Солнце погасло и пропала тень, уснули города.
18 июля 2022 г., 08:00
Сережины родители согласились меня впустить, даже хотели, чтобы я остался переночевать, думают, что с другом мне легче будет… Нихрена. Не то, чтобы Серёжа не друг там, просто мне реально нужно побыть одному сейчас, через час, вечером, ночью, завтра…
Мы поднялись на второй этаж в комнату Серёжи, и он сразу же достал из ящика стола небольшую бумажку, сложенную в три раза.
— Она лежала здесь, на столе. Я не обратил на неё внимание сначала, — вертя эту бумажку в руках, говорил Серёжа осторожно и неторопливо, будто подбирая каждое слово, чтобы оно было правильным. Будто ошибка лишит его языка. — а потом я узнал, что Окси в больнице, и сразу помчался туда. А когда сказали что… — Серёжа резко оборвался и шумно сглотнул. — в общем, я приехал, был убит морально и также было похуй, а позавчера я её увидел. На ней написано: «Прочитай, когда сможешь.», а внизу ещё и ее подпись. Красивым таким почерком написано «Оксана». — Серёжа наконец поднял на меня взгляд. Я стоял напротив и чувствовал, что щеки покрылись мокрыми дорожками, но ничего поделать не мог, мои руки будто отключились от тела и не хотели реагировать ни на что. — Я до сих пор не знаю, о чем там речь, мне кажется, что там для всех нас что-то есть, и, если я прочитаю это один, я… — Серёжа замолчал, подбирая слово. — предам её, и нас что-ли… А ещё я просто боюсь. Вот такой вот я трус.
— Сереж, ты не трус, ты сильнее, чем думаешь. — чуть подумав, я добавил: — Хочешь, я позвоню Диме? — я все ещё нахожусь в тупом шоке, что Дима не явился в этот день. Он оставил нас одних, хотя сегодня мы должны были быть все вместе, последний раз собраться…
— Я потом ему сам дам почитать. — нахмурившись и шмыгнув носом, сказал Серёжа. — давай сядем, — он кивнул в сторону дивана. Одновременно сев на этот диван, Сережа ещё раз глубоко вздохнул и, развернув бумажку, стал зачитывать дрожащим голосом:
Привет, ребят. Этим письмом я хочу попробовать ответить на вопросы, которые вас мучают: как, почему, зачем? Но перед этим хочу сказать, что мне очень жаль, что вам всем пришлось столкнуться с таковым моим действием. Вам придётся увидеть моё бездыханное тело. Но больше никак, понимаете? Почему я так поступила? Да потому что он меня сломал совсем, без малейшего шанса на восстановление… Я теперь осознала, что надо было уже давно его оставить и не пытаться вытащить из пропасти, в которую он затащил и меня… Знайте, вы лучшее, что вообще случалось со мной. Вы — мои маленькие зайки, за которыми вечно нужно было присматривать. Такие хорошенькие, миленькие зайки, которые скоро уже вырастут и станут настоящими, красивыми зайцами, которые уже сами смогут присмотреть за собой. Берегите себя, каждый, ладно? Ещё у каждого в жизни будет это волшебное «долго и счастливо», просто подождите. А боль от потери меня все равно рано или поздно затупится, и будет легче. Ребят, я всех вас очень люблю, не стоит сильно убиваться по мне.
