Ни пуха

      — А если как тогда с «моржами»? — предлагая очередной вариант, задумчиво протянул Пух, уже явно задолбавшийся и иссякший идеями.       Гиб перевёл любопытствующий взгляд с отца, обнимавшего его за плечи, на Пуха. Таоли и присевший напротив него Холт, не обращая внимания на остальных, тихо обсуждали что-то своё над разложенной между ними картой Западной крепости.       — Думаешь, кто-то поведётся на это второй раз? — скептически хмыкнул Стальной.       — А вдруг? «Моржи» о своём проколе не распространялись, — пожал плечами Пух. — Сольём «каланам» инфу, что нашего светоча заела ревность и он заставил тебя окончательно порвать со мной — твоим давним любовником.       Гиб краем глаза уловил, как у императора, слушавшего вроде бы только Холта, нервно дёрнулась жилка под веком. Таоли тут же наклонил голову и опустил плечо. Длинные волосы, которые он ранее откинул за спину, заструились гладкими прядями по щеке и белоснежной шёлковой завесой закрыли лицо. Гиб, сделав вид, что ничего этого не заметил, невозмутимо перевёл взгляд на своих собеседников. Теперь понятно, откуда взялись сплетни о сексуальных отношениях отца и его любимого зятя.       — Я весь оскорблён, обижен и жажду мщения — лучшая кандидатура для вербовки, — продолжал Пух и с намёком косился на Гиба: — Если источник будет, например, пьяным или обкуренным до бесконтрольно развязанного языка и при этом особо приближённым к нам, ему вполне могут поверить. Император может даже торжественно объявить о моей отставке. Или ещё каких гонениях.       — Не, вариант ненадёжный, — покачал головой Стальной. — Нет смысла впутывать Тао.       — Хорошо, оставим участие светоча для более продуманного плана, — легко согласился Пух. — Но мы ничего не теряем, даже если меня не захотят вербовать.       — Только приобретаем, ага, — фыркнул Гиб. — Лично я — репутацию пьяницы, обкурка и болтуна.       — Да ладно, — со смехом отмахнулся Пух. — Если они купятся, то не станут распространяться о своём проколе — как и «моржи». Останется при тебе твоя репутация затворника и трудоголика.       — Примитивно, но можно попробовать, — досадливо вздохнул Стальной. — Всё равно с «каланами» надо что-то делать. Очень мне не нравятся последние их замутки.       — Может, для начала пригрозишь им чем-нибудь страшным? — прикинул Пух задумчиво.       — Тем, что верну Фруктика? — криво улыбнулся Стальной — и Гиб с Холтом, переглянувшись, заржали в голосину.       — Запрещаю, — прозвенел льдинками мелодичный голос светозарнейшего, — и объявляю юного Фредерика достоянием Долины. Таким же, как Людвиг.       — А не получится, — ехидно мурлыкнул Пух. — Фруктик — боец клана в отличие от Виги. Фрукт не собственность Фреда, ему не прикажешь.       — Все вы — мои подданные и выполняете мои повеления, — в идеально ровном голосе императора не прозвучало ни тени сомнения, почудилась лишь едва заметная нотка терпеливой снисходительности человека, объяснявшего прописные истины кому-то очень недалёкому.       Пух, натянув на лицо выражение покорной, но всё же чуть оскорблённой невинности, послушно склонил голову. Стальной ухмыльнулся, переглянувшись с довольным Холтом, который откровенно радовался скорому избавлению от слишком смышлёного бойца. Гиб опустил голову, чтобы даже в глазах его никто не разглядел невольной улыбки. Светозарнейший был как пропитанная жиром кожа, с которой без задержки скатывалась грязная вода. Хотя скорее как кожа, порхающая в небесах высоко над головой, до которой водой и не доплеснёшь.       