Свинская судьба

      Доктор Ганецкий быстрым шагом шел по коридору. На лице его застыла гримаса раздражения. После того дурацкого сна ему так и не удалось уснуть, и он всю ночь лежал, взирая, как молнии озаряют квартиру, и слушая гром и звуки бесоебия, производимые Эпиком (которому, по всему, гроза тоже не давала нормально спать). Теперь Эпик дрых на любимом коврике без задних ног, а Ганецкий (готовый с радостью поменяться участью с Эпиком) через холод и слякоть отправился в клинику, где, по словам позвонившего ему ординатора, случилось какое-то ЧП – то ли вор забрался, то ли пациент сбежал.       За ночь дождь излился весь, без остатка. Перед входом в клинику разлилась обширная лужа, отражающая серое небо и ветви деревьев, на которых как-то резко поубавилось листвы. Для того, чтобы преодолеть лужу, кто-то бросил в нее доску и пару кирпичей, по которым можно было пересечь залитое водой пространство, не боясь, что эта вода окажется у вас в туфлях. Ганецкий не был уверен в своей ловкости, а потому пересекать лужу не стал, обойдя ее по широкой дуге.       Ординатор ждал Ганецкого в вестибюле.       – Как хорошо, что вы пришли… – начал он.       – Понятно, – оборвал его Ганецкий. – Так что случилось? Полицию вызывали?       – Н-нет пока…       – И не надо. Ничего не украли?       – Нет; но человек пропал…       – И вы его даже не искали?       – Какое там!.. Ночь, ливень, гроза… Осмотрели окрестности – никаких следов. Если он пошел к холмам… – Тут ординатор замолчал, словно бы не желая даже воображать последствия такого опрометчивого поступка.       Ординатор первым вошел в палату, где некогда находился Петр. Ганецкий вошел за ним следом.       – Вот… – Ординатор кивнул на сложенный на полу канат из простыней. – По этой штуке он вылез в окно, и…       – Так что же, – до Ганецкого начал наконец доходить весь ужас положения, – это был Петр?..       – Ну да…       – Так какого черта?! – взревел Ганецкий, хватая ординатора за грудки. – Какого черта ты не сказал сразу?!       – Простите, – растерялся ординатор, – я не знал… Так что, мне вызывать полицию?..       – Какая нахер полиция, ты в тюрьму захотел?!       Ганецкий был в отчаянии. Петр, которому предстояло стать объектом для будущей диссертации, обещающей произвести фурор в научном мире – этот ценнейший пациент куда-то сгинул; и не факт, что он еще жив. Мысль о том, что все его планы грозят пойти прахом, попросту не желала укладываться в разуме Ганецкого.       – Не надо полиции… – Доктор отпустил ординатора и нагнулся над простынями. – Разберемся своими силами… Он что, ранен?       – Где?! – Ординатор тоже нагнулся над простынями.       – Вот… Следы крови.       – Должно быть, содрал руки, когда спускался.       – А можно ли… его найти… по этим следам крови?.. – Ганецкий и сам понимал, что мелет чушь; но для него это было средством оттянуть момент принятия жестокой реальности. Обсуждать самые бредовые гипотезы, бегать туда-сюда безо всякой системы, искать не пойми что – лишь бы не глядеть правде в глаза.       – В смысле?.. – Ординатор с подозрением поглядел на Ганецкого.       – Или вот еще… У тебя есть знакомые с собакой-ищейкой? Ну или вообще хоть с какой-то собакой?       – Хм… Надо бы дяде позвонить – у него чаучау…       – Звони. Звони немедленно! Может, он еще жив…       – Да жив он, что ему сделается!.. Или ты не про дядю?       – Конечно, я про Петра, который в этой палате лежал! Надо найти его! Срочно!..       Только что закончившая утренний туалет Марина, облаченная в кремового цвета халат и тапки в форме котиков, пила утренний кофе, когда из соседней комнаты донеслось пиликанье рингтона. Вздохнув, Марина направилась на звук.       – Алло… – произнесла она, поднеся трубку к уху. Тут же на лице ее появилось удивленно-встревоженное выражение. – Ты?.. Что с тобой?.. Ага… мм… Значит, у себя дома?.. Простыл?.. А как же клиника?.. мм… Ладно, я сейчас приеду! Никуда не уходи!..       