ещё тая на сердце обиду. Хотелось бы вновь услышать его хриплый, кроткий голос, чаще всего уставший после трудного дня на работе и родные поучения, всегда сказанные им в конце, словно точка в их разговоре. Скучал Шуичи и по расследованиям дел, и по людям в агенстве, что всегда встречали своими милыми улыбками, в которые верить хотелось с каждым днём всё больше. Надо, надо ему позвонить, просить прощения. Бежать уже некуда да и смысла не было. Не за кем.       Слева послышался шорох и, поворачиваясь шутливо поругать библиотекаря за попытку помочь, Сайхара натыкается на большие улыбающиеся фиолетовые глаза. Видимо, он был проклят, выкинут на дорогу вечных встреч с светом ослепительных фар, что намеревались сломать его, медленно и мучительно.       Шуичи, проглотив вязкую слюну, перевёл взор на книгу, что тот держал в руках и без лишних движений выхватил её, пытаясь не слушаться первого порыва и не убежать. Эта книга, к его счастью, была последней.       — Какая неожиданность! Встретиться именно здесь довольно символично, тебе не кажется?       Сайхара тяжело вздохнул, чувствуя резкий упадок сил и хорошего настроения, потому попытался уйти, а Ома, словно маленький ребёнок, преградил ему путь, сложив руки в замок и закинув их за голову, но в его улыбке Шуичи видел лишь одно — издёвку. Пришлось провести ладонью по лицу, сгоняя остатки покоя.       — Мне казалось, что наша последняя встреча расставила всё по местам. Ты сделал свой выбор. Твоя жизнь меня больше не касается, ведь ты не хочешь этого.       — А какова вероятность, что ты с ними не сотрудничаешь? — Кокичи привалился плечом к стеллажу, посматривая на собеседника скучающим взглядом, словно учитель, уставший подталкивать ученика к давно известному другим ответу.       Сайхара, растеряв всю пылкость, непонимающее нахмурился от резкой смены температуры в комнате, пытаясь понять смысл сказанного, но, не дав ему раскрыть рта, Ома продолжил:       — Почему я должен доверять детективу, что находится в таком месте и страдает от галлюцинаций? Удивительное стечение обстоятельств, не правда ли? — Кокичи увлечённо рассматривал свои ногти, а после, взглянув на напряжённое тело, он с улыбкой сократил расстояние.       Кокичи был ниже его на голову, но в этот момент Шуичи чувствовал себя стоящим на бледной ладони, рассматриваемый своим создателем, кто знает его лучше, чем он сам; кто глядел в глубину, рассматривая плавающих пираний и подкармливая их мелкими порциями пищи, заставляя зверский аппетит проснуться, прося больше.       — Или ты и сам не знаешь, что делаешь? Слышал, что люди с раковой опухолью в мозге имеют некоторые проблемы с памятью. — Ома сложил руки в замок за спиной и наклонился вперёд, сокращая расстояние и вызывая желание отстраниться, но ступни приклеились к полу, а тело решило встать каменным изваянием. — Не подскажешь, правда это или нет? Сгораю от нетерпения.       Не отошедший мозг от галлюцинаций и стресса требовал расправы, в теле спешно закипала злость, разливаясь по венам обжигающей лавой, грозясь извергнуться из вулкана, выйти за берега, уничтожая всё живое. А тело мелко дрожало от боли, от некой нетерпеливой раздражённости; кости выворачивались, ломались об тонкий барьер кожи, и Сайхара смотрел прямо на собеседника, пытаясь подавить животное желание напасть, защититься от яда удушливой змеи и если для Кокичи прошло от силы пару секунд, то для Шуичи была лишь разбивающая вечность, яма, где в попытке закопать лишь одно чувство, он закапывал себя настоящего, всё накопленное и не видимое внешнему миру. Этого было слишком много для него и он чувствовал, как гвозди медленней забивались в его череп с каким-то неузнаваемым, неприятным скрипом.       — Странно, что дядя вообще всё ещё даёт информацию о делах, которые он ведёт. Я бы такому психу уж точно не доверял. — Ома несвойственно для себя засмеялся, слишком громко и изломано, как не смеялся никогда прежде. — Ох, хотя, думаю, он очень сомневается в твоих способностях прямо сейчас.       Кокичи сыпал соль на не зажившие раны умело и искусно, словно шеф-повар, добиваясь стоящего чужих взглядов деликатесов. Тело действовало неосознанно, Шуичи и сам не до конца понимал как руки потянулись к чужому клетчатому шарфу, принуждая парня оторваться от пола и приблизиться настолько близко к покрасневшему лицу.       — Так нравится давить на больное? С таким-то отношением не думаю, что у тебя вообще есть кто-то близкий. — Сайхара шипел, сжимая пальцы на ткани как можно сильнее, лишь бы не ударить по лицу человека, что был причиной многих переживаний и вопросов до сего момента.       Кокичи улыбался, улыбался безумно и Шуичи понял: вот кто ненормален, кто лишён человечности и пойдёт на всё, лишь бы утолить свои извращённые желания. Он отклонился немного назад в отвращении, поджимая губы.       — Полегче, Сайхара-чан. Или я надавил туда, куда давить не стоило? — взгляд был полон волнения и абсолютной невинности, но слишком уж поздно Сайхара заметил чужие сжатые челюсти и опасный огонёк в фальшивых глазах.       Удар прошёлся ему по уху и казался не слишком сильным, но и это заставило отпустить чужой шарф и привалиться на стеллаж левым плечом, чувствуя, как ноги медленно подкашиваются. В глазах потемнело, а последний гвоздь был идеально забит в череп, пробираясь к мозгу, и Сайхара с большим трудом сдержал болезненное мычание, что так рвалось из грудной клетки. Скрип усилился, а вместе с ним пришёл неприятный комариный писк, что окружил со всех возможных сторон. Сайхара заставил себя выпрямиться и открыть глаза, но только увидел размытые перед глазами пятна, а после испуганно перевёл взгляд на слишком уж громкие голоса, казавшиеся больше белым шумом, чем разговором.       Шуичи огляделся по сторонам, но только увидел неприятный чёрно-красный развод, напоминающий человеческую спину и это заставило его подавиться воздухом: что с ним случилось? Он пытался сосредоточиться, но напряжение возрастало, словно айсберг по приближению Титаника, а от переизбытка эмоций хотелось заплакать, спастись от неминуемого, ведь больше всего Шуичи боялся именно этого. В самой неудачной ситуации юноша стал более уязвимым, чем был когда-либо. К счастью, через дымку неосознанности голоса смогли пробраться — женский и мужской. И если мужской принадлежал Кокичи, то женский он бы не перепутал ни с кем. Золотые глаза расширились в неверии, а голова повернулась в сторону прохода: сжавшееся фиолетовое пятно стояло молча и в голове стало резко пусто, вытолкнув любой шорох. Маки и Кайто пришли слишком не вовремя, но он был благодарен такому удивительному стечению обстоятельств за то, что ему не дали нанести удар молодому лицу Кокичи, за который совести пришлось бы съедать его десертной ложечкой, растягивая удовольствие. Не имея возможность посмотреть на парня за спиной у Маки, из-за чего ему пришлось подойти со стороны стены, тем самым давая шанс Кайто хоть как-то повлиять на разъярённую девушку, коя, судя по всему, решила так же силой побеседовать с Омой, но фиолетовая клякса не издавала звуков. Значит, в этот раз он с ней один на один.       — Маки, всё в порядке. Отпусти его.       Но Харукава, казалось, только сжала свою руку сильнее на чужой шее и это подтвердило раздражённое, змеиное шипение со стороны Кокичи.       — Интересные у тебя друзья, Сайхара-чан. — прохрипел тот, увидев, как Сайхара приблизился к ним и, судя по голосу, продолжал улыбаться. — Один стоит трусливо в стороне, проглотив язык, а вторая кидается, будто бешеный пёс, на случайного прохожего. Взгляд, как у прирождённого убийцы или у забияки, что привык выбивать дурь из существ, слабее их самих.       Юному детективу пришлось поджать губы, лишь бы не сказать лишнего. Он должен быть в здравом уме и рассудке, чтобы его подруга не пострадала от собственных рук и ситуация не переросла в полноценную драку, привлекая лишнего внимания. Благополучие Кокичи, как назло, беспокоило не меньше, особенно, когда Харукава дышала настолько прерывисто, а голос был из стали, покрытый жгучим холодом, который Сайхаре не приходилось слышать уже долгое время. Пелена медленно отступала и хоть у него не было возможности рассмотреть их лица в деталях, Шуичи мог увидеть очертания и выражение их лиц. Мир всё ещё не желал стоять на месте, крутясь в разные стороны, но юноша крепко стоял на ногах, все силы отдавая на контроль над телом и мыслями.       — Так умереть хочется? — голос девушки сорвался на крик на последнем слоге, а голова Кокичи ударилась с глухим стуком об полку и он ожидаемо поморщился от неприятного жжения в затылке.       В голове щёлкнуло и припозднившаяся мысль, лежащая перед самим носом истина осенила его: Маки, увидев, что его ударили, поспешила ему помочь.       — Эй, Маки. — Он смог вложить в свой голос непреклонного спокойствия, что было похоже на умиротворённое журчание водоёма и от такой маленькой победы уголки его губ приподнялись, а рука аккуратно прикоснулась к плечу подруги. — Я в полном порядке. Я первый ударил Кокичи, так что он просто защищался. У нас произошёл небольшой конфликт.       Маки повернула голову немного в сторону, прищурено смотря на Шуичи, всем своим видом показывая недоверие, из-за чего не смогла заметить удивлённое лицо Омы, что выглядел слишком комично и Сайхаре впервые хотелось засмеяться: ситуация выглядела довольно сюрреалистично.       — Ты бы не стал бить человека из-за «небольшого конфликта». Если ты хочешь выгородить этого ублюдка, то я этого не понимаю. — Не смотря на собственные слова, хватка Маки ослабла, по причине чего со стороны Кокичи послышался тихий облегчённый выдох.       Взгляд Шуичи смягчился, а рука лежала уже более уверенно на чужом плече, когда он продолжал лить сладкую ложь, напоминающий приторный весенний мёд, что так любили дети, с которыми часто сидела Харукава:       — Эти дни были тяжёлыми для меня и я много нервничал. Этот парень — мой приятель, который много шутит и шутит иногда (с его губ сорвался неконтролируемый смешок) не совсем по делу. Поэтому я так обозлился и не смог сдержать себя в руках.       Для пущего эффекта, он обернулся к Кокичи и проронил:       — Прости меня, Ома-кун. Я не имел права этого делать. — Говорил он искренне, но не мог бы Сайхара извиниться, не будь тут Маки и не произойди сия ситуация и ему оставалось лишь воспользоваться моментом. Гордыня ему была несвойственна, но сейчас не хотелось, чтобы Кокичи знал о скребущем чувстве вины, что медленно тянулась руками к его телу, окутывая тревогой и неконтролируемым стыдом.       Тот, видимо, выпал за пределы мира и, выглядя немного растерянным, в попытке собрать себя по частям, дружелюбно улыбнулся, подыгрывая:       — Все в порядке, Шумай. Мне тоже жаль, что я ударил тебя.       Старое прозвище резануло по ушам, напоминая о их похождениях и зарождающейся дружбе, но Шуичи постарался не предавать этому значения, переводя взгляд на Кайто, подошедшего немного ближе к ним.       Тот выглядел неважно и Сайхара наконец смог разглядеть его чётче, бегая взволновано по чужому дрожащему телу, до сего загоревшему лицу, которое сейчас казалось белоснежным фарфором и доходя до глаз, что сейчас казались совсем тёмными, смотрящие едва ли не загнанно, уязвимо, точно раненое животное. Он выгибал пальцы в разные стороны, будто пытаясь их сломать и, если бы Шуичи не знал этого юношу, мог бы предположить взявшуюся рассеянность от увиденной ситуации, но Кайто это было абсолютно несвойственно, потому в Сайхаре поселилась тревога. Но в первую очередь, он должен был решить ситуацию с Кокичи.       — Подождите меня снаружи, пожалуйста. — Шуичи смягчил голос, пытаясь улыбкой сгладить прозвучавшую, как ему казалось, грубость и Маки ожидаемо насупилась сильнее, хоть и отпустила Ому, заставляя того прижаться к полкам, не решаясь шевелиться. Сайхаре пришлось укротить молчаливые вопросы одним словесным выстрелом с желанием поскорее прекратить разговор.       — Всё в порядке, Маки. Мы просто разъясним некоторое моменты и я приду.       Девушка недоверчиво кивнула и, напоследок уничтожающе взглянув на Кокичи, ушла, кладя на спину Кайто руку в успокаивающем жесте. Еле слышный хлопок дверей донесся до их слуха, тем самым давая толчок продолжить беседу.       — Может, их тоже привлечь. — Кокичи смотрел на пустой проход и прошёлся языком по нижней губе, усмехнувшись. — Не думаю, что их умы сойдут, но мусор всегда можно использовать как наживку.       Из тела Шуичи вышло всё желание пререкаться и оставалась только болезненная усталость, но это не помешало ему смотреть со всей своей серьзёностью на собеседника, не совсем понимая, что тот имеет ввиду.       — Шибко умных так же можно выбросить, как только они выполнят свою роль. Если у тебя на этом всё, то я, пожалуй, пойду.       — Сайхара-чан такой жестокий, как и его друзья. Решили убить меня бедного.— Он надул губы, вставая уже в более расслабленную позу, но Шуичи смог заметить дрожащие пальцы, которыми Ома потирал покрасневшую шею. Кокичи же, вспомнив о чём-то, щёлкнул пальцами, выглядя довольным.       — Спасибо, что напомнил, а то с твоей отшибленной подружкой я совсем забыл зачем пришёл. — Под тяжёлым взглядом лишь губы его дрогнули и на секунду поджались, но Кокичи собрался и, пройдя пару шагов, выглянул за стеллаж. Он выцепил взглядом нужного человека и тот кивнул: лишних ушей нет. Место, всё же, было не людным.       — У нас не так много времени, а мой злодейский план имеет много тонкостей, и я не знаю, насколько много ты знаешь, если знаешь вообще. — Кокичи тараторил быстро, прерывисто и тихо, по привычке озираясь по сторонам. — Тебя же будут оперировать через неделю, так ведь? Понравится ли тебе мысль, если по удивительной случайности у тебя не будет шанса на выживание?       Шуичи подошёл на шаг ближе, непонимающе хмуря брови. Разве Кокичи мог знать о их разговоре с Тсумуги-сан? Хотя, если вспоминать о том, что парень знал о работе его дяди, то это было совсем неудивительно, но вот источником информации всё же хотелось бы поинтересоваться. Он продолжал молчать, побуждая продолжить:       — Или, если кто-то из твоих друзей окажется здесь с какой-нибудь травмой, а выйдет из операционной без почки или куска печени. — Ома улыбнулся, складывая руки в замок и закидывая их за голову. — Могу это устроить, если не согласишься со мной сотрудничать.       — Твои очередные шутки?       — Нишиши, Сайхара-чан совсем утратил доверие ко мне? Жаль тебя огорчать, но придётся тебе его вернуть, ведь только так ты сможешь исполнить свой долг детектива.       Шуичи закусил губу, перебирая в своей голове папку с вопросами, которые хотелось бы задать собеседнику и тяжело вздохнул. Их было излишне много.       — Откуда ты знаешь про моего дядю и про моё… — он запнулся, правильно подбирая выражение. — Увлечение?       Кокичи, явно невпечатлённый вопросами, цокнул языком, но всё так же продолжал улыбаться, словно их разговор шёл о сегодняшней погоде.       — Ты думаешь, что я не узнал информацию о нужных мне людях? Сайхара-чан, ты меня разочаровываешь. Я же не какой-то обычный мальчуган и давно признавался, что имею собственную преступную организацию, а ты мне не верил. — Он испустил театрально-разочарованный, почти обиженный выдох, но, сложив руки на груди, продолжил. — Надеюсь, ты теперь начнёшь воспринимать мои слова всерьёз. Как я уже сказал, от этого зависит не только твоя жизнь.       — Ты мне угрожаешь?       — Я? Да ни за что на свете! Я предупреждаю.       Такой способ манипуляции ему был совсем не по нраву, но Шуичи и вправду не знал, какими Кокичи обладал способностями и связями на самом деле. Это удручало.       — Ты же говоришь не только про меня и моих друзей, да?       — А ты догадливый, Сайхара-чан. — Раздались тихие хлопки, но и они резали чувствительный слух в кромешной тишине. Шуичи, подавив желание поморщиться, лишь закатил глаза. — Так мы договорились?       Сайхара удручённо смотрел в чужое лицо, не решаясь дать ответ. Хотелось бы соглашаться на что-либо, зная информации немного больше, чем невнятные обрывки. Ему казалось, что он был читателем разорванной в клочья книги, которую собирал по крупицам, но Шуичи это не удивило. Думалось ему, что таков Кокичи на самом деле: противоречивый, двуличный и завораживающе-интригующий, готовый пойти на что угодно ради выгоды. И если для Шуичи было трепетно любое упоминание дружбы, словно домашний питомец, она вызывало желание заботиться и ценить, то для Кокичи это не имело ценности. А возможно, Сайхара был не тем, кто подходил бы на роль друга для него.       Ома протянул тому руку и Шуичи слабо её пожал, чувствуя, как голова начинает медленно раскалываться на части. Но на этом сюрпризы не заканчивались, ведь Кокичи, озорно улыбавшись, потянул Шуичи на себя, целуя его в щёку. Почувствовав прикосновение к карману своих будничных штанов, он стойко вытерпел неожиданное прикосновение, с горем пополам сохраняя спокойное выражение лица. Отчего-то почуялась горесть от всего происходящего, еле сдерживаемая печаль и, пытаясь хоть как-то её освободить, он проронил напоследок:       — Ты навсегда останешься один, Ома-кун.       Стыдясь увидеть реакцию, развернулся, быстрым шагом направляясь на выход. Шуичи ни одного раза не слышал историю от Кокичи, в которой бы участвовали кто-то, кроме участников его "преступной организации". Возможно, он ошибся, в какой-то мере, хотелось быть неправым да и Сайхара знал, что он и треть не сказал того, что успел наговорить Ома неприятного за последние пару дней и всё же отголоски совести желали достучаться, не давая почувствовать облегчения.       Так удачно вспомнившееся предупреждение Кокичи на шахматной фигуре давало понять, что сейчас смотреть, что на этот раз ему решил подсунуть тот, было бы очень опрометчиво, и Шуичи не смог сдержать облегченного вздоха в груди, когда увидел друзей. Те молчали, и если Маки внимательно смотрела на Момоту, то тот в свою очередь был сосредоточен на двери, измеряя коридор широкими шагами, из-за чего сразу встретился взглядом с Сайхарой. Кайто казался ещё более взволнованным, заставляя ускорить шаг, но Шуичи приходиться удерживать равновесие, когда тот обнимает его. Настолько изломанно и хрупко, как никогда не обнимал раньше. Момота сжал белую футболку в ладонях и уткнулся ему в плечо, дыша прерывисто и нервно, словно пробежал пару километров, и Сайхара ещё никогда так сильно не жалел, что отложил разговор. Шуичи растеряно посмотрел на Маки, но на лице той читалась скрытая до сего безысходностью и вина захлестнула новой волной, погружая в это чувство с головой.       — Что случилось, Кайто? — он говорил тихо, поглаживая напряжённую спину медленно и размеренно, мысленно подготавливая себя к потоку информации.       — Дедушка… — Момота запнулся и, сильнее сжавшись, продолжил. — У него инфаркт. Бабушка с ним и переживает очень, я даже ничего сделать не могу. Убежал, как последний трус.       Он слышал, как Кайто зол на самого себя за проявление «слабости», но Сайхара покачал головой, одной рукой перебирая волосы друга:       — Ты не трус. Ты испугался за дедушку и в этом нет ничего плохого.       Он не был так хорош в поддержке, но, судя по тому, как Маки держалась в стороне, та рассчитывала именно на него. Сайхара улыбнулся и, махнув ей ладонью в знак приглашения.       — Всё будет в порядке и мы пройдём через это вместе, хорошо?       Маки уткнулась щекой в фиолетовую ткань, этим жестом проявляя больше скорби, чем могла чем-либо другим. Всё же, давать надежду, которая может разрушиться, она была не в силах, и Шуичи её понимал: сталкиваясь с смертью родителей, ты перестаёшь верить в чудо, потому брал ответственность на себя. Её совесть будет чиста в случае катастрофы, а Сайхара сможет пережить это. Но вот за Кайто было страшно лишь подумать.       Парень только закивал в ответ, пряча лицо сильнее, а его тело немного расслабилось. Сайхара, почувствовав на глазах слёзы, только улыбнулся и прильнул к фиолетовым волосам виском. У них была слишком насыщенная неделя.

***

      Проводив друзей и настояв на том, что бы они пошли проведать дедушку, Шуичи закрылся в ванной, наконец взглянув на маленький кусок бумаги, неровные края которой напоминали альпийские горы, изображённые на висящем календаре у него дома. На бумаге был грязно выведен карандашом номер телефона, и юноша повертел оный в руках, не находя подписи. Хотелось было ринуться за телефоном и позвонить, но он тут же отмёл эту идею. Если Кокичи говорил про возможность слежки, то Им ничего не мешает установить в палате камеру или же прослушивающее устройства, так что ему нужно было быть предельно аккуратным, обдумывая каждый шаг. Его интуиция подсказывала, что это не было простой шуткой и хоть надежда придерживалась противоположного мнения, опыт в работе с дядей подсказывал, что ничем она полезна не была.       Сперва, перед тем, как окунуться, нырнуть в новую волну информации, ему требовалось разобраться с первыми, ведь есть возможность попасть в шторм, потонув от собственной глупости.       Сайхара задумчиво бродил по небольшой ванной, чувствуя, как готов свалиться с ног от усталости, но только гнал раздражающее чувство подальше, ведь не то время она выбрала для встречи, не тот час.       Ему нужно было очистить слова Омы от лжи, коей было приукрашено слишком многое и на языке отдавало горестью, нежели обещанной сластью. Или же она была желанной..? Нет, только не у Шуичи. Неважно, что скрывалось за прекрасно слеплённой маской руками умелого мастера; неважно насколько чернеющую бездну прятали за голубизной неба. Шуичи желал быть готовым к предстоящему ужасу правды, ведь именно такова её суть. Лучше иметь слёзы на глазах от холодящего сердце зрелища, чем плотную повязку.       Потому Шуичи пытался вспомнить каждое сказанное Кокичи слово за всё время их знакомства, складывая пазл из потерявшихся мелких фрагментов. Это казалось не таким уж сложным, но мысли разбегались солнечными зайчиками по комнате, то пропадая, то возникая вновь, принуждая ловить их блики уже порядком омертвевшими руками. Нужно было начинать именно с основы и одного зайчика Шуичи уловить смог, хлопнув ладонями звучно и громко, тем самым обезоружив и не давая возможности выскочить из рук. Высказывая свои предупреждения, Ома обмолвился о органах и было бы глупо упускать столь не тонкий намёк.       Его сотрудничество с Ними… не сошёл Шуичи настолько с ума, что мог не помнить о каких-либо проворачиваемых делах и подозрительных разговорах. Было бы странно, если бы именно воспоминания о его не очень хороших плутаниях от тяги к истинному к делам преступной организации, что ставились под сомнения мозгом, выкидывая на свалку ненужным мусором. Но если Кокичи является бывшим сотрудником или же работает на них прямо сейчас? Выгода для него в этом была, это абсолютно неоспоримо, но какая? Желание справедливости? Не думалось Сайхаре, что Омой руководит чистый, будто хрусталь, альтруизм. Мог бы быть бывшим сотрудником, но обращая внимание на возраст, это становится маловероятно, но