Гиба вообще удивляло, как хрупкий и вечно юный Дэйвэн умудрялся вести себя так властно и бесстрашно с кигги, которые были гораздо выше, сильнее и опасней… Ещё с момента появления Таоли на Тюленьем острове. Даже в отсутствие отца и в обществе кигги из других кланов, не присягавших Долине. Особенно, учитывая его деликатные манеры, контрастирующие с традиционными агрессивно-брутальными нравами кигги, и платьеобразные мантии, предпочитаемые знатными долинцами, и длинные, ниже пояса, белоснежные волосы, и кукольно очаровательное лицо — в общем, весь женоподобный облик.       Конечно, наставники с детства твердили, что внешность не главное, что сила духа важнее силы тела, но император и душевно казался невероятно мягким и добрым. Вот только Гиб не встречал ещё никого, кто мог бы отказать светозарнейшему в любой, даже самой странной просьбе.       — О, похоже наши мальчики на Испытания пожаловали, — заметив суету за окном, перевёл тему Холт. — Да ещё и с какой группой поддержки!       Таоли чуть отодвинулся от стола и начал натягивать белые перчатки. Отец неторопливо поднялся, высматривая кого-то в толпе кигги, постепенно заполнявших площадь.       — Поддержка в виде Стального Фолга и светозарнейшего императора? — с невинным видом заметил Пух, бросив короткий взгляд за окно.       — Так Фред с Тао тут каждую осень — на всех Испытаниях, — недоуменно напомнил Холт, приняв пуховское ехидство за чистую монету.       — Я пока сбегаю к себе — почту проверю, — вслед за отцом встал Гиб. — Догоню вас на площади. Пух, ты со мной? Там одно письмо может тебя заинтересовать.       — Позже, — отмахнулся тот, тоже поднимаясь. — Если ты заботливо хотел избавить светозарнейшего от моего присутствия и плебейских шуток, то не парься — я буду молчать.       Гиб удержал на лице маску невозмутимости под быстрым и даже чуть растерянным взглядом Таоли. Странно, Пухнявый вёл себя как-то… не так. Нервничал? Хотя это было похоже больше на ревность… Гиб чем-то выдал до того тщательно скрываемую приязнь к императору и задел этим своего любовника? Он внимательно посмотрел на Пуха. Вот совсем не о душевном комфорте Таоли он думал, когда предложил любовнику уединиться в своей комнате, но Пух так это вывернул…       — Ты же не сможешь молчать больше пары минут: тебя разорвёт изнутри потоком словоблудия и вредности, — хмыкнул Стальной, потрепав любимого зятя по вихрастой макушке — и тот, как послушный ёжик, опустил глаза и иголочки своего ехидства.       Гиб благодарно кивнул и первым вышел из холтовского кабинета, оставляя Пуха под надёжным присмотром. Его всегда поражало отцовское умение в зародыше давить конфликты, и сейчас он был уверен, что даже защищая Таоли от уколов Пуха, Стальной не причинит вреда любимому зятю. Но надо было как можно скорее серьёзно поговорить с Пухом: его сегодняшнее поведение едва заметно, но всё же настораживало.       В своей комнате Гиб быстро, но тщательно просмотрел все бумаги на письменном столе, все полочки и выдвижные шуфлядки. Оглядел везде пол, особо внимательно — около двери. Проверил косяки и пол за дверью. Пустой ящик с прорезью, куда ему скидывали всю корреспонденцию, вообще снял со стены и осмотрел все щели. Ничего не было.       — Баран безмозглый, — досадливо буркнул Гиб. — Куда ж ты отчёты разведчиков задевал?       Со дня на день ожидался массовый гон архинов, и разведгруппы были глазами Западной крепости в Проклятых землях. Отдельные экземпляры бурых чудищ — самые могучие, свирепые и оттого сильнее всех обезумевшие — ещё утром явились к стенам крепости. Опытные бойцы завлекали их по одиночке в отдельные загоны — площадки грядущих боёв с юными кигги. Мощные стены этих загонов построили года четыре назад — его брат Хони был одним из первых, кто успешно прошёл испытание на пропитанной кровью земле просторной площадки. Тогда дверные проёмы загораживали ещё деревянные створы из толстых брусьев, которые не всегда выдерживали яростного напора бешеных архинов, — сейчас их заменили крепкие каменные плиты, опускавшиеся сверху и надёжно перегораживавшие вход. Поднятие этих плит осуществлялось с помощью механизмов, скопированных со шлюзов в Дальней и Замко́вой крепостях, но немного изменённых под особенности Западной. Благодаря таким загонам вероятность того, что весь многочисленный, оглушительно гудящий рой безумных архинов будет упорно атаковать крепость в одном месте, становилась гораздо меньше. Да и справляться с ними на отдельных площадках было чуть легче.       Во вчерашнем отчёте разведчики сообщали, что в архинских стойбищах пока тихо, но это ничего не значило. В любой момент одно стадо могло накрыть безумием — и оно тут же стремительно рвануло бы на восток, вовлекая в гон стада из соседних стойбищ. Главное, своевременно получить об этом сообщение. Ну вот где носило помощника птичника с письмами? Хорошо бы, чтоб этот баран не додумался, следуя примеру своего начальства, заявить Фруктику, что тот «не настоящий «тюлень», а воспитанный трусливыми «каланами» спесивый приблуда».       Последний, заявивший такое, словил неприятные последствия буквально через пару часов: раздражённо отпихнув со своего пути свисавшую на канате балку и размахнувшись пнуть сидевшего у голубятни кота, птичник поскользнулся на подозрительно свежем помёте, словил толчок в спину от вернувшейся маятником балки, наткнулся пузом на перила и, влетев головой в своё же ведёрко с кормом, кувыркнулся с верхотуры вниз. Если бы Гиб не видел всё действо собственными глазами — в жизни бы не поверил, что такое можно подстроить… Но фокус в том, что незадолго до происшествия он лично с некоторым недоумением наблюдал, как Фруктик возился с этой балкой и, подтянув её на нужную высоту, закреплял канат. А проходивший мимо кот был завлечён фаршем в кулёчке и удобной лежанкой.       Конечно, Гиб не стал выдавать кровного брата. Хотя, наверное, вся Западная крепость знала, чьих ловких рук это дело. Удивляло только то, как Фрукт мог так точно всё рассчитать, но парень уже год не уставал поражать окружающих неожиданными талантами… Хотя своих боевых товарищей Фруктик поражал не смертельно, что было главным для Гиба. А вот проучить некоторых зазнаек, кичившихся своим происхождением, было явно не лишним. Да тут бо́льшая часть крепости не могла похвастать чистой «тюленьей» кровью, включая Гиба — наполовину итиланца. Этой идеей птичник явно был обязан загонам старой долинской знати, повёрнутой на «благородном» происхождении. Интересно, что аристократы с самой безупречной родословной — сам Таоли и сладкий малыш Фэали — на памяти Гиба вообще не задумывались о знатности окружающих, одинаково относясь и к кигги, и к долинцам, и к благородным, и к простолюдинам. И для Гиба это было показателем.       Он повесил ящик для писем на место и привычной дорогой отправился на тренировочную площадку. Если бы Пух пошёл с ним, можно было бы не спешить: сейчас Таоли устраивал по-долински церемонное действо уже для кигги. Светозарнейший в лаконичной речи напоминал о важной роли боевого клана в жизни Долины, выслушивал краткий список вопросов, быстро их решал или переадресовывал, а затем вдумчиво беседовал с ребятами, явившимися для инициации в бойцы, и под конец кого-то благословлял на бой, а кого и отстранял от Испытаний ещё на год. Мальчишки всё равно обижались — даже несмотря на предыдущий душевный разговор. Но Гиб был в принципе согласен почти со всеми решениями Таоли: большинство отстранённых явно ещё не доросли до нужных умений, мощи и размеров и точно не сдюжили бы со свирепыми архинами. А что до остальных… наверное, императору о них было известно всё же больше, чем другим, — благодаря его удивительным способностям.       