На верхушке холма (ближайшего из тех, что видел в окно Петр) стояла геодезическая вышка – точнее, то, что от нее осталось. Этой ночью стихия обрушила на нее свою неукрощенную миллиардовольтовую ярость. Металлические стойки погнулись, деревянная табличка превратилась в уголь, бетонные основания треснули, словно от удара тяжеленной кувалды. Земля под вышкой почернела и спеклась, а вокруг расползлось черное пятно, по форме похожее на «голову Горгоны» с ветвящимися щупальцами из выжженой травы.       Именно сюда и пришел Ганецкий, в то время как ординатор вместе со своим дядей и его собакой обшаривали окрестности клиники в поисках пропавшего пациента. Увидев раскуроченную вышку, он стремглав кинулся к ней, упал на колени и принялся копаться в спекшемся хрупком шлаке, ломая ногти. Вид искореженной вышки наводил врача на мрачные мысли. «Человеческий разум поставил здесь этот знак, – думал Ганецкий, – полагая, что тот простоит на века… Удар молнии – и от знака ничего не осталось… Всех нас ждет такая судьба: мы будем строить планы, верить в их осуществление, а потом ударит молния…»       Ковыряющиеся в шлаке пальцы нащупали маленький круглый предмет. Ганецкий поднял его над головой. Предмет оплавился, в него впаялись частицы шлака – но все же в нем можно было узнать пуговицу от плаща или пальто. Подняв ее над головой, Ганецкий принялся рассматривать небо сквозь ее три дырочки (четвертая забилась безвозвратно).       – Все… что осталось… – бормотал он, – все…       …Когда ординатор с дядей, обегавшие все окрестности, но так и не напавшие на след Петра, вернулись в клинику, они узнали, что Ганецкий покинул здание и до сих пор не вернулся. Пришлось отправиться искать еще и главврача.       На этот раз поиски надолго не затянулись. Ганецкого нашли бредущим по равнине, сжимающим что-то в прижатом к груди кулаке. Врач не сопротивлялся, когда ординатор повел его обратно в клинику, но вернувшись в здание, вдруг впал в истерику и даже пытался драться. Ординатора он почему-то называл «сверочкой», с ударением на первое «о» (Вадим Сверочка – известный столичный медик; вместе с Ганецким учился в меде, где они часто конфликтовали друг с другом), обвинял его в том, что тот украл у Ганецкого диссертацию «Об одном уникальном случае дегенеративных изменений атавистического характера». Когда Ганецкий начал говорить что-то про «человека-свинью», всем все стало окончательно ясно…       Было так холодно, что Марина сочла за лучшее надеть перчатки. Как-то уж слишком резко осень потеряла эпитет «ранняя», и стала просто осенью – временем дождей, палой листвы, горячего кофе, клетчатых пледов и стихов, содержащих все вышеперечисленное и приправленных той или иной дозой меланхолии. Когда-то и Марина тоже сочиняла подобные стихи, сидя у окна – с той только разницей, что горячему кофе она предпочитала мятный душистый чай, а роль пледа выполняло байковое одеяло в полосочку.       Сойдя с автобуса, Марина направилась к одному из домов, прочитала висящую на его стене табличку с номером и названием улицы и, убедившись, что она идет по верному адресу, вошла в подъезд, встретивший ее душком мочи и несвежей штукатурки. Электрощитки у квартир издавали негромкое урчание.       Поднявшись на нужный этаж, Марина в нерешительности остановилась перед обитой обшарпанным дермантином дверью. Возможно, она сделала ошибку, отправившись к Петру? Все-таки вид у него… не внушает доверия. А с другой стороны, разве можно судить о человеке исключительно по внешности?.. Отбросив сомнения, Марина подняла руку и нажала кнопку звонка.       Из-за двери не доносилось ни звука. Марина позвонила еще раз; только после этого она услышала за дверью возню, потом грохот – словно кто-то уронил мебель – и после этого нетвердые шаги. Наконец дверь открылась, и на пороге появился сам хозяин квартиры, завернувшийся в одеяло на манер римской тоги.       – Батюшки! – вырвалось у Марины. – Что с вами?!       Петр ссутулился сильнее обычного; его лицо опухло и от того сильнее напоминало матерого хряка. Глаза слезились, из ноздри выглядывал комочек слизи.       – Что?.. – Голос у Петра сделался низкий и хриплый. – Я… правда… на свинью похож?..       – Дай-ка… – Стянув перчатку с руки, Марина пощупала Петру лоб. Лоб был горячий и покрытый испариной. – Да у тебя же жар! Моли бога, чтобы не пневмония! Ну-ка, живо лег в постель!..