Ни пуха

      Пухнявый, осторожно выглянув из-за угла, беззвучно скользнул к своей двери. Проверил все тайные меточки, свидетельствующие, что в его комнату никто не пытался проникнуть, и сунул ключ в замочную скважину. И вздрогнул от неожиданности, когда на плечи ему легли ладони Гиба.       — Ты что здесь?.. — нервно сглотнул Пух, встревоженный тем, что не слышал шагов гостя.       — Тебя ждал, — ровно ответил Гиб.       — Ты какой-то не… Что это на тебе? — Пух наконец разглядел, что давний любовник одет в безрукавку и штаны из потёртой серой кожи — не из бурой.       Несколько лет назад Моэми, разбирая тюки, привезённые с Тюленьего острова, отдала Гибу вещи отца. Именно в этой одежде юный Фредерик, ещё не ставший Стальным, одерживал первые победы и подтвердил права искалеченного Папаши Фолга на главенство в клане «тюленей». Когда штаны стали отцу коротковаты, а безрукавка — тесной в груди, запасливая Моэми убрала одёжу на хранение, а потом даже отправила с оказией в Долину. Она считала эти вещи «счастливыми» и надеялась, что когда-нибудь подросший сын наденет их и обретёт легендарное везение Стального Фолга.       — Отцовы, — пожал плечами Гиб. — Мои вещи в прачечной, а из запасных попались эти. Забавно, что наши старики только сегодня заметили, что я похож на отца.       Он положил пальцы на ладонь Пуха и, надавив ключом вверх и чуть вбок, без проблем открыл замок с ядовитым секретом. Пухнявый растянул губы в улыбке, как-то вынужденно одобряя его неожиданную осведомлённость:       — Похож… чуть больше обычного.       Гиб открыл дверь в его комнату, и Пух застыл на пороге. Помещение было ярко освещено несколькими лампами и выглядело непривычно: Пух никогда не зажигал их все, предпочитая мягкий полумрак. Гиб подтолкнул любовника в спину:       — Не парься. Это я позаботился, чтоб мы тут не спотыкались в темноте.       — Ты заходил в мою комнату? — резко оглянувшись, недоверчиво посмотрел Пух.       Гиб аккуратно запер дверь изнутри, положил ключ на столик у входа и успокоил:       — Меня никто не видел.       — Дело не только в этом! Это моя комната, Гиб! — повысил голос Пух. — Нельзя сюда заходить без моего разрешения!       — Другим — да, но я-то не чужой. И ты у меня был как у себя дома… особенно в моей ванной.       — Как ты вообще сюда вошёл?       — Ногами, — честно ответил Гиб. Он взял Пуха за плечо и повлёк к монументальному письменному столу. — Мне нельзя проявлять заботу? У тебя сегодня было столько волнений. Тот архин едва не откусил тебе черепушку…       — Я очень благодарен тебе за спасение жизни и заботу, — Пухнявый встревоженно вгляделся в его лицо. Всё-таки чуйка у него была потрясающая. — Но я слишком устал. Если ты опять хочешь…       — Мы быстро, — Гиб постарался расслабить невольно сжавшиеся челюсти, чтобы голос его звучал ровно и мягко, но…       Бац! Пух резко согнулся, ошеломлённо хватая воздух ртом: так случается, когда ты пытаешься ударить своего глупого любовника кулаком под дых, а он в ответ не перехватывает аккуратно твою руку, а уклоняется и бьёт в ответ, в первый раз более не сдерживаясь. Сегодня сменить таким образом тему разговора у Пухнявого не получится: раньше этот фокус прокатывал только потому, что Гиб ему подыгрывал. Сейчас же на деликатность и заботливую обходительность не осталось ни сил, ни желания.       Видимо, Пух всё же не принимал всерьёз, что Гиба действительно считали неплохим бойцом с отличной реакцией. Одним из лучших в Западной крепости. Добившегося всего своим умом и упорством. Всего, кроме ответной искренности.       — Гиб, что случилось? — сипло выдавил Пух. — Я смогу объяснить, если тебе что-то сказали…       — Что случилось? — задумчиво повторил тот, разглядывая испуганное лицо любовника. — Ты пытался меня ударить, и я на рефлексах ответил. Извини. Не хотел делать тебе больно.       Это была абсолютная правда. Он ощущал себя так, словно двинул с размаху в живот себе самому. Было почти физически больно видеть опаску и непонимание на лице любовника.       — Ты такой напряжённый, — как можно мягче шепнул Гиб. — Тебе надо расслабиться. Снимай штаны.       — Я… я не готовился, — чуть побледнев, судорожно сглотнул Пух.       — Ничего страшного, утренней подготовки хватит. Тем более, ты только из купальни — душ принимал, верно?       — Да, но… я не хочу сейчас.       — А я хочу. И сейчас будет так, как хочу я. Раз уж раньше я выполнял только твои желания.       — Теперь я буду больше к тебе прислушиваться, — убеждающе начал Пухнявый. — Мы будем трахаться так, как нравится тебе, но потом, позже — не сейчас.       — Сейчас, — спокойно и уверенно повторил Гиб. — Мне будет приятно.       Они замерли, глядя друг другу в глаза. Раньше эту фразу произносил только Пухнявый — после очередной своей просьбы или предложения. И Гиб по большей части их выполнял: ему искренне хотелось сделать любовнику приятно.       — Не ломайся. Раньше начнём — раньше кончим. Давай я тебе помогу, — предложил Гиб.       Он подошёл вплотную и начал аккуратно, но целеустремлённо расстёгивать Пуху штаны. Тот схватил Гиба за ладони, пытаясь помешать, и был явно обескуражен, что в этот раз молодой любовник не поддался привычно, а твёрдо отвёл его руки в сторону и спокойно продолжил стягивать с него одежду. Пух попытался силой разжать ему пальцы, но это ему опять же не удалось. Гиб поднял на него чуть ироничный взгляд:       — Ты же понимаешь, что сын Стального Фолга сильнее тебя. Любой сын.       Пухнявый замер, напряжённо обдумывая его слова. Он аккуратно произнёс, глядя на любовника уже гораздо более настороженно:       — Если ты узнал что-то… от кого-то… ты можешь обсудить это со мной в любой момент.       — …когда у тебя будет свободное время, — продолжил Гиб привычную для Пуха фразу, на что тот, на миг виновато опустив глаза, замотал головой:       — Нет, правда, в любой. Просто скажи, и я отложу все свои дела для разговора с тобой. Ты же знаешь: ты для меня особенный!       Удерживая сжимающиеся до желваков челюсти, Гиб постарался успокоиться и как можно мягче повторил недавние слова любовника:       — Не сейчас. Позже.       Он подтолкнул Пуха к его монументальному письменному столу и бестрепетно, одним движением смёл с поверхности все бумаги.       — Да что с тобой?! — Пух был откровенно ошарашен: он явно не ожидал такого от прежде деликатного любовника и прилежного сотрудника Тайной службы.       В ответ Гиб резко надавил ему на плечи и заставил опуститься на пол, зажимая между собой и задней панелью стола. Пальцы привычно вплелись в короткие золотистые кудри. Те были ещё влажными: Пух впервые за несколько лет принимал душ в общей купальне, а не в ванной комнате в покоях Гиба. Хоть Пух и считал его дебилом, но сделал всё, чтобы Гиб не заметил, как его «верный» любовник смывает с себя чужие… С-сука!       Ладонь судорожно сжалась, стискивая кудряшки гораздо грубее и безжалостней, чем обычно. Второй рукой Гиб вцепился в нижнюю челюсть Пуха, заставляя его широко раскрыть рот и замереть. Тот было протестующе схватился за его запястье руками, но Гиб грубо дёрнул их к своим бёдрам, закрепив новое положение вразумляющими шлепками. Пары мгновений хватило, чтобы расстегнуть штаны и загнать член в горячую влажную глубину. Пух от неожиданной и непривычной резкости движений испуганно замычал, но Гиб, демонстративно не обращая на это внимания, продолжал жёстко его натягивать, удерживая челюсть дергающегося любовника и загоняя член глубоко ему в глотку. Взгляд застыл на жилах, выступивших на напряжённой шее. Пух хрипел, глаза его полнились слезами, но руками он продолжал послушно обнимать ноги Гиба.       Боязливое непонимание в янтарных глазах сбивало весь настрой… Наклонившись и быстро подхватив под бёдра, Гиб аккуратно усадил растерявшегося Пуха на стол и твёрдой рукой уложил на спину, несмотря на его протестующее шипение:       — Давай лучше раком — мне не нравится та́к!       