Свинская судьба

      Забывшийся в горячечной дремоте Петр лежал на диване, укрытый одеялом. На лоб ему Марина положила полотенце, смоченное в холодной воде. Рядом с диваном на стуле лежала упаковка парацетамола и стояла чашка горячего чая с лимоном, над которой поднимался легкий парок. Марина тем временем хлопотала возле стиралки. Она знала, что Петр ведет жизнь типичного холостяка, но только теперь осознала истинный масштаб проблемы.       Белье для стирки Петр, судя по всему, сортировал по принципу «грязное и грязное, но еще можно». Насобирав по закромам изрядную груду шмота с затхловатым душком, