Темный мир. Точка невозврата.

      Земля, Токио, март, день, убежище       Юма       — А ты можешь расслабиться? — прошу я Лео, скептически рассматривая снимки на экране.       — Я расслаблен, — недоуменно сообщает рыжий.       — Нет же. Если хочешь прям полной достоверности, то не надо тут понтоваться передо мной и напрягать мышцы. Расслабься.       Теперь в его голосе еще больше недоумения:       — С чего бы мне понтоваться перед тобой?       — Я не знаю.       Смотрю на него. Стоит весь какой-то потерянный и недовольный, оперевшись голой спиной о стену, поймал мой взгляд:       — Чего ты хочешь, не понимаю? Это мое естественное состояние, я вообще не напрягаюсь.       Кажется, реально не понимает. Решаю уточнить:       — Хочешь сказать, у тебя всегда стальной несгибаемый пресс?       Вот теперь он прозрел, но все равно недоволен:       — А как ты думаешь? Я его с девяти лет качаю.       — Думаю, что расслабленные мышцы у нормального человека так не выглядят. Позволишь дотронуться?       — Валяй.       Подхожу к нему и кладу руку на пресс. Рельефность мышц прослеживается очень четко, хотя не похоже, чтоб он как-то специально напрягся от моего прикосновения и все еще выглядит недовольным.       — Вдохни, — прошу я, и его живот проваливается, обнажая ребра. — Выдохни. — Возвращается в прежнее состояние. Мышцы эластичные и упругие, как пружина, вдруг подтягиваются и затвердевают под моей ладонью до состояния камня.       — Вот теперь я напрягся, — с усмешкой сообщает рыжий.       Мне становится не по себе от того, что я вообще его трогаю, стремительно отдергиваю руку и отхожу за компьютер, пытаюсь скрыть смущение разговором:       — Наверно, это все эльфийские гены.       Лео снова злится:       — Чего? Какие еще гены? Это годы усиленных тренировок.       — Я тебе охотно верю. — Если вспомнить Шейлес, то и она была довольно подтянутой, хотя спортом никогда не увлекалась. Видимо, мышечное строение эльфов все же сильно отличается от человеческого. — Было бы интересно взглянуть на твоего отца.       Волна ярости заставляет меня выйти из задумчивости.       — Какого хуя всех, блядь, так интересует мой отец? — Лео изо всех сил пытается скрыть эмоции, но рычащие нотки в голосе выдают агрессию. — Одного меня тебе мало?       — Это исключительно научный интерес. Почему ты злишься?       — Научный интерес? Может, Элиота тоже хочешь изучить?       — А у него вообще мышцы есть? Он слишком тощий.       Рыжий задумался и резко подобрел, даже улыбнулся:       — Да вроде есть. Мне нравится.       Разве кто-то еще не в курсе, что тебе нравится Элиот? Теперь уже злюсь я, но мне совладать с собой намного проще:       — Если мышечная структура сильно отличается от человеческой, придется по-другому смешивать металлы. Теперь это более чем очевидно. И как я раньше не заметил? — Потому что старался к нему не присматриваться и не притрагиваться, идиот.       — Я много тренируюсь, Юма, — продолжает настаивать он. — Хочу быть викингом.       — Викингом? — скептически уточняю я.       Скепсис он уловил и поспешил исправиться, смешно и неумело:       — То есть в детстве хотел. Сейчас уже нет. Сейчас я итак крут.       — Они же были беспощадными убийцами, разоряющими целые города.       — Не так. Они выживали. Бесконечная борьба за существование сделала их мощными и сильными.       — Понятно. Викинги крутые.       — Очень крутые, да.       — Говоришь, что с детства тренируешься?       — Да. Минимум два часа в день.       — То есть больше десяти лет?       — Получается, что так.       — Интересно. — Он, безусловно, очень подтянутый и спортивный, но на огромную груду мышц не тянет. Переборол себя и снова подошел, положил ладонь на его торс. — А ты можешь корпус повернуть вправо, влево, потянуться?       — Что тебе интересно, Юма? — спрашивает он, послушно выполняя поручение.       Его тело полностью ему подчиняется, без особого напряжения выполняет все повороты и растяжки, мышцы как будто адаптируются под любое движение.       — А ты каким конкретно спортом занимался?       — Домашние тренировки, тренажерка, бои. Это важно?       — А танцы или гимнастика?       Замер и смотрит на меня обиженно:       — Нет. Это для девчонок.       Кажется, дело все-таки в генетике. При постоянной физической нагрузке мышцы увеличиваются, но теряют в подвижности. У него ничего подобного не прослеживается. Он сильно расстроится, если я ему скажу? Смотрит на меня вопросительно, придется хоть что-то сказать:       — Ты очень пластичный.       — Да? Что-то мне это слово не нравится.       — Почему?       — Гибкость и пластичность — это ведь про девчонок?       Идиот?.. Не может быть. Я же сам проверял.       Он чуть повернулся, и я сообразил, что слишком долго держу ладонь на его прессе, опустил руку и отошел:       — Тебе никогда не было интересно, какой у тебя уровень IQ?       — Не особо. Я точно знаю, что не умнее Элиота.       Я бы поспорил.       — 172.       — А. Это хорошо или плохо?       — Я бы сказал, что это очень хорошо.       — Класс. Я умный.       — Вот именно. Поэтому я совершенно искренне не понимаю, что за дебильные вопросы ты задаешь? Как можно считать недостатком высокую пластичность мышц?       — Да просто это как-то не брутально.       — Ты идиот?       — Сам только что сказал, что я умный.       — Хорошо. Просто слушай и не перебивай. Судя по снимкам сканера, у тебя довольно тонкий костяк. Мышечная масса не нарастает быстро, не исключено, что это предельный максимум, которого ты можешь достигнуть на данный момент. А высокая пластичность мышц делает тебя ловким и подвижным. Викингом ты вряд ли станешь, но пирэны вроде тоже неплохие воины.       — Херня какая-то, — высокомерно заключил рыжий.       — То есть быть неповоротливым качком для тебя предпочтительнее?       — Брутальным, Юма. Сильным и брутальным.       — Так ты итак вроде сильный и брутальный.       — Ага, я тоже так думал, пока ты не начал тут свои умные умозаключения выдавать.       — Ты реально не понимаешь, что эльфийская генетика с твоим образом жизни играет в твою пользу?       — Но Бальт и Жал тоже эльфы. Ты же сам видишь, насколько они прокачанные.       — Ты знаешь, сколько им лет?       — Сто или около того? — Теперь он совсем скис.       — Ты расстроился?       — Нет, совсем нет. Подумаешь, каких-то восемьдесят лет подождать, чтоб перестать быть задохликом.       — Ты не задохлик.       — Даже тут мне батя поднасрал со своей дурацкой генетикой.       — А продолжительность жизни? У эльфов она бесконечна.       — Ага, это очень актуально в нынешних условиях. Юма, меня грохнуть могут в любую минуту.       — Это уже от тебя зависит.       — Как мы только что узнали, от меня вообще мало что зависит, даже собственное тело.       — У тебя охеренное тело. — Блин, надо лучше контролировать свою речь.       — Сначала наговорил всякого, а теперь пытаешься успокоить?       — А ты успокоишься?       — Нет.       — Генетика — это же по твоей части. Неужели никогда не интересовался особенностями собственного организма?       — Люди и эльфы генетически почти идентичны, иначе воспроизведение потомства было бы невозможно. Единственное кардинальное отличие — это магия, которая, как уже мне удалось выяснить, напрямую влияет на продолжительность жизни и особенности приживления искусственных частей тела. Поэтому полукровки интересны для меня только с точки зрения измерения уровня магичности. У меня он довольно высокий, если тебе интересно.       — То есть эльфийского в тебе все-таки больше чем человеческого?       — И меня это вообще не напрягало. А теперь выясняется, что из-за этой херни я не могу должным образом прокачать необходимые скиллы.       — Ты каждый день тренируешься, да? Хочу посмотреть.       — Ладно.       Карман его джоггеров завибрировал и громкой тяжелой музыкой возвестил о звонке. Лео достал чартер на начале вокальной партии (знакомый голос) и ответил. Разговаривая, рыжий прошелся по комнате, рассматривая себя во всех отражающих поверхностях. Неужели действительно перестал считать себя красивым? И чей же это все-таки голос? Закончил общение, надел майку и повернулся ко мне:       — Ирв пришел, надо встретить. Разблокируешь южный вход?       — Да. А у тебя голос Элиота на звонке?       — Да. А что?       Мы вышли из мастерской и направились к южному входу. Я отправил вперед робота, поэтому в моем присутствии нет необходимости, но хочется пройтись.       — Как будто студийная запись. — Даже на чартер его ставит!       — У нас была своя группа в Америке. Я не рассказывал разве?       — Кажется, нет.       — Мы всего один альбом выпустили, пару концертов дали и так по мелочи по клубам выступали, на разогреве, каверы записывали, у нас даже фанаты были. У Эла крутой голос, но, кроме Фила и Тии, никто серьезно музыкальную карьеру не воспринимал. Это же все как-то слишком публично и скучно, не?       — Ты разве не любишь публичность?       — Эл не любит. Я не люблю, когда скучно.       — Артисты вроде на скуку не жалуются.       — Есть свои плюсы, конечно: девчонки там и… девчонки. Фанатки, в общем… — Чуть призадумался и продолжил: — Правда не все из них симпатичные. Да и без группы у меня никогда не было проблем с девушками… Не, не вижу каких-то особых преимуществ.       — Зато, помимо технического, есть еще музыкальное образование.       Он рассмеялся:       — Музыкальное образование есть только у Фила. Он, кстати, и научил меня играть на гитаре. Сейчас по нему не скажешь, но этот парень реально повернут на музыке.       — А Элиот?       — Повернут на психах. Его вокальные данные — это дар, а не призвание, не результат упорного труда. Музыка интересна ему только с точки зрения ухода от реальности.       — И хорошо ты играешь на гитаре?       — Вроде да. Фил считает, что я крут. Но я не шарю, как он, за все эти сексты и аккорды, просто играю без всякой нудной теории.       — То есть дар, а не результат упорного труда, да?       — Ага, в нашей семье все очень талантливые.       Мы подошли к южному входу, где нас уже ожидает Ирвин. Этот парень стал еще больше, его ярко-голубые глаза на контрасте со смуглой кожей выглядят чужими и оттого устрашающими. Лео как будто неосознанно собирает вокруг себя людей с исключительно неординарной внешностью. Парни обменялись дружескими рукопожатиями, мне этот здоровяк кивнул в знак приветствия. По пути в общую комнату они обсуждают дела на поверхности и почему-то телепатов. Потом Лео вкратце рассказывает о собственных исследованиях, действительно старается сдерживать свои восторженные эмоциональные порывы, хотя Ирвин почему-то очень заинтересован и слушает внимательно.       — А ты свои эксперименты по приживлению механики проводишь исключительно на магических существах? — уточняет он.       — Вообще нет. То есть хотелось бы не только на них, — уклончиво отвечает рыжий.       — А что мешает?       — Ну, например, у оборотней слишком быстрая регенерация, что усложняет приживление имплантов, они у них просто не функционируют должным образом. А вот магия, наоборот, способствует ускоренной адаптации. Поэтому с магическими значительно проще.       Мы заходим в общий зал, где Элиот читает очередную книгу, а Шерон и Тори подготавливают оружие для вылазки на поверхность. Голубоглазый приветствует всех и продолжает допытываться до рыжего:       — А с людьми?       — С людьми пробовал только в универе. И ты сам знаешь, что те эксперименты были не очень успешными.       — Помню, что ты настаивал на более подробном изучении особенностей организма.       — Да. И я был прав. Как оказалось, расы могут различаться не только цветом кожи и формой ушей. Ты вот знал, например, что у людей и эльфов разная мышечная структура?       — Я как-то не задавался никогда этим вопросом. Так тебя все-таки больше интересуют эльфы?       — Вовсе нет. Просто эльфов проще раздобыть.       — То есть?       Объяснить решил Элиот:       — У землян придется спрашивать разрешения. Ни один человек в здравом уме не согласится на подобного рода эксперименты.       — Почему?       — Потому что его эксперименты отличаются высоким уровнем смертности.       — А у оборотней и темных ты разрешения не спрашиваешь, — наконец, догадался блондин.       Лео забрался на диван с ногами, протиснувшись за спину Элиота, и прижал парня к себе, крепко обхватив за талию, коротко небрежно ответил:       — Они наши враги.       Ирвин садится напротив, сняв куртку, и озадаченно рассматривает братьев, продолжает диалог:       — Но Тия живет среди оборотней.       — Тию никто и не трогает. Или я у каждого волка, который кидается на меня, должен спрашивать, из какой он стаи?       — И среди вас ведь есть темные: Бальтазар и кто-то еще, верно?       — Кто-то еще — это мой весьма удачный эксперимент. И он нужен мне живым.       — Ясно. А Фил здесь?       — Недавно ушел, — отвечает Шерон. — Ты хотел поговорить именно с ним?       — Вообще да. Но не был уверен, что он захочет со мной контактировать.       — Он сейчас вообще мало с кем контактирует.       — Из-за родителей. Я знаю.       — Да. Винит себя во всем случившемся.       Девушка весьма умело пытается казаться холодной, но я за версту чую ее боль и беспомощность. Элиот даже казаться не пытается: вцепился в руки брата и весь вжался в него. Лео целует его в висок и шепчет на ухо что-то успокаивающее. Эти двое меня раздражают, но я почему-то не могу отвернуться. Ирвин выглядит удивленным и задает уточняющий вопрос:       — Вы двое вместе, что ли?       — А что-то не так? — высокомерно спрашивает Лео.       — Невероятно. У тебя все-таки получилось.       Рыжий улыбается уголком губ, смягчившись:       — Да. Сам до сих пор поверить не могу.       Элиот чуть поворачивается к нему:       — Что происходит? Я чего-то не знаю?       — Ирвин просто раньше всех узнал.       — Да, я был в ахуе, — подтверждает блондин. — И сейчас тоже в ахуе.       — Ничего, ты привыкнешь.       — Да мне все равно. Просто…       — Что?       — С тобой все понятно — ты поехавший. Но Элиот-то как повелся?       — Я его заставил. И что значит «поехавший»?       — Когда ты вытворяешь какую-то дичь, это, в целом, никого не удивляет.       — Я нормальный.       — Нет, — внезапно произносит аурелион.       И тут же вызывает возмущение рыжего:       — Эй, а тебя я чем успел обидеть?       — Обидеть? — Тори оторвался от магического обряда и с секунду изумленно смотрит на оппонента. — Нет же, просто ты не нормальный. Всего лишь сухая констатация факта.       — Я не понимаю.       Крылатый перевел взгляд на сестру, озадаченно уточнил:       — Я не достаточно ясно выразился? Или он действительно считает себя нормальным? То есть все эти опыты, и безумный взгляд, и…       — Ладно, хорошо, я поехавший, — слишком быстро соглашается Лео и тут же переключается: — Ирв, я вот смотрю, ты бицуху прям накачал. В смысле ты всегда был здоровяком. Но за последний год… Это какие-то препараты?       О, его все еще не отпустило. Сейчас будет психовать. Блондин мельком глянул на свои мускулистые руки:       — Нет, просто обычные тренировки. Как всегда. Может, чуть более усиленные — нагрузка ведь возросла в условиях войны. И вообще я не всегда был здоровяком. Просто ты не видел меня лет в пятнадцать, например.       — А что было в пятнадцать лет?       — Учеба. На спорт времени не оставалось. Я и в качалку-то начал ходить со второго курса универа. А до этого был обычным тощим парнем.       — Напомни, сколько тебе сейчас лет?       — Двадцать шесть. А ты чего нервничаешь?       — Я просто задаю уточняющие вопросы, — сообщает рыжий, а у самого напряженно дергаются желваки на лице. — Так ты это за семь лет так подрос вообще без помощи стимуляторов?       — Так я вроде не то, чтоб прям качок, — осторожно произносит Ирвин, начав подозревать неладное.       — Вроде крупнее меня.       — Но я и выше тебя.       — Нормальный у меня рост! — Вполне ожидаемо взорвался.       — Я про твой рост ничего не говорил.       Элиот поворачивается к брату:       — Лео, ты чего психуешь на пустом месте?       — Я не психую! — все еще на повышенных тонах отнекивается рыжий.       — Просто так орешь?       — Не ору. Ты знаешь, сколько времени я трачу на тренировки? Я из зала порой по шесть часов не выхожу: и кардио, и силовые, и бой. А вот он, — неуважительно кивнул на блондина, — в тренажорку, значит, походил для общего развития — и уже красавчик.       — Ты тоже очень красивый, — пытается успокоить его Шерон.       — Это я знаю.       — По шесть часов? Серьезно? — искренне удивляется Ирвин. — Тебе заняться больше нечем?       — А ты по сколько занимаешься?       Блондин ненадолго задумался и резко перевел тему:       — А Фил давно ушел? Есть вообще смысл его ждать?       — Обычно он довольно много времени там проводит, — отвечает Шерон.       — Где? В мире чужих воспоминаний?       — Ты почему меня игнорируешь? — вклинивается Лео.       — Если я отвечу, тебя бомбанет, а ты итак слишком нервный. Кто-нибудь из вас в курсе вообще, что там за мир?       — Очень необычный, неустойчивый и красивый, — отвечает эльфийка, но в голосе сквозит неуверенность. — Филу там хорошо и спокойно, лучше, чем здесь.       — Ты тоже там бываешь?       — Не так часто как Фил.       — И знакома с хозяином того места?       — Нет. Мне он не показывался. Почему ты спрашиваешь?       — А Фил что-то о нем рассказывает?       — Это художник, не очень известный, не знает общего языка, потому что покинул этот мир задолго до смешения, не знает о Рагнареке и Кристалле, не хочет покидать своего убежища.       — И ты не думаешь, что этот тип может быть опасен?       — Рэйвесты самые миролюбивые и безобидные из всех вампиров.       — Госпожа Пино так не считает.       — Почему? Они знакомы?       — Лично нет. Но Закхариты умеют собирать информацию. И она точно знает, что Йен Ньюман — древнейший, отошедший от мирской суеты, многие Рэйвесты считают его своим Повелителем.       — Призрак тоже древнейший, — добавляет Тори.       — Да. И Призрак очень опасен.       — Но в основном для тех, кто представляет реальную угрозу. Призрак защищает свой клан. Так делают все вожаки. Думаю, что Рэйвесты — не исключение.       — Хочешь сказать, я напрасно беспокоюсь?       — А в Филе есть что-то уникальное, особенное или опасное? — Немного смутившись, он вдруг иронично добавил: — Хотя я не у того спрашиваю, наверно. Для тебя ведь он действительно особенный?       — Тори, прекрати, — отдернула его Шерон.       — Прекратить что?       Вступиться за блондина решил Элиот:       — У Фила уникальная внешность. Рэйвесты ведь любят все красивое и необычное. Я считаю, опасения Ирва не лишены оснований.       Шерон примирительно произносит:       — Я поговорю с ним, ладно? Постараюсь узнать больше об этом вампире.       Блондин кивает и смотрит на братьев. Лео о чем-то задумался, уткнувшись лицом в спину Элиота, успокоился и отрешился от разговора.       — Эй, Берсерк, — позвал Ирвин, поймав на себе вопросительный взгляд рыжего. — Тебя ведь так называют?       — Чего надо? — лениво протягивает Лео.       — Если тебе вдруг нужен человек для экспериментов с механикой, то я согласен.       Он серьезно. Весьма странный тип. Все уставились на него в недоумении. У рыжего глаза загорелись фанатичным огнем, но из приличия он все-таки уточнил:       — Ты не шутишь? У тебя вроде все на месте.       — Хочу несколько модифицировать свое тело.       — Насколько сильно?       — Как ты посчитаешь нужным.       Элиот испуганно предупредил:       — Ирв, это плохая идея.       — Почему? Человеческое тело очень несовершенно.       — Конечно. А Лео считает, что нет предела совершенству.       Лео расплылся в пугающе доброжелательной улыбке:       — Я постараюсь не допустить оплошностей. Ирвин же наш друг.       Теперь Элиот напрягся еще сильнее:       — Это очень плохая идея. И ты становишься действительно жутким, когда дело касается твоей любимой механики.       — Ирвин взрослый парень и прекрасно осознает риски, — успокаивающе произносит рыжий и переводит пылающий взгляд на друга: — Ты ведь осознаешь риски? Решимости в блондине поубавилось, но он все равно твердо произнес:       — Я уверен, что все будет хорошо.       — Тогда первым делом мне нужна твоя кровь на анализ, потом проверим твои физические и биологические показатели. Кровь сейчас будешь давать или попозже заглянешь?       Поверхность, день       Филип       Сворачиваю в тупик и замечаю Ясона. Сидит у стены под входом в портал и выжидающе смотрит. Заприметив меня, поднимается и ждет, пока я подойду. Сейчас еще со мной проситься начнет. Вот и побыл в одиночестве. Замедлив шаг, приближаюсь к нему:       — Привет, — кидаю непринужденно, хотя прекрасно понимаю, что он считывает все мои эмоции.       Он кивает и чуть улыбается:       — Хорошо выглядишь. Лучше, чем в прошлый раз.       — Преследуешь меня?       — Нет. Просто жду.       — Давно?       — Сегодня всего пару часов.       — Ясно. Я сюда не так часто прихожу, как ты, наверно, думаешь. Знаешь, у меня в этом мире еще есть дела.       — То есть пока дела не закончатся, из этого мира ты не уйдешь?       — Чего ты хочешь, Ясон?       — Понять и предостеречь.       — Что понять и от чего предостеречь?       — Чем тебе так нравится это место?       — Там спокойно.       — Можно с тобой?       — Нет.       — Я не помешаю твоему уединению.       — Я правда люблю быть один, Ясон.       — И художник к тебе там не приходит?       — Редко.       — Ты врешь.       — Зачем спрашиваешь, если сам все считываешь?       — Если я пойду с тобой, он не придет, верно? Ты поэтому хочешь уйти туда один?       — Нет. Просто его присутствие почти не ощущается, Ясон, а ты меня прям конкретно напрягаешь.       — Постараюсь напрягать поменьше.       — Ты вроде изменился, но менее навязчивым все равно не стал.       — Да, есть у меня такое неприятное свойство характера. У тебя какой-то лимит на друзей? Боишься, что больше тебя туда не пустят?       — Боюсь, что ты задумал что-то нехорошее. Иначе зачем тебе оружие? — Киваю на кобуру с лазерным пистолетом на его поясе.       — Для самообороны. А ты без оружия ходишь? — На его лице как будто проступило беспокойство.       — Зачем мне днем оружие?       А теперь он как будто даже разозлился:       — Ты совсем отбитый, Фил? Оборотни нападают и днем. Да мало ли вообще всяких неадекватов по городу ошивается?       Совсем не страшно. Не убили же до сих пор.       — Поэтому я и ухожу в Единство. Подальше от неадекватов.       — Куда уходишь?       Молча кивнул на стену. Он мотнул головой и вроде чуть успокоился:       — А, у этого места даже название есть. Всегда носи с собой оружие, Фил.       — У меня огнемет — не очень компактный и совсем неудобный.       — Для повседневного использования можно и что-нибудь поменьше приобрести.       — А я не хочу поменьше. У меня вот комплексы. Тебе никак не понять. Ты вон какой вымахал, еще и в татуировках весь. — Что я несу? — С огнеметом я хотя бы выгляжу устрашающе.       Моя тирада заставила его ненадолго зависнуть, после чего он выдал со странной усмешкой:       — Ясно. Куплю тебе пистолет. Компактный, как ты сам.       А, шутить изволил.       — Вообще обидно как-то.       — Серьезно, Фил. Хоть какое-то оружие всегда надо иметь при себе.       — Я тебя услышал. Но ты слишком беспокоишься по пустякам.       Он неодобрительно фыркнул:       — Так что там с твоим Единством? Возьмешь меня с собой?       Не отстанет же.       — А ты свалишь, когда я попрошу?       — Без тебя?       — Я правда хочу побыть один.       — Хорошо, оставлю тебя одного, как только иссякнут силы меня терпеть.       Попросил его отойти от стены и не подсматривать, начертил необходимые руны. Спустя минуту открылся портал. Спустя мгновение я оказался на усеянном полевыми цветами лугу, окруженный горными хребтами. Дует легкий чуть прохладный ветер, а неяркое солнце совсем не слепит глаза.       — Блин, кайф, — расстегиваю куртку и ложусь, раскинув руки и подминая под себя цветы.       Ясон недолго осматривается, а потом рассматривает меня и садится рядом, все так же не отрывая взгляда. Раньше столь пристальное внимание с его стороны меня бы бесануло, сейчас я лишь с усмешкой уточняю:       — Залип?       — Просто хочется на тебя смотреть. Тебе вроде не дискомфортно от этого.       — Мне как-то пофиг, если честно. Смотри, сколько хочешь.       Он что-то там уже надумал себе и резко отвернулся:       — Рэйвесты тоже красивых любят.       — Ага, тоже.       — Ты не думал, что тебя пускают в этот мир не просто так?       — Конечно, не просто так, а за красивые глаза.       Его мой ироничный тон вроде раздражает, он недовольно цокает языком:       — Может такое быть, что однажды он не захочет тебя отсюда выпускать?       — Или я не захочу отсюда уходить.       Он поворачивается, ну очень серьезный:       — Это не смешно, Фил. Что ты знаешь об этом Йене Ньюмане?       — Он старик и знает много всего интересного. Но внешне он совсем не старый. Хотя иногда мне кажется, что он намного древнее Призрака.       — Такое вполне вероятно.       — Призрак вообще очень старый. Ему, наверно, лет семьсот.       — Весьма солидный возраст для Унгари, — уважительно произносит он.       Меня это даже немного заинтересовало:       — А ты прям шаришь за вампиров, да?       Он пожал плечами:       — В моем убежище много разных кланов. К тому же, постоянно приходится тесно взаимодействовать с Закхаритами, а они умеют получать нужную информацию в силу своих способностей.       — И как тебе подобное соседство?       — Мне скрывать нечего. Зато узнаешь много нового о других.       — Расскажи.       — Унгари, например, очень воинственны, не признают чужих авторитетов. В этом плане они изгои среди вампиров. У других кланов имеется четкая иерархия, уважение к чужой силе, есть Правитель.       — Призрак среди своих явный лидер.       — И они беспрекословно выполняют любые его поручения?       — Нет, конечно. У каждого свой характер и идеалы. Разве в других кланах не так же?       — В других кланах воля Повелителя не подвергается сомнению.       — То есть, даже получив силу и бессмертие, ты становишься всего лишь винтиком в системе, прислужником кого-то более сильного?       — Но никто ведь не мешает тебе развивать собственные способности и подниматься по иерархической лестнице.       — Ясно. Все как у людей.       — У большинства вампирских кланов именно так. Но вот у Рэйвестов власть Повелителя не такая уж и сильная.       — Творческие люди все слишком разные, со своими собственными представлениями о таланте и о прекрасном. Такую разношерстную братию крайне сложно собрать под покровительством кого-то одного.       — Верно. Но еще поговаривают, будто их Повелитель много веков назад пресытился жизнью и отошел от мирской суеты.       Намекает на Йена. Вряд ли такой могущественный и древний вампир всерьез заинтересовался бы бестолочью вроде меня. К тому же, есть темы, интересующие меня значительно больше. Приподнялся на локтях и в упор уставился на морвийца:       — А о Стриксах что-нибудь знаешь?       На лице Ясона отразилось нахрен не нужное мне сострадание:       — О Стриксах мало что известно, Фил. Кроме того, что их Безумие необратимо.       — Неужели твои телепаты никогда не сталкивались со Стриксами?       — Из хаотичного набора их мыслей бывает крайне сложно вычленить что-то разумное.       — Но хоть что-то, Ясон. Я же знаю, что ты узнавал.       Скептический взгляд:       — Откуда такая уверенность? Меня безумцы не…       — Но я же тебя интересую. Ты даже про Йена попытался что-то нарыть.       — Только потому, что я уверен, — этот мир далеко не так безопасен, как ты думаешь.       — Стриксы интересуют меня больше Рэйвестов. Если б моего отца обратил какой-то художник, я бы не придал этому особого значения.       Он вздохнул:       — Ладно. Но я знаю очень немного. Со Стриксами предпочитают не связываться.       — Расскажи, что знаешь.       — Их могущество и способности развиваются не с годами путем усиленных тренировок, как у других вампиров, а напрямую зависят от силы их Безумия. Поговаривают, будто некоторые из них являются провидцами и способны подавить чужой рассудок собственным сумасшествием. Точно известно, что сильные Стриксы могут создавать нерушимые иллюзии и проникать в чужие сны. И, вопреки распространенному мнению, Безумие Стрикса удается разглядеть крайне редко. Большинство из них способны сдерживать зов своей темной крови и быть вполне адекватными, даже сойти за простого обывателя. Но мысли и рассудок их все равно остаются неуправляемыми и хаотичными, и каждый из этих вампиров абсолютно непредсказуем. Однако, хоть они и не в силах постигнуть суть своего предназначения, но многие из них сквозь сети Безумия чувствуют руку, ведущую их в неизвестность. Из чего можно предположить, что даже у Стриксов есть определенная система и, вероятнее всего, есть Повелитель.       — И обратить Безумие невозможно?       — Ни о чем подобном не слышал. Знаю только, что безумцы, чьи психические расстройства сразу бросаются в глаза, считаются самыми опасными, полностью отринувшими все рамки и нормы.       Все буквально кричит о том, что вернуть отца я не смогу. Подобные разговоры портят мне настроение.       — Хочешь, чтоб я ушел? — спрашивает Ясон.       — Да.       — Хорошо. Но будь осторожен, ладно? Даже с теми, от кого не ощущаешь опасности.       Его окутало плотной сиреневой дымкой и вышвырнуло из Единства. Мое перемещение в тот мир всегда происходит незаметно: я просто иду и в какой-то момент понимаю, что это уже привычная мне Земля. А Ясона сейчас словно рассыпало в мерцающую пыль, и я ошарашенно уставился на место, где он находился всего несколько секунд назад.       — Все с твоим другом в порядке, — послышался за спиной голос Йена. — Я всего лишь ускорил его перемещение из Единства.       — Ты все слышал?       Я снова лег на спину и смотрю на вампира снизу вверх. Он сидит и задумчиво вглядывается в меня без тени улыбки на губах, его золотистые волосы ниспадают вниз, почти касаясь моего лица. Улыбаюсь ему, — он то ли смущен, то ли удивлен, — говорю примирительно:       — Не сложно было догадаться, что ты один из древнейших, Йен. Другие вампиры не обладают таким могуществом, чтоб создавать целые вселенные. Я не боюсь тебя и никогда не боялся.       — Может быть, напрасно?       Странный вопрос.       — Может быть. Зачем я тебе?       — Как же легко посеять в юных умах зерна сомнения.       — Нет. Я ничуть не сомневаюсь в тебе, Йен. Просто… — Зачем ему бесполезный мальчишка? Почему я раньше не задумывался об этом?       — Хочу кое-что показать тебе, — он встает и протягивает мне раскрытую ладонь: — Пойдешь со мной?       Я киваю и поднимаюсь, но руку протягивать не спешу. Он словно действительно стал опасным. Ловлю его взгляд и спрашиваю:       — А куда мы пойдем?       — Я рисовал твой портрет, помнишь?       — Да, но ты ведь не хотел показывать.       — Передумал. — Он улыбнулся уголком губ и продолжает упорно протягивать руку: — Ну же, Филип, ты доверяешь мне?       Нет, я не верю, что Йен представляет опасность для меня. Да и что в моей жизни может быть хуже того, что уже случилось? Я хватаюсь за его руку, и меня проглатывает тьма.       Ноги находят опору, да и вампир крепко сжимает мою ладонь, но из-за непроглядной тьмы начинает казаться, будто мы висим в пространстве. И вдруг в пустоте вокруг меня тонкими мазками начинает вырисовываться чей-то силуэт, постепенно приобретая мои собственные узнаваемые черты. Силуэт приближается, многократно увеличиваясь. Ошеломленно оборачиваюсь к Йену, он смотрит на свое творение с нескрываемым восторгом и улыбается. Поворачиваюсь обратно и тону в синеве собственных глаз, попадая в новую реальность, где из сцепленных пальцев появляются теперь уже два силуэта, в которых я узнаю себя и Шерон. Они движутся в каком-то завораживающем танце, ни на секунду не отдаляясь друг от друга, пальцы плавно скользят по рукам, животу и спине, делают поддержки, не отпуская. Все это невероятно странно, красиво, но почему-то пугает. Я наблюдаю, но хочу, чтобы это мельтешение прекратилось. Словно прочитав мои мысли, двойники замирают, прислонившись друг к другу спинами. Постепенно стираются лишние штрихи и проявляются очертания картины: на переднем плане я — с влажными волосами, в расстегнутой до середины груди мокрой рубашке, сквозь которую просвечивает бледная кожа, правая рука поднята на уровень плеча и сцеплена пальцами с рукой Шерон, стоящей за моей спиной. Видно лишь ее тонкий профиль, роскошные золотистые волосы и часть светлого легкого платья, тоже намокшие от дождя. На заднем фоне темное небо россыпью звезд. Приобретя статичность, картина обрела и четкие границы, обрезав нас чуть ниже уровня груди.       Йен выпускает мою руку, позволяя приблизиться к изображению. По ощущениям, картина занимает все пространство, поражая невероятной красотой и детализацией: капли дождя даже на ресницах, рубашка словно настоящая, — кажется, именно в такой я был в ту дождливую ночь в Париже, — лицо, глаза, губы, волосы — точная моя копия или даже лучше. Всматриваюсь и понимаю, что изображение собрано из множества кусочков какой-то невероятной мозаики, которая начинает растекаться перед моими глазами, тут же слышу позади голос Йена:       — Осторожнее, а то провалишься. Будет обидно, если потеряешься в самом себе.       Я мотнул головой, сбрасывая наваждение, и картина снова приобрела четкость, сделал шаг назад и врезался в Йена, который оказался слишком близко и мягко удержал меня за плечи.       — Прости, — бросил я, тут же выпрямляясь, все еще не в силах оторвать взгляд от картины: — Это невероятно красиво, просто магия какая-то.       — Это жизнь.       — Да, ты же рисуешь жизнь. — Воспоминание о нашей первой встрече вызвало легкую улыбку: — Мир твоими глазами действительно прекрасен.       — Нет. Картина получилась такой, потому что прекрасен ты, а не мир.       Он не в первый раз говорит подобное, но сейчас это почему-то заставило меня смутиться, и я решил отвлечь вампира:       — Шерон ты тоже нарисовал.       — О, в изначальной версии она не планировалась.       — Почему?       — Я хотел видеть только тебя.       — Но что-то заставило тебя изменить решение?       — Ты ведь так сильно хотел быть с ней, верно? А я хотел, чтоб ты был счастлив.       — Не совсем понимаю, о чем ты? Это же картина, так? Слишком подвижная, и детализированная, и прям с полным погружением…       — Ты будто отказываешься принять очевидное.       Это очевидное я просто никак не могу сформулировать в своей голове, но становится жутко. Я отхожу от него, понимая, что все это время он сжимал мои плечи, и разворачиваюсь. Он медленно опускает руки, взгляд грустный и задумчивый:       — Не стоило приводить тебя сюда.       Меня накрывает какая-то необъяснимая злость, которую я стараюсь сдерживать изо всех сил:       — Почему? Что значит ты рисуешь жизнь, Йен? Кто ты такой?       — Художник.       — Не такой, как другие Рэйвесты.       — Верно. Я сильнее. Другие Рэйвесты называют меня Повелителем.       — Мм, так Ясон был прав. — Эта новость меня не особо и удивила, хотя все же странно: — И что проку тебе от меня?       — Я не терплю уродства, а ты его полная противоположность. Разве этого не достаточно?       Злость сменяется неприязнью и недоверием:       — Это пугает, Йен. Ты осознаешь, что говоришь, как помешанный?       — Что за презрение во взгляде? — он расправил плечи, смотрит сурово, голос стал тверже и увереннее: — Разве я сделал тебе что-то плохое? Напротив, с момента нашей первой встречи я старался сделать твою жизнь максимально наполненной и счастливой, насколько это в моих силах.       — А можно как-то поконкретнее?       — Хорошо, — он глубоко вздыхает и, поймав мой взгляд, пристально всматривается в глаза, заставляя чуть ли не оцепенеть: — Жизнь — это миллиарды судеб и вселенных, никогда не встречающихся или пересекающихся между собой. Мое искусство — это потоки, нити жизни, которые я не создаю, но способен придавать им форму и материальность. Иногда, очень редко, я позволяю себе немного корректировать направление чужих судеб. Например, в случае с тобой и Шерон, я позволил вашим потокам перемешаться. Но я не провидец и никак не мог знать, что ваши судьбы из-за одного незначительного штриха переплетутся так тесно, сделав вас почти единым целым.       Я настолько ошеломлен, что удается выдавить из себя лишь короткое:       — Зачем?       — Но ты же так сильно хотел быть с ней.       Янтарь его глаз затягивает, и я резко отворачиваюсь, чтоб перевести дух, чтоб вернуть себе возможность соображать и злиться. Жуткие вампирские способности, из-за которых теряется ощущение реальности. Его рука снова на моем плече, я отдергиваюсь, отступаю, натыкаюсь на картину и вязко проваливаюсь в текстуры. Перед глазами калейдоскопом проносится поток воспоминаний…       Отец пытается убить меня, озлобленный безумный взгляд, жуткая нечеловеческая улыбка, перед лицом клацнули клыки монстра, острые когти разрывают плоть. Больно… Темный припер к стене, едва удалось увернуться от меча, который прошелся вдоль ребер по касательной, прежде чем Берсерк нанес свой сокрушительный удар, пробив шлем и свернув дроу челюсть… Герда учит обращаться с огнеметом, Зара спорит с ней, что с таким оружием целиться вообще не обязательно. В который раз поражаюсь ее кровожадности… Шерон смотрит с каким-то невероятным восхищением, прижимается ко мне обнаженным телом, нежно целует в губы. Она вдруг стала так самозабвенно любить меня. Как я мог не догадаться? Что-то сносит меня сильным рывком и валит на землю, сбив дыхание.       — Что за?.. — Я снова в горах на лугу, прижатый к траве весом Йена. Вампир крепко сжимает мои запястья, его лицо слишком близко. Мелькает мысль, что, если приложу усилия, то получится его сбросить, но я все еще пытаюсь отдышаться, а сам он не торопится с меня слезть. Его пристальный обеспокоенный взгляд немного приводит меня в норму: — Что это было? Словно вся жизнь перед глазами.       — Не вся. Ты в порядке?       Нет. Снова болят едва зажившие раны и больно дышать, во рту металлический привкус крови.       — Мне очень больно.       — Знаю. Тебе очень повезло, что мне удалось быстро тебя найти. Никогда больше так не делай.       Удается изобразить на своих губах кривую усмешку:       — Не сопротивляться тебе?       Он вдруг смущается и отводит взгляд:       — Может, это я не могу тебе сопротивляться.       От его слов возвращается привычная злость, а вместе с ней и уверенность:       — Долго еще собираешься лежать на мне? Очень похоже на домогательство.       — Извини, — он плавно перемещается в сторону и садится, подогнув одно колено.       Я не могу встать. Боль сводит мышцы. Дотрагиваюсь до своей груди, размазав по ней что-то мокрое, и вижу свежую кровь на пальцах. Обессиленно опускаю руку:       — Невероятно. Эта тварь опять чуть меня не убила.       — Одно из самых ярких и болезненных твоих воспоминаний, — комментирует Йен. — Скоро должно пройти.       — Меня затянуло в картину, да?       — Да. Ты испугался и провалился. Это я виноват.       — Определенно. Ты влюбился в меня, Йен? — Некоторое время ожидаю ответа, но он молчит, поэтому я продолжаю: — В моей жизни слишком много вот этих безответно влюбленных и прочих извращенцев. Но ты превзошел их всех. Зачем-то заставил Шерон меня полюбить. Это какое-то мазохистическое проявление привязанности, не находишь?       — Невозможно заставить любить. Я не могу изменить чувства.       — Тогда что ты сделал?       — Заставил отринуть сомнения и страхи.       — Ясно. Очень хорошо у тебя это получилось.       — Разве ты не этого хотел? Не об этом ее просил?       — Но я не просил об этом тебя.       — А что именно тебе не нравится? Сомневаешься в искренности ее чувств?       — Да, теперь сомневаюсь.       — Я же сказал уже, что заставить любить никто не в силах.       — Хорошо. — Стало легче дышать, я смог сесть и взглянуть на него: — Что это была за сила? Ты пытался подавить мою волю?       — Не совсем. Пытался пробудить в тебе прежнюю симпатию ко мне.       — То есть манипулировать чужими чувствами ты все-таки можешь?       Он устало вздыхает и самодовольно улыбается, пристально смотрит, я не выдерживаю и опускаю взгляд, его уверенный вкрадчивый голос вливается в сознание:       — Могу. Твоя излишняя импульсивность и непокорность дают тебе изрядную долю сопротивления. Но, если я действительно захочу, ты поддашься искушению и подчинишься моей воле. Все подчиняются. Никак не могу перестать думать о том, что столь прекрасное создание считает тот ужасный разрушающийся мир своим домом, мир, который словно создан для того, чтобы уничтожать. Но много веков назад я пообещал себе больше никогда не идти на поводу собственного эгоизма, не пытаться сберечь кого-то и защитить. Я не хочу нарушать данное обещание, поэтому всего лишь позволил себе вольность сделать твою жизнь там чуть более сносной. Изменить что-то я теперь не в силах, извини.       Максимально не по себе от его слов. Он же выпустит меня отсюда? Надо как-то отвлечь:       — Что-то ужасное случилось много веков назад?       — Да. Я влюбился.       — Расскажешь? Молчит. Долго. Не решаюсь поднять взгляда, опасаясь снова попасть под действие его чар, подтянул к себе ноги, уткнувшись лицом в колени, чувствую, как медленно затягиваются раны, а еще чувствую его пристальный взгляд.       — Тебе правда интересно? — наконец, спрашивает вампир.       Киваю и бурчу себе в колени:       — Хочу знать, почему ты таким стал.       Либо он все-таки расслышал, либо просто решил поделиться своей историей:       — Я был тогда еще очень молодым вампиром. Каких-то двести с небольшим лет прошло с тех пор, как я получил силу демона. Я блуждал по миру, предаваясь бесконечному гедонизму. Силой Искушения я овладел очень быстро, поэтому никогда не был одинок в странствиях. Однако вовсе не спешил делиться с кем-либо своим даром — с самого начала решил, что достойны его будут лишь самые талантливые, самые прекрасные человеческие создания. — Я неприязненно хмыкнул, на что вампир среагировал моментально: — Да, я был самолюбив и тщеславен, неуемная сила и кровь демона застилали мне глаза. А сила моя развивалась стремительно, не давая времени привыкнуть к переменам. Уже тогда я начал рисовать жизни и собирать воспоминания.       — Так ты не всегда умел рисовать жизнь?       — Хм, я определенно стал лучше рисовать, но не сразу узнал, насколько мои картины способны менять мир. Я негодовал, ведь просил у демона величайший дар, а это были всего лишь рисунки. А потом мои творения начали оживать, как и рисунки моих последователей, их музыка и стихи тоже обретали форму. Это вселило в меня уверенность, и я продолжил экспериментировать. Но это же и способствовало моему затворничеству. Иногда, чтобы отдохнуть от постоянного внимания, а так же развить собственные способности, я удалялся в глушь и продолжал там работать над картинами. И вот в одной отдаленной скандинавской деревушке я познакомился с ним. Это был ребенок невероятной ангельской красоты.       — Ребенок? — скептически уточняю я, даже осмелившись взглянуть на него. — Ты влюбился в ребенка, Йен?       Он ответил сощуренным взглядом и ехидной улыбкой:       — Конечно, нет, Филип. Меня значительно больше привлекают взрослые сформировавшиеся парни вроде тебя.       Впервые в его присутствии я растерялся, заметил, что мы как-то слишком близко сидим друг к другу и поспешил отодвинуться. Вампир лишь рассмеялся и уточнил:       — Так я могу продолжить? Тебе эта история действительно может показаться интересной.       Весело ему, сука!       — Очень внимательно тебя слушаю, — огрызнулся я, вызвав на его лице новую торжествующую улыбку.       — Дети меня действительно не привлекают. Хотя многие из них и похожи на ангелочков, сошедших с небес, но в большинстве своем уже через лет десять становятся вполне заурядными. А часто бывает и наоборот. Ты вот каким был в детстве?       — Я всегда был совершенством. Хватит издеваться, Йен. Ты хотел рассказать свою историю.       — Ох, прости. Просто никогда не видел тебя злым и смущенным одновременно. Это довольно забавно.       — Серьезно, прекращай. — Больше никогда не буду его перебивать.       — Как скажешь. — И он действительно быстро спрятал улыбку, погрузившись в воспоминания: — Мальчишке было десять лет отроду, семья совсем небогатая, отец героически погиб в очередной захватнической войне, и мать тянула на себе двоих детей. К семье своей он испытывал глубокую привязанность, но в деревне считался белой вороной, потому что был слишком мелким, щуплым, болезненным, совсем не стремился развивать так ценившиеся у викингов силу и ловкость. Но зато создавал совершенно невероятные, поражающие воображение рисунки и орнаменты, имея при этом весьма ограниченное количество художественных принадлежностей. Я разглядел талант в рисунке углем на деревянной мокрой доске: это было рогатое и клыкастое, не существующее в мире животное. Я спросил его, как называется этот зверь, но он ответил, что еще не придумал для него названия, зато подробно описал, как он должен выглядеть в цвете и в натуральную величину. Меня поразила тогда сила его воображения, я взялся обучать парнишку рисованию и не прогадал. Естественно, никто мне не препятствовал. Мне даже показалось, будто мать мальчика была рада, что он нашел себе друга.       Я все-таки нарушил молчание, чтоб бросить едкий комментарий:       — Ага, взрослого друга.       Вампир вновь одарил меня улыбкой:       — Сила моего обаяния поистине безгранична. И уж поверь мне, среди рослых агрессивных викингов я точно не выглядел человеком, представляющим реальную угрозу.       Да, блин, даже древний Призрак считает, что Рэйвесты вообще не опасны. Как же он ошибается.       — Как звали парня? — спрашиваю я, чтоб вернуться к истории.       — Локи.       — Как бога хитрости и дурацких розыгрышей?       — Да, как бога хитрости, коварства, хаоса, разрушения и дурацких розыгрышей. Его чувство юмора действительно весьма специфическое.       К чему все эти перечисления?       — Хилый болезненный мальчик обладал весьма тонким чувством юмора, да? Такая типа защитная реакция над насмешками?       Йен иронии не оценил и ответил серьезно:       — Боевые заслуги его отца избавили семью от насмешек. Хотя друзей у мальчишки действительно не было. Кроме младшей сестры. Они испытывали друг к другу невероятно сильную привязанность, почти никогда не расставались. Обычно мы втроем уходили на окраину деревни и там рисовали. Рисунки его были прекрасными, хотя порой и пугающими. Еще он любил рассказывать всякие выдуманные истории и сказки. Часто они были странными и жестокими, но скандинавские легенды о великих богах тоже никогда не отличались особой человечностью. А его мир был поистине необыкновенным и завораживающим. К тому же парень рос и с каждым днем становился все привлекательнее. Я сам не заметил, как он завладел всеми моими мыслями.       По ходу повествования я наблюдаю, как рядом с нами появляется новый портрет: тонкие чуть угловатые черты лица, длинные светлые волосы, небольшие пухлые губы в морозных трещинках, едва подернутые розоватым оттенком, большие светло-зеленые глаза в белесых ресницах. С глазами что-то не так. Или они просто слишком яркие для такого слишком выбеленного образа?       — Похож на Шиана, — комментирую я. — Определенно тот же тип внешности.       — Что? — Йена выдернуло из воспоминаний, он проследил за моим взглядом, словно вообще не в курсе, что такое там вырисовывается. Потом он неопределенно хмыкнул и уточнил: — Что за Шиан?       — Знакомый. Обладатель такой же мертвецки холодной внешности. Йен, ты в норме?       Он смотрит на картину, как завороженный, но откликается на мой голос и фокусирует внимание на мне:       — Да. Просто давно не видел эту работу.       — Ясно. Так что там было дальше с твоим Локи?       — С Локи? — Нет, он какой-то слишком потерянный.       — Да, ты рассказывал про этого парня. Йен, да что с тобой?       Он снова переводит взгляд на портрет, но обращается вроде ко мне:       — Как ты отреагируешь, если я скажу тебе, что невольно стал участником формирования самого величайшего безумия во Вселенной?       Йен       — Никак не отреагирую, — устало произносит он. — Я не понимаю, о чем ты?       Раз уж начал, надо продолжать. Отворачиваюсь от Локи, снова сфокусировав внимание на синеглазом. Он тут же теряется и отводит взгляд, боится снова попасть под чары. Какие же они разные. Локи боялся всего на свете, но только не меня.       — А чего еще ты боишься? — спрашиваю я.       — Терять близких, — без раздумий отвечает он.       Или не такие уж и разные.       — Но ты сбегаешь сюда, постоянно оставляя близких там.       — Они не очень-то разделяют мои увлечения.       — Тебе нравится эта работа?       Он послушно смотрит на Локи. Спустя пару мгновений неприязненно ежится, но продолжает всматриваться:       — Я не знаю. Глаза какие-то не такие. Улавливается что-то отдаленно знакомое и неприятное.       — Что-то, что ты уже видел, да? А для меня это было в новинку, и разглядел я слишком поздно.       — Что разглядел?       — Весьма тонкую и чувствительную душевную организацию. Он тоже боялся терять близких. А смерть отца настолько поразила и испугала его, что он сбежал от реальности в мир собственных вымыслов. Отсюда все эти необыкновенные животные и странные сказки. И единственной, кто удерживал его в настоящем, была сестра. Она была той нитью, что связывала его миры воедино, она была его единственной настоящей любовью. Я не смог этого понять, будучи поглощенным собственным восхищением и преклонением перед этим парнем. А он умело подпитывал мои чувства, со временем все больше начиная осознавать собственную привлекательность. И я показал ему свой мир, тогда еще не сформировавшийся окончательно, но уже полный спокойствия, гармонии и лишенный страхов.       Фил взглянул на меня со злобной насмешкой:       — И что же? Он не пожелал остаться в твоем мире?       Его противоречивые чувства и эмоциональная нестабильность словно вызов. При этом каким-то невообразимым образом он остается цельным. С таким неустойчивым характером это должно быть очень тяжело.       — Ты такой загадочный, Фил, — с восхищением произношу я.       Он недовольно кривит губы:       — На самом деле нет. Просто тебя слишком сильно цепляет моя внешность.       — А ты считаешь, кроме внешней привлекательности, в тебе нет ничего интересного?       Он смеется и с вызовом отвечает:       — Я вообще средоточие всякого интересного. — Улыбка тут же гаснет, уступив место грустной задумчивости: — Или нет. Понятия не имею, на самом деле. Давай не будем акцентировать внимание на мне?       — Для меня это почти невозможно, — честно признаюсь я.       Растерянно улыбается:       — Перестань, Йен. Я даже на Локи твоего совсем не похож.       — Да, хотелось бы в это верить. — Ловлю его удивленный взгляд и продолжаю: — Ты прав, он не пожелал остаться в моем мире. Он захотел создать свой собственный, в котором будет комфортно им вдвоем, без меня. Он готов был создать отдельную реальность только для своей сестры, сберечь ее от всех потерь и невзгод. Он так настойчиво просил научить, так ярко описывал, как хорошо им там будет вдвоем… И я разозлился. Сильно, по-настоящему. На тот момент мы стали уже слишком близки. Я не представлял без него ни дня своей жизни и отказывался понимать, что для меня в его мире не уготовано места. И я запер его, околдовал, сделав своей безвольной прекрасной куклой.       Фил смотрит на меня испуганно, хочет что-то сказать, но тут же плотно сжимает губы, отодвигается еще дальше.       — Считаешь меня чудовищем? — спрашиваю я и не получаю ответа. — Я не запру тебя здесь, даю слово. Моя привязанность к тебе не имеет ничего общего с теми чувствами, что я способен был испытывать тогда. Да и Локи я не смог удерживать долго. Полностью поддавшись Искушению, он стал одержимым и перестал быть собой, перестал быть тем, кого я так сильно любил. И я решил отпустить. Позволить ему снова быть с Петрой. На Земле тогда прошло каких-то два месяца, наступила зима. — По вновь расширившимся глазам Фила понимаю, что для него это достаточно долгий срок. Странно, он ведь тоже бессмертный. Должно быть, его чувство времени опирается на представления людей, а люди всегда жили слишком быстро. Тем не менее, я почти подошел к финалу истории: — Пока нас не было, на деревню напали. Выжгли все дотла, а большую часть жителей убили. Я спас его, понимаешь? Он не боец, он бы не смог сражаться.       Фил неверяще мотает головой, произносит ошеломленно:       — Твою мать, Йен.       Какое странное выражение.       — Петру мы нашли растерзанной и изувеченной во дворе собственного дома.       — Твою мать, — снова повторяет он. — Это же просто какая-то ебаная жесть.       — Да, зрелище действительно было неприятное.       — Ты реально не понимаешь? — Смотрит с неприязнью. — Йен, ты не спас его, ты его уничтожил.       — Я не мог знать, что случится подобное.       — Ты запер его. Так, блядь, надолго. Если бы он был в деревне…       — То был бы убит вместе с остальными.       — Да лучше так, чем… Чем… Черт! — Он прячет лицо в ладонях. Спустя несколько мгновений, собравшись с мыслями, поднимает голову, сообщает уже спокойно: — Я бы тебя возненавидел. Я бы весь мир возненавидел.       — Вот как? Может, так было бы даже лучше.       — Лучше, чем что?       — Тебе не понравились его глаза, да?       Он бросает на картину косой взгляд, но посмотреть не решается:       — Они странные.       А я вижу, как портрет расплывается в улыбке. Если он посмотрит сейчас, то все поймет. Но Фил продолжает игнорировать картину. Тогда я решаю объяснить:       — Он не мог меня ненавидеть. Но он решил, что я могу повернуть время вспять, умолял меня, просил все вернуть назад. Но я не мог тогда, и я испугался. Его взгляд… Ты уже видел такой. Отчаявшийся и потерянный взгляд безумца. Как у твоего отца, Фил.       Теперь в его голосе сквозит злая убежденность:       — Я верну отца, чего бы мне это ни стоило.       — Нет, не вернешь. Оттуда не возвращаются.       — Просто у тебя не получилось.       — Да. Потому что я не умею воскрешать мертвых. Я не мог вернуть ему Петру. И моя сила, о которой он так просил, ничего бы ему не дала.       — Чем все закончилось? Суицидом?       Такое предположение меня удивило:       — Разве это выход для человека, который больше всего на свете боится остаться один?       — Он уже остался один.       — Тебе снятся сны, Фил?       Мой вопрос показался ему странным. И еще он злится, что я перескочил на другую тему:       — Всем снятся сны.       — Тогда ты должен знать, кто порой приходит во снах.       — Демоны? — неуверенно произносит он. — Бальт говорил что-то подобное. И ты явно не научной точки зрения придерживаешься.       — Я получил свою силу во сне. Каждый Перворожденный так получил силу.       — И я тоже смогу?       — Если заинтересуешь демона.       — А, тогда получается, что нет, — наигранно расстраивается он.       — Дары из Бездны никогда не даются безвозмездно, — предостерегаю я, хоть он и отказывается воспринимать меня всерьез. — А слова демонов никогда не бывают полностью правдивы, они извращают и переворачивают все твои желания.       — Да, я прям вижу, как сильно ты страдаешь в своем идеальном мире.       — Ты злишься на меня из-за Локи? Но, в конечном итоге, он получил именно то, что хотел. По крайней мере, он в этом вроде как уверен.       — Каким-то невероятным магическим образом вся его семья воскресла?       — В какой-то степени да. Сейчас он точно не последний из Стриксов.       — Из Стриксов? — ошеломление на его лице быстро сменяется возмущением. — Твою мать, Йен, почему ты сразу не сказал мне самого главного? Ты знаешь, где его найти?       Потому что предвидел именно такую реакцию.       — Не имею ни малейшего понятия. И хватит постоянно звать мою мать: она была славной женщиной и заслужила покой.       — Я тебе не верю.       — Напрасно.       — Зачем тогда ты рассказал мне эту душещипательную историю?       — Ты же сам хотел больше знать о Стриксах. Я дал тебе самую исчерпывающую информацию.       — А ты прям все делаешь, да, чтоб мне угодить?       — Стараюсь. Так я проявляю свою симпатию.       — Спасибо, конечно. Но ты явно что-то не договариваешь.       — Рассказал все, что знаю.       — В истории должна быть какая-то подсказка.       — Нет. Это просто история жизни.       — История жизни… Точно!       Он резко поднимается и направляется к картине, на которой Локи уже протянул к нему свои руки. Я перехватываю его и переношу нас к Нотр-Даму, прижимаю к стене, зафиксировав запястья. Он вырывается, но в своем пространстве я сильнее. Хотя попытки пнуть меня все равно очень неприятны.       — Успокойся, пожалуйста, — прошу я. — Никто здесь не даст тебе окунуться в чистейшее Безумие.       — Там я смогу найти ответы! — не унимается он.       — Там ты сможешь только потерять рассудок. Достаточно на вашу семью одного безумца.       — Нахрена ты меня держишь вообще? Здесь нет портрета с твоим любовничком.       — Почему тогда ты вырываешься?       — Потому что ты меня держишь!       Отпускаю его и отхожу. Здесь идет проливной дождь, и Фил остается стоять у стены, потирая запястья.       — Знаешь, для художника ты очень сильный, — ворчливо сообщает он.       — Это пространство существует по моим законам.       — И вечно стремишься засунуть меня под дождь.       — Под дождем ты нравишься мне больше всего.       — Извращенец.       — Мои чувства к тебе сугубо платонические.       Он мне не верит. И, кажется, очень расстроен. Смотрит пронзительно, прикусив нижнюю губу:       — Значит, ты управляешь жизнью, но повернуть время вспять не можешь?       Ищет лазейку.       — Я не способен воскрешать мертвецов.       — Наверно, можно обойтись и без этого?       Это будет болезненно и бессмысленно. Но без ответов он не уйдет. Еще и дурные воспоминания лезут в голову.       — Совы охотятся только ночью, — внезапно припоминаю я.       — Что?       — Ты хотел подсказку.       — И что это значит?       — Так говорит Локи. Ты хотел найти ответы в его жизни, но, возможно, их стоит искать в его словах.       — В словах безумца?       — В Безумии кроется истина.       — Тоже его слова?       — Я не знаю, Фил. Безумие обнажает душу и показывает настоящее.       — Ясно. Что-нибудь еще?       — Нет. Я хочу, чтобы ты ушел.       Давит. Еще чуть-чуть и все обрушится. Филип замечает мое смятение, всматривается:       — Йен, с тобой все хорошо?       — Нет. Хочу побыть один.       — Но я ведь смогу вернуться?       Заставляет улыбнуться:       — После всего, что узнал, ты все равно хочешь вернуться?       — Ты же мой друг.       Приятно. Замечаю, как стена за его спиной начинает медленно искажаться.       — Я всегда буду рад тебе. А сейчас, пожалуйста, уходи.       — Как скажешь.       Проходит мимо, коснувшись на прощание моего плеча. Я оборачиваюсь и смотрю вслед его удаляющейся в дожде фигуре. Сильнее ощущаю разрыв пространства, с легкой грустью произношу:       — Такое красивое воспоминание испортил.       — Не твое, — отвечает Локи за моей спиной. Голос мягкий и насмешливый. — Вообще ничего твоего нет.       — Как ты меня нашел?       — Не терял.       Металлический скрип режет уши. Оборачиваюсь. В стене собора огромная брешь, в центре которой вампир качается на ржавых качелях. На нем джинсы рваные на коленях и кислотно-зеленый пиджак поверх черной майки, длинные волосы собраны в хвост, обнажая уши с проколами и кафом. Пытается следовать современной моде, но, в целом, такой, каким я его и запомнил.       — Не ломай мой мир своим Проклятьем, Локи, — прошу я.       Смотрит обиженно:       — Просто делаю его чуточку веселее.       — Не надо.       — Лезть тебе в голову?       — И это тоже.       — У тебя новая игрушка? — Глаза его приобретают отчетливую синеву, губы растягиваются в широкой улыбке.       — Он не игрушка.       — Красивый. Безумие было бы ему к лицу.       — Безумие никого не красит.       Он пожимает плечами:       — Неразрешимые разногласия.       — Я серьезно, Локи. Не смей его трогать.       — Зачем мне два одинаковых?       — Так это все-таки был ты?       — Петра.       Петра не может никого обратить.       — Петре это зачем?       — Хочет выступать на равных.       — Очередная игра?       Улыбка с его лица спадает, качели медленно останавливаются, вампир грустно произносит:       — Никто не хочет играть со мной, Йен. Даже Петра.       — С каких пор ты ее не контролируешь?       — Она меня больше не любит. У нее теперь ангел без крыльев.       — Вы больше не вместе?       — Просто по разные стороны.       Нет, так я точно ничего не смогу понять. Надо вернуться к началу.       — Ангел без крыльев на какой стороне?       Ловлю его озадаченный взгляд:       — На светлой разумеется.       — А на темной стороне кто?       — Не знаю. Я боюсь темноты. В темноте водятся монстры.       — Но ты ведь сам можешь придумать любого монстра.       Смотрит на меня задумчиво, глаза снова стали зелеными:       — Я могу тебе доверять, Йен? Это самая секретная информация. Я получил ее из ненадежных источников.       — Не хочу давать пустых обещаний.       — Даже кровью трехрогого кита не поклянешься?       Только трехрогих китов мне здесь не хватало. Мой мир итак медленно разлагается, пока в нем Локи. Может, просто в лоб спросить?       — А давай ты расскажешь все без дурацких клятв?       Он удивлен:       — Вообще все? Тебе придется долго слушать.       — Нет, Локи. Только то, что ты знаешь о темной стороне.       — О темной стороне лучше спрашивать Петру, — инфантильно сообщает он. — Она вечно там гуляет.       — Но что-то ведь она тебе рассказывает?       — Она часто врет. Не хочет, чтоб я туда ходил.       — То есть причины для беспокойства у нее все-таки есть?       — Сказала, он чуть ее не проглотил. Сказала, по темной стороне бродит чистейшее Безумие. — Снова радостно улыбается, обнажив клыки: — Абсолютный псих. В глазах сияют камни, а за спиной сломанная птица.       — Очередной твой потомок?       — Я такое не создавал.       — Ты ведь можешь и не помнить.       — С моей памятью все чудеснейше, — снова обиделся он. — Я такое не создавал, никто из моих потомков такое не создавал. Иначе бы я знал.       — Тогда, может, Петра?       — Точно нет. Петра не умеет обращать. Иначе бы я знал.       — Где сейчас Петра?       — Не со мной. Мы поругались.       — Из-за ангела?       Он насупился и начал чуть раскачивать качели, заполняя пространство ржавым лязгом:       — Петра бесит. Придумала мне сломанную птицу, чтоб получить себе ангела без крыльев.       — Думаешь, все-таки обманула?       — Только не понимаю, зачем? Я бы итак отдал ей ангела. Тебе тоже нравятся синие глаза, Йен?       — Наверно. У Фила красивые глаза.       — У них одинаковые глаза.       — Я второго не видел.       — Сквозь твердую смолу сложно рассматривать реальность, поэтому твой мир такой идеальный, — сообщает он и падает с качелей спиной вниз.       Хочу его поймать, но мои руки проходят сквозь его тело, и он разбивается о землю тысячей синих кристаллов. Скрип качелей оглушает. Выпрямляюсь и обнаруживаю себя на маленьком клочке белого пространства, вокруг которого раскинулось тихое темное море. Слышен чей-то протяжный вой, похожий на громкий гудок паровоза. Осматриваюсь в поисках звука и наблюдаю, как из водной глади выпрыгивает огромное черное существо с мясистыми тяжелыми плавниками, похожее на гигантскую рыбу с тремя саблевидными белыми отростками вдоль спины. Трехрогий кит показался во всей красе и скрылся под толщей воды. С сожалением понимаю, что теперь придется стереть эту часть мира, пока кошмары Локи не расползлись дальше.       Убежище, вечер       Герда       Берсерк сражается с Бальтом. Сначала в своих металлических наручах, теперь без них. Юма пристально наблюдает, фиксирует показания сканера и делает какие-то заметки. Ирвин следит не менее заинтересованно. Берсерк очень сильный и выносливый, но темному он не ровня, хотя уворачивается довольно успешно, благодаря чему практически не получает повреждений.       — Для чего нам это показательное побоище? — решаю уточнить я, закуривая.       Юма чуть морщится от запаха сигареты, но взгляда от рыжего не отрывает:       — А ты не видишь разницы?       — Берсерк значительно прокачал навыки. Еще год назад Бальт справлялся с ним куда успешнее. А сейчас кажется, если б не недавняя травма, рыжий давно бы уделал дроу.       — Нет же, — раздраженно выдыхает вампир. — Без наручей он быстрее.       — Эти металлические конструкции тяжеленные потому что. Зато значительно увеличивают силу его удара.       — Да. Он слишком полагается на силу.       — Вообще именно в этом его преимущество, Юма. Он и голыми руками способен уложить противника, но с наручами в прямом смысле сносит головы.       Ирвин вдруг тоже решает вмешаться:       — С тех пор, как он снял эти железные штуки, темный ни разу его не задел.       Юма утвердительно кивает:       — Уникальное строение его мышц позволяет развивать ловкость и маневренность. Доспехи его только утяжеляют. Ему необходимо более легкое оружие.       За спиной кто-то очень шумно спустился спиной по стене. Оборачиваюсь и обнаруживаю Валенсо, сидящего на полу. Частенько он появляется словно из ниоткуда.       — Давно ты здесь? — уточняю я.       — Достаточно, — уклончиво отвечает он и улыбается.       — И как тебе бой?       — Парень, который с детства рассчитывает исключительно на грубую силу, не станет развивать ловкость и маневренность. Для него это пустые навыки. И миниатюрный вампирчик его в обратном не убедит.       Юма обиделся и бросил едкое замечание:       — Слишком уверенный ответ для того, кто не очень-то интересуется жизнью своих отпрысков.       Эльф сверлит взглядом спину вампира, не переставая улыбаться:       — Интересуюсь. Просто не вмешиваюсь.       — Видимо, поэтому и упустил некоторые важные изменения.       — То, что важно для меня, я не упускаю.       А что для тебя важно? Невольно начинаю рассматривать его. На нем все такое яркое и вычурное, начиная с огненно-рыжих волос, заканчивая мелкими элементами одежды и цветастыми браслетами и подвесками. Просто эльф-хиппи в дорогущем плаще цвета хаки. Выглядит расслабленным и открытым, каким-то через-чур беззаботным. Но я ведь помню, каким озлобленным он может быть. Вся эта пестрость и яркая мишура словно отвлекают внимание от чего-то действительно важного. Эльф перехватывает мой взгляд и усмехается.       Чартер Берсерка начинает громко пищать, привлекая внимание. Рыжий останавливает бой и отключает уведомление, потягиваясь, подходит к нам. Волосы мокрые, по рельефному телу стекают капельки пота. Невероятно хорош собой, так и хочется сцапать. А вот знакомый фанатичный блеск в глазах вовсе не красит картину, но все меняется, как только он замечает отца. Выражение лица сразу становится надменным и неприязненным:       — А ты херли здесь забыл?       Валенсо поднимается, не переставая прислоняться к стене, улыбка пропадает, взгляд, направленный на сына, становится злым, но голос остается по-прежнему мягким и текучим:       — Посмотреть захотелось на того, кого кличут Берсерком.       — Ничего интересного.       — Тут ты прав.       Вопреки ожиданиям, Берсерк лишь усмехается и переключается на Ирвина:       — Полный анализ крови готов. Погнали в лабораторию.       Блондин смотрит в некоторой растерянности:       — А Юму послушать тебе не интересно?       — У Юмы информация важная исключительно для него. — Тянет Ирвина к выходу: — Ты ведь не передумал?       — Нет. Но ты хотя бы в душ сходи.       — А, душ, точно. Но мы кое-что еще к тебе подключим и…       — Не знаю даже, какая из его наклонностей пугает меня больше, — сообщает Бальт, провожая рыжего взглядом.       — Немного смахивает на маньяка, да? — уточняю я.       — Не немного.       Юма нашими выводами недоволен:       — Вы все слишком преувеличиваете. Занимаясь исследованиями, он хотя бы не рискует своей жизнью.       — Да. Ведь жизни других не в счет, — иронично произносит дроу.       — Не особо ценны, я бы сказал.       Краем глаза замечаю плащ Валенсо, мелькнувший в дверном проеме, выхожу следом и осматриваюсь. Быстрым шагом эльф движется к комнате Стрикса. Догоняю его и иду рядом. Он замедляется, бросает смешливое:       — Чего вдруг увязалась за мной, Герда?       — Да просто нравятся мне всякие загадочные персонажи.       — Мне на мгновение показалось, что мой сын тебе нравится больше.       — К красивым и наглым я тоже питаю слабость.       — Да, это про него.       — А про себя что можешь сказать?       — Зависит от того, что ты хочешь знать.       — Например, ты иногда очень незаметно появляешься и исчезаешь.       — Скрываю присутствие. Незначительное, но очень полезное колдовство.       — Так ты обучался магии?       — Нет. Но у меня очень хорошая наследственность.       — Твои предки были великими магами?       — А ты поверишь, если я скажу, что мои предки были правителями Пирэнейских лесов?       Оу, так у нас тут еще один наследный принц.       — Поверю, если это правда.       — Правда. Но это не имеет особого значения. Они были убиты в очередной войне с дроу. А оба их наследника были преданы своим ближайшим окружением и выданы темным в качестве откупа.       — И как тебе удалось сбежать?       — Я не сбегал. Дровийские женщины, знаешь ли, падки на экзотику. На рынке рабов я приглянулся одной такой госпоже. Сначала сделала меня своим слугой, потом любовником. Все банально и неинтересно.       — Напротив, мне очень интересно.       — Интересное началось, когда дом Урлакс впал в немилость первой семьи. Но на тот момент я уже обзавелся необходимыми навыками и связями и без труда покинул Трайгет, а, оказавшись на поверхности, сразу вступил в гильдию воров — мои врожденные таланты очень этому поспособствовали.       Он так спокойно, даже весело говорит об этом.       — Валенсо, как долго ты был в плену?       — Я бы не назвал это пленом. Многим в Подземельях повезло значительно меньше, чем мне. — Обворожительно улыбается в точности, как Берсерк: — Но ты и сама уже успела заценить необыкновенную силу моего обаяния.       Ну нет, на меня подобные уловки давно не действуют.       — И все же? — настаиваю я.       — Хм, дай-ка подумать, — ненадолго замолчал, подняв глаза к потолку: — Когда я попал туда, мне было шестнадцать, а в гильдию я вступил в шестьдесят шесть. Еще какое-то время скитался по подземным городам, но, в целом, пятьдесят лет получается.       — Это довольно долго. Ты поэтому так сильно не любишь дроу?       — С чего ты взяла? Я же вроде нормально общаюсь с этими вашими.       — Вот. Даже сейчас слышится определенная доля презрения.       — Они просто не вызывают у меня доверия. Баль — или как его там? — и вовсе какой-то подозрительно добрый. К тому же, именно дроу представляют, на данный момент, самую большую угрозу для моей жизни. Но, если брать мое отношение к миру в целом, то ненавижу я всех примерно одинаково.       — Насколько сильно ненавидишь?       — Этот прогнивший мир? Конкретно сейчас люблю я только Эрвина. И еще немного Тию. Среди всех моих отпрысков она действительно похожа на меня. Хотя все равно не горю желанием с ней видеться.       — Обычно люди куда сильнее привязаны к своим ближайшим родственникам.       Он остановился и серьезно смотрит на меня:       — Скажи, Герда, привязанность к брату принесла тебе что-то кроме боли?       А вот это не честно.       — Я рассказала тебе не для того, чтоб ты меня потом этим попрекал.       — Никаких упреков. Моя привязанность к Эрвину очень похожа на то, что ты испытывала к брату. Хотя наш путь вместе был значительно дольше, — добавляет он, тут же обесценивая мои чувства. Чуть помолчав, исправляется: — В любом случае это ранит. И делает слабым. А я не люблю быть слабым.       — Своего брата я в итоге убила.       Такое ему слышать неприятно, отворачивается и произносит в пустоту:       — Эрвина еще можно вытянуть, я знаю. Он очень сильный. Гораздо сильнее всех вас вместе взятых.       — Его сила теперь оборачивается против него.       Молчит. Мы почти пришли, но он как будто не хочет свернуть за угол. Что-то крепко сжимает в кармане плаща, выдыхает и выходит к комнате, наполненной иллюзиями. Напротив стекла в углу, прислонившись к стене, сидит Филип, внимательно следит за вампиром, слоняющимся по комнате. Кошмары еще не сходят со стен, хотя уже оплавились и оскалились зубастыми ртами, переползли на стекло, заполнили пространство.       — Он снова с ней разговаривает. Но почему оживают только кошмары? — спрашивает Фил, заметив нас. Он весь мокрый и какой-то потрепанный, словно забытый в коробке щенок.       — Может, ему еще не хватает сил оживить что-то более светлое? — неуверенно предполагаю я.       — Если она когда-нибудь сойдет со стены, то будет как настоящая? Или станет очередным кошмаром?       Валенсо злится, но молчит. Прислоняется к стеклу, в которое с громким гулом тут же врезается черная когтистая рука, то ли звериная, то ли человеческая. Эльф вздрагивает, но не отходит, терпит скрежет когтей по ту сторону. Если кошмары вырвутся наружу, сможет ли Призрак их остановить? Откуда у недавно обращенного столь чудовищная сила? Не совершаем ли мы ошибку, оставляя такого монстра в живых?       — Герда, почему совы охотятся только ночью? — вдруг спрашивает Филип. Не смотрит на меня, сильнее прижимает к себе колени, словно вообще хочет отстраниться от реальности. Но почему-то хочет услышать ответ. При чем здесь совы?       — Странный вопрос, — озвучиваю я.       — Ответь, пожалуйста.       — Ну, совы ведь ночные хищники. Ночью бодрствуют, днем спят. Лучше видят в темноте, наверно.       — Как вампиры, да?       — Вампиры сильнее ночью. Но и днем мы вполне способны бодрствовать. Откуда вообще такое сравнение?       — Но днем вы почти как обычные люди?       — Почти.       — Это ведь всех вампиров касается? И Стриксов тоже?       Ах, вот оно что.       — Стриксы не обращают обычных, малыш. Их Проклятье днем ослабевает, но безумие все равно остается.       — Безумие, которое можно вылечить?       — Я не знаю. Кто тебе такое сказал? Тот странный художник, к которому ты постоянно ходишь?       Он на мгновение замолчал, задумавшись, потом неуверенно произнес:       — Йен часто говорит загадками, но так странно не изъясняется. Это подсказка. Сказал Йен, но вообще это не его слова. Вроде как.       — Ясно. Я не вправе тебе что-то указывать, но общение с Рэйвестом явно не идет тебе на пользу.       — Тяжело, — вздыхает он и скидывает с плеч промокшую насквозь куртку, поднимается из натекшей лужи, все равно оставшись насквозь мокрым, в прилипшей к телу одежде, держит куртку, выжимая на пол воду. — Ты любишь дождь, Герда?       — Не такой сильный.       — Я словно в океане искупался, да? В последнее время чувствую себя каким-то беспомощным под дождем.       — Значит, не гуляй в такую погоду.       — Йену нравится. — Он усмехается и проходит мимо, хлюпая ботинками, бормочет, уже ни к кому не обращаясь: — Любит наблюдать чужую беспомощность. Надо бы просушиться.       — Что за Йен? — спрашивает Валенсо, когда Фил уходит.       — Вампир из Рэйвестов. Дружит типа с синеглазым.       — Беспокоишься? — удивляется эльф. — Покровители искусства вроде самые миролюбивые.       — Часто с ними сталкивался?       — Конечно. Они обаятельные, красивые, великолепные актеры и еще более великолепные меценаты. Большинство моих фильмов спонсировали именно Рэйвесты.       — Ясно. Опасными ты их не считаешь.       — Я считаю опасными всех. Но, с точки зрения большинства Рэйвестов, Фил должен считаться верхом эстетического совершенства. Ему бы давно следовало научиться использовать собственную привлекательность себе на пользу.       — Как ты?       — О, я использую все доступные мне ресурсы. И внешность тоже, когда в этом есть необходимость.       Какой же ты жутко подозрительный. Кажется, ты куда опаснее, чем хочешь казаться на первый взгляд.