Серёжа на последних словах всхлипнул и заплакал в голос. Я притянул его за плечи и, обняв, стал гладить по спине, тихо приговаривая: — Тише, друг, тише… Я не знал, что ещё могу сделать для него сейчас. Поговорить? Это сделает только больнее… Поэтому буду рядом и поддержу его, как смогу. Сколько мы так просидели в тишине, нарушаемой лишь плачем Серёжи и моим тихим шёпотом, я не знаю. Может, минут пятнадцать, может, двадцать, но сейчас Серёжа молчал и прерывисто дышал, а я все также водил по его спине рукой. — Знаешь, — я вздрогнул от голоса друга. Тот будто надломился, и сейчас он звучал по-другому, совсем по-другому, будто Серёжа… Сломался? — мне она понравилась уже через неделю после нашего знакомства. Я боялся ей признаться, потому что видел, я для неё как друг или брат, не больше. А месяц назад я решился на этот шаг, я ей признался и поцеловал. Моё сердце тогда билось примерно со скоростью света, я боялся, что она пошлёт меня, и нашему нормальному общению придётся капут. Но она ответила на поцелуй. И Боже, — Серёжа отстранился и посмотрел мне в глаза. В них проскальзывал огонёк воспоминаний. — я был на седьмом небе от счастья, — после этих слов последовала грустная усмешка. — Серёж… — я попытался сказать хоть что-то, но все нужные слова разом испарились из головы. — Антох, мы гуляли, смеялись… Я думаю, она чувствовала себя счастливой. Потому что те эмоции подделать нельзя. Я жалею лишь о том, что не попытался раньше. Мы бы провели больше времени вместе… — голос друга надломился. — Серый, не нужно этого, ладно? Конечно, она была с тобой счастлива, даже за такой короткий срок. Ты дарил ей новые эмоции, ты был рядом с ней, ты любил её. Она это знала и отвечала тебе тем же, я уверен. — Спасибо, Шаст… Даже просто за то, что ты рядом. — Серёжа попытался улыбнуться, но не вышло, уголки губ лишь дрогнули, но улыбки не вышло. Я покачал головой и просто обнял друга. Оксана тоже так говорила… Я сглотнул ком, образовавшийся в горле, и лишь сильнее обнял Серёжу, тот ответил тем же. А после отстранился. — Хочешь, оставайся. Я тебе в гостевой постелю… — предложил Серёжа, на что я поджал губы. — Серёж, я хочу побыть один. Ты извини… — Не извиняйся, Шаст. Я понимаю. — прервал меня Серёжа и, сделав шаг вперёд, обнял. Только теперь уже на прощание. — Ещё увидимся… — пробормотал я куда-то в макушку друга. Тот судорожно закивал и пробормотал что-то нечленораздельное. Тогда уже я сделал шаг назад и пошёл на выход. Меня переполняют эмоции, мне нужно выпустить их наружу, дать им свободу, а сделать это я могу, лишь когда останусь один. Выйдя на улицу, я набрал побольше воздуха и резко выдохнул, а после быстрым шагом поспешил в квартиру бабушки.***
Я задыхался от осознания того, что Оксану закопали в землю в каком-то деревянном ящике. От осознания того, что дорогой мне человек ушёл из жизни, и больше я его не увижу. Я все ещё не понимаю данную ситуация, все ещё не осознаю, что это действительно произошло со мной, с Оксаной. Я хотел смерти себе… — Я хотел смерти себе! Не ей! Себе! — в пустоту коридора прокричал я и сильнее зашёлся в рыданиях. Это несправедливо. Почему ушла она? Почему такой хороший человек, который искренне любил жизнь, ушёл так рано? Даже не видя ещё самой жизни, её сладкой части? Теперь Оксана останется вечно той семнадцатилетней девочкой, которая будет смотреть своими чистыми, детскими и искрящими глазами с фотографий. Она теперь не выйдет замуж, она не станет мамой, она не познает, что такое счастье. У неё не будет того «долго и счастливо». Как же паршиво от всего этого. Я сидел и смотрел просто прямо. Я смотрел в никуда. Слез не осталось, я исчерпал их. Сил нет, нет вообще ничего. Я просто хочу сейчас, чтобы мне позвонила Оксана, чтобы я смог услышать её голос, чтобы она мне сказала, что это уёбищная шутка, которая вышла из-под контроля, а потом как ни в чем не бывало пойти гулять. Но не будет звонка, я не услышу уже никогда голоса, и мы уже никогда не сможем пойти погулять. Прошлое лето было последнее, когда мы виделись. В тишине квартиры у меня в кармане зазвонил телефон. Пришлось потрудиться, чтобы достать его. Я, как только пришёл и закрыл дверь, сполз на пол и так и остался сидеть. Звонок от мамы. Я прикрыл глаза и, набрав воздуха, ответил: — Да? — Антош, ну ты как? — послышался на том конце голос матери. Как я? А на самом деле, как я? В груди пусто, голова болит, конечности онемели от слишком долгого