Угу, Гиб был для любовника настолько «особенным», что тот даже не хотел видеть его лицо во время секса. Максимум — профиль в зеркале. Если смотреть на Гиба анфас, становились заметными лёгкие отличия от Стального: цвет глаз темнее, чуть более узкое лицо, чуть менее квадратная челюсть. Кровь матери ощутимо повлияла на внешнюю мужественность. Зато профиль у него был практически отцовским.       М-да, он был скорее не «особенным», а «с особенностями». Его и вправду считали таким конченным идиотом? Интересно, а насколько искренне хвалили его сообразительность остальные окружающие? Он уже ни в ком не мог быть уверен…       Гиб почувствовал, как губы невольно растягиваются в оскале, и ласково — очень-очень ласково — пояснил:       — Та́к у тебя ещё не было — со мной. Давай всё же попробуем. В первый и последний раз.       Пух судорожно сглотнул, заворожённо глядя ему в лицо затуманенными от выступивших слёз глазами, и напряжённо выдохнул:       — Вот сейчас ты правда сильно похож на отца…       — Не так сильно, как Дик, — не сдержал ярости в голосе Гиб и, задрав согнутые ноги любовника вверх, зло приказал: — Колени крепче держи. И раздвинь шире.       Пух, заметно спав с лица, оцепенел. Он всё понял. И то, что его «особенный» любовник это понял, — тоже.       Гиб сплюнул в ладонь и наскоро смазал член, глядя как Пух обречённо разводит ноги в стороны и, подхватив под коленки, прижимает их к бокам. Впившись пальцами в светлые ягодицы и грубо разведя их в стороны, Гиб растянул края покрасневшего, болезненно припухшего ануса. О да, Дик был любовником хоть куда!       Член легко вошёл в горячее растраханное нутро под болезненно-стонущие вздохи Пуха. Если он хотел вызвать жалость, то крупно просчитался. Что ж он так не подвывал под Диком? Тот явно был гораздо более грубым.       Гиб расслабил пальцы, бессознательно впившиеся в бёдра Пуха, и, наклонившись к лицу любовника, прошипел сквозь стиснутые зубы:       — Ты всерьёз ждал нежностей?       Эти слова Пух слышал совсем недавно — от Дика — и в такой же позе. Ничего не ответив, он зажмурился и сжал челюсти, сдерживая стоны.       — Ему ещё учиться и учиться, — грубо вбиваясь в горячую дырку, зло цедил Гиб, не сдерживая яростно-рычащих нот в голосе. — Видно, даже Фэй не просвещал его в области анального секса. Не посмел трогать собственность Дэйвэнов — в отличие от тебя! Но Дик точно не станет учиться ради по́хотной дырки!       При особо резких толчках Пух, не открывая глаз, умоляюще прошептал:       — Гиб, мне больно…       — Почему? — так же тихо выдохнул тот.       — Что? Потому что ты меня…       — Подумай, почему… и почему ты думаешь, что меня это должно заботить.       Не дождавшись ответа, Гиб ускорился и яростно, почти болезненно кончил. И пытаясь отдышаться, осел на подогнувшихся ногах на пол, опираясь спиной на заднюю панель письменного стола. Рядом — но уже бесконечно далеко — медленно опустился на корточки Пухнявый. После долгого — очень долгого молчания он прошептал:       — Гиб, я не должен был с тобой так. Но и ты сейчас…       — Ты не должен был что? — устало выдохнул тот. — Трахаться с сыновьями Стального: с Хони, с Диком, с прочими? Да пожалуйста — если б ты мне сразу сказал. Я тогда задал единственный вопрос: искренне ли ты хочешь именно меня. Единственное, чего я просил: быть честным со мной.       — Моя ошибка, — покорно признал Пух. — Но я всё понял, и теперь буду с тобой абсолютно честным.       Он совершенно нормально воспринял все́ слова Гиба. Значит, Пух верил, что именно так всё и обстояло. Тогда пусть ложь, прикрытая в конце фактами, остаётся для Пуха правдой. Так будет лучше для них обоих.       — Угу, — безразлично хмыкнул Гиб, закрывая глаза.       — Нет, правда. И я постараюсь чаще приезжать сюда.       — Ну да, здесь ещё много сыновей Стального, — слабо усмехнулся Гиб.       — Нет, сюда — к тебе, — вздохнул Пух. — Когда остынешь.       — Зачем ко мне? — Гиб прислонился затылком к прохладной древесине. — Можешь вычеркнуть меня из своего списка.       