Когда Гиб вышел наружу, он даже с галереи второго этажа с трудом разглядел маленькую фигурку в белоснежной мантии, затерявшуюся среди рослых кигги. Но по высокой фигуре отца, по волнам властности и уверенности, разливавшимся вокруг пары император-хранитель, легко можно было найти их даже в плотной толпе. Светозарнейший стоял рядом с такой же высокой фигурой, как и отцова, — очевидно, это был нехило вымахавший за последние годы Дик. Значит, Гиб пропустил только краткую речь императора: тот добрался лишь до задушевных бесед с претендентами в бойцы. Сверху ему удалось даже Пуха разглядеть: тот забился почти под мышку Стальному и что-то убеждающе нашёптывал ему на ухо. Видимо, очередные свои авантюрные задумки — отец отрицательно качал головой.       Гиб легко сбежал по лестнице и сквозь расступающуюся толпу добрался до отца с Пухом.       — Истинный защитник Долины верно служит людям этой земли и отвечающему за их благо императору, — тихий голос светозарнейшего мелодично переливался рядом, тот говорил уже по-киггски — с мягким долинским акцентом. — Тебя я знаю с детства и доверяю всемерно. Дик, ты один из четверых, видевших, как общаются с Дэйвэнами божественные предки — никто не осознаёт лучше тебя, что приказы императора должны выполняться беспрекословно и незамедлительно, даже если ты не понимаешь их или не согласен. Потому что об их неисполнении — нечаянном или намеренном — мне рано или поздно станет известно, и тогда только от последствий будет зависеть тяжесть искупления…       Дик, стоявший со скромно опущенными в пол глазами, нервно поморщился и всё же вскинул виноватый взгляд:       — Тао… светозарнейший, так получилось: я не выполнил некоторые ваши приказы.       Дэйвэн печально вздохнул, умудряясь снисходительно, словно сверху вниз смотреть на юного амбала, что был выше на две головы, но тут же шагнул к нему ближе, милостивым жестом вдохновляя на покаяние. Дик склонил голову и понуро забубнил Таоли на ухо. Окружающие даже понимающе отступили от провинившегося — таки долинская деликатность потихоньку пускала корни в киггском обществе.       — Купаться в Тра́вице — очень опасно, — выслушав хмурый бубнёж, наконец невесело провозгласил император. — К сожалению, последствия подобной глупости могут проявиться гораздо позже, когда вам, взрослым бойцам, будет уже сложнее с ними справиться. А что до остального… — у Таоли едва заметно напряглась нижняя челюсть. Так бывало, когда он пытался сдержаться и не закусить зубами нижнюю губу при крайнем душевном волнении. Почувствовав старательно скрываемые Дэйвэном эмоции, напрягся и Стальной — Пух даже недоуменно подёргал его за руку в попытке привлечь внимание. Интересно, в чём же таком потрясающем покаялся Дик? Но Таоли наконец собрался и безмятежно закончил: — Остальное простительно. Можешь об этом забыть.       Пух наконец просёк, что явно что-то пропустил, и с лёгким недоумением вертел головой, внимательно вглядываясь в лица и пытаясь понять, что же такое сейчас произошло между Диком, Таоли и Фредериком. Гиб опустил голову, пряча даже тень невольной улыбки: у него появились некоторые подозрения об этом «остальном» при виде затаённой ухмылки, чуть изогнувшей губы отца, и выступившего на скулах Таоли неровного румянца. Похоже, не выполнив какой-то приказ императора, Дик умудрился увидеть нечто, совсем не предназначенное для его глаз. Или узнать. Или услышать… хотя вряд ли: и Дик, и Гиб, и прочие домочадцы Стального много чего слышали по ночам ещё во время визита Дэйвэна на Тюлений остров.       — Ты готов стать бойцом клана. Благословение богов с тобой, — провозгласил Дэйвэн и торжественно коснулся пальцами переносицы Дика, опустившегося перед ним на колено.       Тот быстро поднялся и выдохнул с едва заметным облегчением: видимо, всё же сомневался, что Таоли захочет благословлять его, после того что узнал. Император подошёл к следующему претенденту в бойцы, и тот, не дожидаясь приглашения, склонился к светозарнейшему уху, ожидаемо бубня признания в купаниях на старом пляже. Благословлённый Дик поймал взгляд отца, и тот, ободряюще кивнув, шагнул к нему ближе, коротко спросив:       — Аль и Лу?       — В лазарете, — с пониманием отозвался тот. — Переживают. Пошлю за ними, когда разделаюсь с архином, а ты… — он замолчал, внимательно и чуть вопросительно взглянув на Стального.       — Аль не передумал? Лу всё так же уверена? — серьёзно посмотрел тот.       — Всё в силе, — уверенно кивнул Дик, и Стальной отозвался эхом:       — Всё в силе. И Тао одобрил.       Если бы Гиб ещё не знал, сейчас бы он точно догадался, глядя на отца и Дика, стоявших друг напротив друга как зеркальные отражения. Теперь только слепой не понял бы, что они кровные отец и сын. Даже жёлтые глаза Дика уже не могли никого обмануть: в остальном он был абсолютной копией Стального Фолга — конечно, за исключением приобретённых с возрастом шрамов и общей мощи. Видимо, Альберт и Луиза всё-таки решили больше не скрывать правду, понимая, какие перспективы для Дика откроются в Долине, когда Фрей Путеводный назовёт его официальным кровным сыном.       Оставшийся в одиночестве Пух скользнул к Гибу под бочок и вкрадчиво поинтересовался:       — Ты уже знаешь, да?       — Что с первого взгляда видно, что Дик не просто гласный, а кровный? — тихо отозвался Гиб, любуясь на то, как игриво переливались в солнечном свете золотистые отблески на коротко стриженных кудряшках.       — То, что это затея светоча, тоже знаешь? — оскалил белые зубки Пух в забавной, воистину кошачьей гримаске, и звучали в его голосе такие милые нотки самодовольства и снисходительности, что Гиб невольно улыбнулся.       Конечно, Таоли радел за благо будущего зятя… видимо, смирившись за шесть лет с кандидатурой. Хотя поначалу — ещё на Тюленьем — император был явно не в восторге от этой идеи.       — Луиза упёртая, — аккуратно попробовал перевести тему Гиб. — Без её желания никто бы ничего не затеял.       — Лу и Аль — имущество Фреда. Их голоса не так важны для клана, — отмахнулся Пух. — Всё решал Фред. После пинка светоча.       — Не важны для клана, но не для Долины. У них большой авторитет среди коренных долинцев, — Гибу не нравилось даже по пустякам спорить с любовником, но иногда приходилось. В основном, чтобы избежать ещё более неприятных разговоров о самодурстве императора. — А светоч просто заботится о дочери: гораздо круче выйти замуж за сына легендарного Стального Фолга, чем за отпрыска его имущества.       — Ты такой же сын Фреда, — сверкнул ехидной улыбкой Пух, — только умнее. Не хочешь сам жениться на принцессе — вместо мелкого Фреда?       Только чтобы насолить Дику, что ли? Ох, не нравилось Гибу сегодняшнее настроение любовника. Неужели Дик его обидел? У этих двоих давно были натянутые отношения: младший Фредерик всегда был на стороне Таоли, но в отличие от старшего — никогда не поддерживал бывшего «кота». Надо будет засунуть свои заморочки подальше и поговорить с Диком: попробовать узнать о проблеме Пуха и найти решение, устраивающее всех. Может, тогда его любовник перестанет так беспокоиться?       — Зачем? — Гиб постарался как можно небрежнее пожать плечами. — Ждать лет десять-пятнадцать, пока она повзрослеет? Я предпочитаю трахаться сейчас, — он намекающе подвигал бровями, — с тем, с кем хочу.       — Ох, да ты у нас разборчивый, — усмехнулся Пухнявый, но почудилась в его голосе какая-то затаённая горечь, — трахаешься только с теми, кого хочешь… Я должен гордиться, что записан в твой список избранных!       — Ты в нём первый и… — Гиб едва успел прикусить язык, чтобы не сказать «единственный», и спешно брякнул взамен что-то, хоть как-то подходящее по контексту: — И я рад, что сам в твоём списке.       