сидения в одном положении. — Антон? — Слишком сложный вопрос. — еле слышно пробормотал я. В трубке послышался вздох мамы. — Приходи в себя и приезжай домой. Если что звони, я всегда тебе помогу. Договорились? — я выдал что-то на подобии «ага» и сбросил вызов. И сразу же набрал номер другого человека, который, я надеюсь, выслушает меня. В динамике послышались гудки, и я стал отсчитывать их. Через четыре гудка в динамике послышался уже голос. — Антон? Все хорошо? — взволновано. Он волнуется за меня? Но почему? Мы с ним слишком мало знакомы, чтобы он себя так вёл. Почему он вообще взял трубку? Почему не проигнорировал? Из-за меня ушла Оксана. Не понимаю, как так получилось, но моё желание исполнилось, но не в той форме, в которой я хотел. — Почему ты ответил? — язык не хотел шевелиться, губы онемели и не хотели произносить ни звука, но я заставил себя сказать отчётливо. — Потому что ты звонил. Что за вопрос? — Почему ты вообще со мной ещё общаешься? Почему ты слушаешь мои жалкие истории и каждый раз отвечаешь на звонки? — я помолчал и чуть тише, но твёрже добавил: — Кто я тебе, блять? На том конце послышался какой-то треск, а после и голос Арсения. — Я не знаю, что у тебя там произошло за сегодня, но послушай и не перебивай. Мы с тобой являемся теми людьми, у которых нет никого, теми, кто разочаровался в людях, а точнее в доверии к ним. Нам обоим нужно заново научиться доверять. Для этого я беру телефон, если ты звонишь, поэтому я слушаю твои совсем не жалкие, а чертовски тяжёлые истории, которые ты мне доверяешь. Я не знаю, какой ответ хочешь услышать на последний вопрос, но… для меня ты стал другом. Действительно другом, которому могу помочь я, и который может помочь мне. Который сохранит секрет и унесёт его в могилу. Я тебе так и сказал в последнюю встречу. Я верю, что ты станешь моей стеной, за которой я забуду, что такое бояться, что твоих тайнах могут узнать все на районе. — Арсений просил не перебивать? Я не перебивал, я слушал и одновременно смотрел в пустоту, не моргая. В голове было пусто, абсолютно никаких мыслей. Я просто слушал. — Ты хоть немного понял, что я хочу тебе сказать? — Примерно. Арс, почему ты вообще ко мне подошёл? Зачем прожигал глазами? У тебя же есть подруга, с которой ты разговариваешь, зачем тебе я? — Алёна лишь знакомая, с которой можно поговорить о погоде или о школе, не больше. Пойми, Антон, я увидел в тебе то, что не видел уже несколько лет. Это преданность. Ты предан дружбе с человеком, по тебе это сразу видно. Поэтому я донимал тебя своей компанией. Воцарилась тишина, что с той стороны, что с моей. Я не понимал Арсения, он позитивный и общительный человек, зачем ему такая тряпка, как я? Зачем ему тот, который просто является тенью? Он увидел преданность дружбе. Арсений говорил, что боится доверять, но… боюсь ли я на самом деле? Может, у меня просто инстинкт самосохранения работает, и я не хочу потом жалеть о своих душевных разговорах. — С чего ты… — я разреза тишину первый. Но прежде проверил, не прервалась ли связь, или может Попов отключился. Но вызов все ещё шёл, цифры сверху сменялись поочерёдно. — …решил, что я разочаровался в доверии? — А разве нет? Ты можешь оправдывать себя до последнего, что это просто перестраховка, или, может, чтобы не повторилась та же история, что и со мной. Но понимаешь, с тобой что-то произошло когда-то там, далеко в прошлом, что и повлияло на тебя. Может, тебя кто-то предал, а может, и какое-то слишком неприятное событие. Но факт есть факт, внутри себя ты не доверяешь ни одному человеку, даже себе. Это я сейчас говорю, как вижу тебя со стороны. Но это не значит, что это видит каждый. Есть те, кто не обращает на мелочи внимание, а есть и те, кто собирает тебя как пазл с тысячью деталями, в том числе и по мелочам. — Дай угадаю, ты относишься ко второму разряду? — Да, я думаю, что это так… — Арсений, она ушла из-за меня. Я виновен в её смерти… — голос совсем осип, сил не было говорить нормально, поэтому все, что я мог, это шёпот. — Стой-стой, Антон, ты чего? Ты вчера говорил, что отец в этом виновен. — непонимающе прервал меня Арсений. — И да, и нет. — я вздохнул побольше воздуха в лёгкие. — ты будешь меня сумасшедшим считать, — горько усмехнулся я и покачал головой, хотя понимал, что Арсений не видит. — Нет, конечно. — Всё началось с того, что я желал смерти себе, я знаю, что ты сейчас подумаешь «гребаный суицидник», может, так и есть. Мне снились сны с моей смертью, они являлись тем поплавком, что держали меня от более серьёзных действий… — я неосознанно взглянул на руку, где под браслетами скрывались шрамы. — но… Перед тем, как Серёжа позвонил и сказал, что Оксану машина сбила, я видел сон. Я видел все то, что там было. Я видел дождь, видел водителя, видел её. Она умерла, Арс, умерла из-за меня. Я хотел смерти только себе, все время получал кайф от смерти, только от одного осознания, что когда-то меня не станет. Но какого-то хера она забрала её. — я замолчал, ожидая слов Арсения. Что он скажет? Что я псих, даже думать не надо. Я зажмурил покрепче глаза, ожидая приговора. — Антон, — наконец прозвучало на том конце. — ты… Я не совсем понимаю, почему ты винишь себя в этом… Конечно, у каждого есть какие-то больные фантазии, но неужели ты реально думаешь, что из-за своих, я подчеркиваю, своих желаний умерла твоя подруга? — Но как ещё? — Никак, Тош, никак. Это событие произошло без твоего участия, ты бы ничего не смог сделать. — Я мог! Я видел ебанный сон! — я уже запоздало понял, что кричу в телефон. — извини, не хотел срываться. — Всё нормально, это эмоции, они есть у всех. Сон… Тош, ты же не мог знать, что это произойдёт наверняка? Ты не думал, что это всего лишь совпадение? — Думал, а потом пришёл к тому, что это нихрена не совпадение. — Послушай, ты не знаешь наверняка. Да и если бы знал, что бы ты мог сделать? — Арсений… — я уже было хотел ему высказать за такие грубые слова, но мне не дали. — Погоди, я знаю, что грубо, зато правда. Что бы сделал? Ты в Питере, она в Воронеже, вас разделяет день на поезде. Ты бы не смог, пойми. — Я бы сказал Серёже, чтобы он приглядывал… — еле слышно ответил я. — Но он же не мог с ней все время быть рядом? Рано или поздно это бы произошло, вы бы просто отстрочили все это. Если так написано по судьбе, этого не изменить. Хуев философ, психолог и кто он там ещё. Какого, блять, хуя такие правильные слова? Я даже возразить ничего не могу. Так и сидели в тишине, пока Арсений не прервал её вновь. — Тош, я пойду, извини. Постарайся не винить себя, не стоит, ладно? Приезжай назад, приходи в школу и живи дальше. На этом жизнь не заканчивается. — Хорошо… — это все, что я успел сказать, ведь Арсений завершил вызов. Я снова стукнулся об стену затылком. Во мне вскипела ярость. Ярость безысходности от того, что я реально ничего не мог сделать. Я влепил по стене кулаком. — Сука, блять! — взвыл я и стал трясти рукой, желая так стряхнуть боль, только вот лучше не становилось. Это не как в фильмах, где какой-то чел въебал со своей силы по стене, да так, что та разлетелась к хуям, а потом как ни в чем не бывало пошёл по своим делам. В реальности все, сука, больнее. Из костяшек стали выступать капельки крови, на что я глубоко вздохнул и прикрыл глаза. Этот день начался хреновым, так почему бы его не сделать ещё хуже? Или, может, лучше? Резко поднявшись, я широкими шагами прошёл на кухню и стал искать в полках хоть какие-нибудь заначки. Бабушка никогда не пропускал праздников, все время выпивала на них и каждому предлагала что-то другое. У неё тут, по моим подсчётам, должен быть весь алкомаркет, да и мать не особо об этом печется. — Да, сука! — я рассмеялся в голос, доставая бутылку коньяка. Рядом ещё стояло шампанское и водка. Почему коньяк? Да потому что я хочу получить быстрый эффект, а не сидеть по часу, а то и полтора. Открутив крышку, я поднес горлышко бутылки к носу и, вдохнув, сразу же одернул. В нос ударил терпкий запах, да такой, что даже обожгло немного слизистую и пробило сопли. — Охуенно, — пробормотал я и отпил прямо так, из горла. Проглотить жидкость я нормально не смог, сразу же закашлял. Я почувствовал, как внутри стало тепло, и, блять, только из-за этого я и повторил. Мне понравилось чувство тепла. Половина бутылки коньяка сейчас во мне. Сидя на полу, я растекся лужей, все конечности сделались сразу такими лёгкими и мягкими… — Лужа-лужа, лужица… — я захихикал. Разве лужица — не смешное слово? Голова сделалась пустой, сейчас в ней лишь это слишком смешное для меня сейчас слово «лужица». Попытавшись встать на ноги не совсем удачно, я облокотился спиной к шкафчикам, которые в столах встроены, и, закинув голову чуть наверх, прикрыл глаза. Даже с закрытыми глазами у меня все плыло. И… Я просто вырубился. Этот чёртов день наконец подошёл к концу, а я и не думал, что мне хватит сил дожить до его конца, даже таким способом.