Он-то, дебил, переживал, что мог задеть Пуха какими-то другими своими любовниками или любовницами… А по списку шёл как раз Пух: трахаясь с сыновьями Стального Фолга в порядке старшинства. Первым, очевидно, был Хони, с которым всё понятно: тот ещё с отрочества чпокал всё, что шевелилось, а всё обессилевшее шевелил и перечпокивал заново. Истинный сын своего отца! Иногда Гиб, наблюдая за половыми подвигами брата и сравнивая с собой, подозревал, что большая часть его собственного либидо досталась Хони. Похоже, что часть мозгов, ответственных за понимание Пуха, тоже.       — Я серьёзно ошибся. Я объясню — ты поймёшь почему…       Гиб устало вздохнул:       — Не сто́ит. Я пишу прекрасные отчёты — по твоим же словам. Для общения нам этого хватит. А трахались мы сейчас в последний раз.       — Понимаю, ты злишься на меня… Но не руби сгоряча.       — Я злюсь только на свою тупость. Даже Хони дотумкал быстрее и прекратил с тобой общаться… и трахаться. Он узнал о твоих планах на Дика?       Пух отвернулся. Голос его звучал глухо:       — Тупость — это совсем не про тебя. Но и я, и ты иногда совершаем ошибки. Ты сейчас тоже неправильно поступил… хотя некоторые моменты мне даже понравились.       Он это серьёзно? Или всё же до чего-то додумался, сравнив утренний и вечерний секс с Гибом, и теперь пытался сохранить прежние отношения, уменьшая его возможное чувство вины? Или Пух бо́льший мазохист, чем можно было подумать? Или он готов терпеть всё что угодно пусть от кривой, но не равнодушно-жестокой копии Стального Фолга?       — Я похож на отца, когда злюсь, — понимающе хмыкнул Гиб. — А поступил я… Хотел, чтоб ты почувствовал, каково это: когда тебя втихую использует тот, кому ты доверял… от кого не ожидал… И мне похер, правильно это или нет.       Всепрощением, приличествующим Долине, пусть занимается Тао: Гиб для этого всё же слишком… варвар. Тем более у светоча это прекрасно получалось: искренне и без напряга. Гиб так не мог — наверное, он был плохим человеком. Странно, что долинские боги вообще пропустили его через Ахеронское ущелье: Гиб всё же пытался угробить их потомка. Правда, в самых опасных местах пара мелких камушков всё же щёлкнула его по темечку, но ничего более опасного не случилось. Хони, который всю дорогу напряжённо за ним следил, в Замко́вой крепости аж светился от счастья и гордости за брата. Да и отец был рад, хоть и сдерживал довольную улыбку.       А может, это местные боги захотели проучить Гиба? Чтобы он понял, какую подлость хотел сотворить в Вонялке? Тао вот так же не ожидал покушения от тех, кого приставили хранить его от опасностей. И отец, доверившийся им, тоже не ожидал. Как будто Гиб сам не понимал, какую непоправимую ошибку едва не совершил… Или боги посчитали, что тупой варвар недостаточно прочувствовал свою вину, и теперь Гиб должен ощутить всю горечь разочарования, испытанную тогда чутким светочем? Потому и сплели судьбы Пуха и Гиба вместе, чтобы резко и болезненно разорвать спутанный узел их отношений?.. Он помотал головой, отгоняя малодушные мысли: не стоило винить кого-то в своей тупости. Гиб должен был раньше задуматься, зачем бывший любовник вообще затеял их связь.       — Считаешь, я никогда такого не чувствовал? — в словах Пухнявого звучала горечь… но насколько она была искренней?       — Из-за отца? — не удержался Гиб и тут же пожалел о необдуманном вопросе, вырвавшемся помимо воли: он практически открыто говорил о чувствах.       Но Пух вроде не заметил этого мимолётного душевного обнажения. Или сделал вид, что не заметил. Кто его знает?..       — Нет. Фред всегда играет честно, — тяжело вздохнул Пухнявый. — Чётко обговаривает, что ему нужно и что я получу взамен. И обычно получаю я больше: доверие и покровительство Фреда многого стоит. И когда он попросил меня помочь вызвать ревность Таоли, я сразу согласился. Потому что это мой шанс.       