Тёплый янтарный взгляд внезапно потемнел и похолодел. Походу, зря Гиб ляпнул про «первый» — видимо, это намекнуло Пуху, что были и «второй», «третий»… Он что, реально ревновал? Известного затворника Гиба? Да у него даже постоянного любовника не было — ну, кроме Пуха, но о том никто не знал. Или любовницы. Те несколько девчонок, вешавшихся ему на шею на праздниках, — не в счёт. А из парней был только Фэали, но он протестировал на выносливость в постели чуть ли не половину боевого клана, так что отношения с ним тоже нельзя было воспринимать всерьёз. Может, Пухнявому донесли какие-то лживые сплетни о Гибе? Нет, им нужно как можно скорее нормально поговорить!       — Ох, не парься, — вглядевшись в лицо любовника, мурлыкнул Пух и с заботливой деликатностью перевёл тему: — Ты не в курсе, что сейчас такое интересное рассказал Дик светочу, что тот аж покраснел?       Гиба даже умилило прекрасно исполненное изменение русла беседы… и он поверил бы в деликатность любовника, если бы не был уверен, что Пуха этот вопрос интересует гораздо больше. Но это не их тайна. Он как можно более спокойно уточнил:       — Про то, что он ослушался приказа не купаться в старом русле?       — Про что-то ещё, — упрямо гнул свою линию Пух.       — Думаешь? Хотя наверняка ты прав — о твоей проницательности такие легенды ходят… — Гиб улыбнулся, когда взгляд жёлтых глаз откровенно потеплел.       Пух с его врождённой способностью чувствовать ложь, усиленной наработанным опытом, не мог не порадоваться честному и искреннему комплименту. Может, хоть отвлечётся немного и забудет про императора, который, беседуя с претендентами в бойцы, отошёл уже весьма далеко. Рядом со светлейшим вновь незаметно появились трое его телохранителей. Варг как раз придержал одного парня, который слишком сильно склонился в покаянном порыве и чуть не притронулся лбом к светозарнейшему уху.       И кигги, и долинцы знали, что Дэйвэна ни в коем случае нельзя касаться. Хотя Гиб был в курсе, что опасно трогать только открытую кожу. Сам Гиб вместе с Диком заталкивал Тао на спасительные перила над Вонялкой, касаясь его одежды. И Хони держал Таоли за штаны и куртку, когда бросал его вниз. И ничего — никто не умер и с ума не сошёл. Правда, Хони с безумным упорством возжелал отдать долг чести Дику… но это, наверное, не считается.       Обывателям на всякий случай рекомендовалось не трогать всего Дэйвэна. Личный приказ Стального делал эту рекомендацию непреложной для бойцов клана. И все его приказ беспрекословно выполняли — в том числе чтобы не нервировать любимого военного вождя. Хотя не совсем все. Гиб лично видел, как тот же Варг умывал Таоли лицо и уже шесть лет после этого оставался всё таким же живым и здоровым. А однажды зимой, обнаружив, что император с двумя другими телохранителями гулял по Западной крепости на морозе без шапки, Варг без раздумий отвесил всем троим по воспитательному подзатыльнику и сурово натянул собственный меховой треух на покрасневшие светозарнейшие уши. Род и Грач, кстати, хоть и были менее беспардонны, чем их старший коллега, но тоже позволяли себе периодически трогать Дэйвэна, перенося его через препятствия или утаскивая в безопасные места при покушениях. А ещё был Холт, порой даже не замечавший своих нечаянных прикосновений к светочу, и Дик, дружески хватавший его за руку, и Аль, который осматривал Таоли с головы до ног и до сих пор бегал бодрый и борзый.       Дэйвэн вообще был целым кладезем загадок — и пусть ими занимается отец, если это делало его счастливым. Дику всё же полегче: его невеста — со всеми её секретами и волшебными способностями — растёт и взрослеет на его глазах. У него полно времени, чтобы найти методы разгадывания и противодействия… или просто смириться. Глядя на отца, беседовавшего с Диком, Гиб обнял притихшего Пуха за плечи и замер, наслаждаясь его теплом и подспудно желая, чтоб затеянная императором церемония никогда не кончалась…