и отсеивать данный вариант нельзя, ведь юноша может быть отпрыском одним из подчинённых, да и не угрожал бы он так просто. Если Кокичи обратился именно к нему, к племяннику детектива, значит, нужна помощь в разгадке или же связи, множеством которых, как наверняка думалось Кокичи, обладает Шуичи. Этого было слишком много и мало одновременно, не хватало точных данных, но если соединить цепочку сказанных слов, то он находится в опасности и, если это касается продажи органов, его близкие вместе с ним. Не хотелось их ставить под удар, но Кокичи чётко дал понять, что случится с Кайто и Маки в случае отказа.       Он медленно дёрнул ручку двери, проходя к тумбе и беря в руку холодный телефон. Пару пропущенных звонков от Маки ударили по глазам и Сайхара сделал вывод, что металлический способ связи требуется носить постоянно с собой.       Будничным шагом возвращаясь обратно, Сайхара искал подходящую музыку для похода в душ и закрылся, чувствуя как быстро начало стучать его сердце. Отчего-то ему казалось, что соверши неверное действие и тебя убьют не задумываясь, на месте. Он включил воду в душе, тихо садясь рядом с ним и зашёл в список контактов, записывая незнакомый номер. Звонить он не собирался, лишь написать, чтобы не привлекать чужого внимания, которе могло стоить ему жизни. Но Ома, видимо, не задумывался об этом, раз решил рассказать ему всё так открыто в, хоть и нелюдимом месте, но всё же общественном, а это означало, что Кокичи уверен в собственном выигрыше, напоминая жульничающего игрока в казино, прячущего джокеры в рукавах пиджака и намереваясь показать их заносчивым глазам противников в конце игры.       «Номер дал мне Ома-кун. Сайхара.» — писал он кратко, без лишних слов. Не было желания тратиться на лишний фарс, когда есть вероятность обычного розыгрыша.       Шуичи откинул телефон вместе с звучащей музыкой, обняв руками колени и стуча пальцами по голове. К нему лишь сейчас пришло осознание происходящего и его накрыл полноценный ужас. Всё медленно складывалось воедино и Сайхара не мог противиться пробежавшей по телу дрожи, ведь обещание Тсумуги, странное и вызывающее поведение Джунко и непонятное внимание Кокичи к его персоне — всё в один момент стало ясным, как июльский день и это поселило в его душе море нерешительности.       Если всё обстоит так, как сложилось в его голове, то на плечах Шуичи лежит кошмарный груз ответственности, который разделить придётся если не с Кокичи, доверие к которому пропало окончательно, то в одиночестве. Дядя не отвечал который день, а Кайто и Маки подвергать опасности не хотелось: они были от этого далеки да и дела у них есть. У Кайто проблемы с бабушкой и дедушкой, а Маки часто сидит с детьми в роли няни да и вмешивать их смысла не было и ничего это не принесло бы, кроме проблем. Впервые ему было не страшно остаться без помощи. Страшнее получать её от человека, взаимоотношения с которым не сложились, но тот всё ещё в силах влиять на твои решения и от этого становилось по-настоящему дурно.       Вдруг телефон завибрировал, когда Шуичи всё же решился выключить воду в душе. Но увидел юноша сообщение от дяди и ладони в момент вспотели, а органы похолодели. Пробежавшись взглядом по буквам, Сайхара испустил разочарованный вздох. Единственная строчка, что зацепила его взгляд, гласила: «Воспитывался в детском доме с девяти лет по причине смерти обоих родителей и неимением других родственников.»       Значит, по-больному Сайхара всё же попал, говоря про одиночество и эта мысль заставила его неприятно поморщиться. Он написал краткую благодарность и предложил приехать, чувствуя, как дрожат колени. Ему бы решить всё сейчас, не откладывая на долгие месяцы, которых у него, возможно, нет.       Телефон вновь издал вибрацию, но пришло сообщение уже от незнакомого номера.       «Нам есть, что обсудить».