Отец искренне считал Пуха младшим другом и даже отчасти подопечным. Пух же… тоже с трудом мог говорить вслух о своих чувствах. Гиб иронично усмехнулся: в этой комнате было два таких долбоёжика. Но он не мог себе и представить, что когда-нибудь станет считать адекватными даже мысли о сыновьях Пухнявого, только поступивших в Академию, — не то что реальные сексуальные отношения. Пуха же ничего не смущало. Интересно, а Хони начал его трахать тоже в шестнадцать — сразу после испытания? А когда созрел и второй сын Стального, Пух начал их совмещать: во дворце — один, в Западной крепости — другой… Гиб расслабил сжавшиеся кулаки и как можно бесстрастнее произнёс:       — Но ты никогда не получишь от отца того, чего хочешь.       — Фред не дурак! — с невольной досадой прошипел Пухнявый. — Скоро он поймёт, кто ему по-настоящему верен, а кто просто использует!       Гиб с удивлением воззрился на Пуха:       — Ты считаешь, что Тао использует отца?       — А ты не считаешь? — язвительно переспросил тот. — Не видишь, какие он проблемы вешает на Фреда в обмен на свою светлейшую задницу?       Доля истины в словах Пуха была: отец предпочитал быть в курсе самых сложных и интересных проблем и возможных путей их решений. Но вот остальное…       — Фред в лепёшку готов расшибиться, а этот высокомерный недомерок строит из себя добренького… Только вот на самом деле он презирает и Фреда, и всех кигги, — с неожиданно сильной обидой выдохнул Пухнявый. Причём, похоже, переживал он не за себя и не за всех кигги, а именно за отца. — Посмотри внимательно сам: он же шарахается от фредовых прикосновений или, в лучшем случае, просто терпит и позволяет себя трогать… и то не особо часто.       Гиб отрешённо задумался: выглядел ли он таким же фанатиком совсем недавно, когда переживал о душевных треволнениях Пуха? А их разговор наедине, как обычно, скатывался к обсуждению императора. Но в этот раз Гиб не собирался щадить чувства собеседника.       — Тао искренне заботится об отце и многое ему даёт, — устало произнёс он.       — В постели, что ли?! — сверкнул глазами Пух. — Любая шлюха так может! И та будет смотреть ласковее, чем эта спесивая мелкота! А забота в чём?! В том, что любой другой наниматель платил бы Фреду больше, чем этот крохобор?       — Прежде всего Таоли дал отцу и всем нам дом. Он наш правитель, а не наниматель.       — Дом?! Да он Фреда просто заманил сюда своей задницей! Фред повёлся и остался жить здесь, а ведь мог поселиться на любом острове, или в любой части Итилана, или даже стать императором Готрона!       — Мог, — согласился Гиб и тут же погасил вспыхнувшую надежду Пуха на хоть какую-то поддержку: — Если бы захотел. Отец всегда добивается того, что ему нужно. Но ты даже не задумывался, что́ ему по-настоящему нужно. Что́ он получает от Таоли.       — Жопу и минеты? — разозлился Пух. Похоже, по-настоящему. — Презрение? Высокомерные поучения? Дурацкие приказы? Его даже когда носом тычут в глупость этих приказов, он никогда сразу не признаёт — из-за своей непомерной гордыни! Спесивый эгоист и лицемер! Он же мнит себя божеством, которое охеренно выше нас — простых смердов!       — Ты говоришь о том, что снаружи, — вздохнул Гиб, — и не видишь сути. Не хочешь видеть. Отец не стальной идол, он живой человек. И Тао смог ему дать — в нужное время и так, чтобы он смог принять, — и надежду, и поддержку, и твёрдые моральные ориентиры, которые совпали с внутренними отцовскими.       — А если это Фреду дам я? — взгляд Пуха стал каким-то отчаянно, болезненно острым.       — Ты дружишь с ним сколько — лет четырнадцать? Всё это время ты чувствовал его уверенность, надёжность, одобрение твоих хороших идей… И сам ты поддерживал все его поступки — хорошие ли, плохие, умные или глупые. Ты преданно шёл за ним — но не вместе с ним.       — То есть поддерживать во всём — это, по-твоему, плохо?       Не желая видеть расстроенный, непривычно искренний взгляд Пуха, Гиб отвернулся, тихо пояснив:       — Для друга не плохо. Отец и считает тебя надёжным другом. Но не больше.       Вот почему сегодня Пухнявый так взбесился: не из-за просьбы пополнить боезапас, а потому что в ответ на высказанный вслух сексуальный интерес отец назвал его другом. Точнее, буквально попросил «быть другом»… и патроны подносить. При Гибе и Дике. Правда, второй — скрытый от непосвящённых — смысл просьбы отца дошел до Гиба только сейчас.       — Ты сказал: в нужное время, — тоже задумался Пухнявый. — Если светоч перестанет изображать из себя добренького и пошлёт Фреда куда подальше, это станет подходящим временем для меня?       Гиб едва не рассмеялся от бредовости ситуации: он сейчас обсуждал со своим уже бывшим любовником его планы по охмурению отца? Сдержав улыбку, он как можно равнодушнее произнёс:       — Станет, если ты не ошибаешься насчёт Тао.       — Думаешь, ошибаюсь? — уязвлённо поинтересовался Пух.       — Лет шесть уже, — пожал плечами Гиб, и ответом ему было лишь раздражённое сопение.       Но после долгого напряжённого молчания Пухнявый наконец выдохнул:       — Пусть я чего-то не понимаю. Пусть я вижу, чем он лучше: воспитанием, образованием и прочей знатностью, но в этом нет его заслуги. Он хороший аналитик — сам или его воображаемые предки. Он прекрасно представляет последствия своих поступков, это да. Например, он знает, что может позволить себе быть добреньким, потому что всё недоброе и жестокое сделает за него Фред. Я, ты или тот же Фред не можем сюсюкать как пятилетние девочки — клан не оценит. А светоч может, потому что за него заступится Фред…       — А за тебя не заступится? Или за меня?       — Пф, если я буду постоянно прятаться за Фреда, меня уважать перестанут.       — А Тао уважают, — продолжал поддевать Гиб.       — Только потому что он родился в императорской семье, — раздражённо отмахнулся Пух. — Если человек так уверен, что он охеренно выше остальных, окружающие тоже могут начать в это верить. Как местные. Даже последний слуга из коренных считает себя выше нас — они презирают всех кигги. И Фреда тоже, хоть вслух и зовут его легендарным, путеводным и прочим. Выхухоль так вообще Фреда или хает, или в упор не видит…       — Как Папаша Фолг самого Тао? — напомнил Гиб. — Выхухоль больше парится не из-за происхождения, а из-за пола. А коренные долинцы и друг с другом мерятся происхождением, и презирают низших. Здесь это норма. Но сказать что-то отцу в лицо никто не смеет.       — Светоч в лицо начал звать Фреда собачьей кличкой — с первой встречи, — оскорблённо прошипел Пухнявый. — И зовёт до сих пор. Как и все его долинцы. Это, по-твоему, нормально?       — Значит, у отца есть причины.       — Какие? Кроме успокоения светоча и его змеюшника — никаких.       — Это понятно, — согласился Гиб. — Но ты сам знаешь: отец никогда не играет в одной плоскости. Очевидно, есть неизвестные нам моменты из прошлого или будущего.       — Я-то знаю Фреда очень давно, — сузил глаза Пух. — Нет никаких моментов. Просто из-за светоча он нарушает свои же правила!       Гиб внимательно посмотрел на бывшего любовника: тот ещё никогда не был при нём таким открытым и страстным. Видимо, нечасто Пуху выпадает возможность обсудить сердечные дела… если подходящим собеседником оказался тот, кто только что изнасиловал его и бросил.       — Я познакомился с Фредом гораздо раньше! — с прорвавшейся обидой прошипел Пухнявый. — Мне было шестнадцать, когда я предложил ему… Я мог дать Фреду то же самое! Я был таким же мелким и тощим, но мои мозги он заметил уже тогда! Только он по бабам был… Ну как у светоча получилось?! Он же ни хрена не понимал в кигги!       — Проклятье… — тихо выдохнул Гиб. Как он раньше мог не замечать этого едкого фанатичного огня, заживо сжигающего Пуха изнутри?       — Фред тоже в него верит, — горько усмехнулся Пух. — А я раньше видел только череду совпадений — редкостных, удивительных, но совпадений. Сейчас… не знаю.       — Ты же сам учил: надо смотреть на мир рационально, — напомнил Гиб хмуро. Он уже и не рад был, что их искренний разговор всё же состоялся. Прав был Тао: многие знания — многие печали.       — Я и смотрю. Если он переключил Фреда на парней, я этим воспользуюсь.       — И нахрена?       — Знаешь кого-то лучше Фреда? — прошептал Пухнявый с невольно прорвавшейся тоской.       — Ты тупо зациклился, — Гиб покачал головой. Безответная любовь со стороны выглядела ужасно глупо. А изнутри — больно и… — Годы неудач ничему тебя не научили?       — Меня учила вся жизнь! — аж взвился Пух, сверкнув глазами. — И главное, чему она научила: никогда не сдаваться! Даже в самых безнадёжных случаях…       Надо же, Пухнявый всё-таки понимал, что его случай безнадёжен. И всё равно продолжал как настоящий кот тереться об отца и ехидно шипеть на Таоли. Мечтая, что его перестанут выдворять из семейной постели в случае серьёзной размолвки между императором и хранителем. В очень маловероятном, практически нереальном случае. Ради крохотного шанса — а вдруг прокатит? На безрыбье перебиваясь копиями отца… раком.       — Разве не разумнее ставить реальные цели? — тяжело выдохнул Гиб, надеясь, что он ранее не выглядел так же жалко, как Пух сейчас. — Ты учил продумывать и выбирать такие направления, где сам можешь воздействовать на людей. Или считаешь, что можешь влиять на отца с Тао?       — Отца с Тао? — похолодевшим тоном повторил Пух. — Отца «без Тао» ты уже не рассматриваешь?       — Я-то причём? Тут отцу решать. Я — да и ты тоже — можем ему только советовать. Он, конечно, выслушает, но решит сам: следовать его собственным задумкам или нашим советам.       — Чтобы Фред следовал чужим советам? Не припомню такого.       Гиб посмотрел на натянутую усмешку Пуха и признал плюсы нового положения: больше не надо было сдерживаться, деликатничать и думать о чьих-то задетых чувствах. А хорошенько задеть, честно говоря, очень хотелось.       — Отец следует советам Тао и прислушивается ко всем его словам. Он сам мне рассказывал, что вёз Тао на Тюлений, чтобы показать, почему клану лучше жить по традициям кигги. Но это Тао наглядно показал неправильность такой жизни и убедил отца в верности долинского уклада. Светоч точно знает, как будет лучше.       Пухнявый смотрел на него так, будто Гиб убил его любимого щенка. Сузив глаза, Пух ядовито прошипел:       — Тоже считаешь, что с ним Фреду будет лучше?       — Не будет, а уже.       Гиб изо всех сил удерживал бесстрастное выражение на лице. Да, ему удалось уязвить Пуха. Он хорошо знал, куда бить… но когда же его перестанет так сильно задевать боль бывшего любовника?       — То есть теперь ты на его стороне? — решил окончательно расставить все точки Пух.       — Я всегда был на его стороне, — пожал плечами Гиб. Сохранять спокойствие удавалось всё лучше: усталость — и физическая, и моральная — наваливалась тяжёлой пуховой периной, подавляя горячий гнев и разочарование. Обида оседала тяжёлым грузом на дно души. — Тао многое сделал для меня. Много хорошего. Больше, чем ты.       Пух отвернулся. После недолгого молчания он тихо выдохнул:       — И что дальше?       Продолжать язвить — да и вообще разговаривать — уже не хотелось. Хотелось лишь покоя. И сна. Гиб демонстративно зевнул:       — Да как обычно: работа на благо Долины — нашей новой родины.       — Нет, что ты́ будешь делать дальше?       Пух что-то задумал? Голос его звучал странно. Гиб больше не собирался бездумно верить в его искренность. Насторожившись и невольно подобравшись, он бесстрастно произнёс:       — Ничего такого, что могло бы задеть твои чувства.       — Например?       Похоже, Пух искал какой-то повод… Собирался поглумиться над ним? Зря.       — Например, я скоро женюсь.       Так и не повернувшись, Пухнявый сдавленно фыркнул:       — На ком? У тебя нет никого, кроме меня. Последний год — так точно.       Надо же, Пух, оказывается, всё же интересовался жизнью Гиба. Но сейчас этот факт уже ничего не изменит. Гиб неторопливо поднялся и спокойно пояснил:       — Не на Юнке. Не надейся поменять местами меня и Дика.       Гиб взял ключ со столика и аккуратно отпер хитрый замок.       — На ком? — тихим эхом донеслось ему в спину.       Перед тем как выйти, он обернулся и посмотрел на Пуха, всё ещё сидевшего на полу:       — А вот это — больше не твоё дело.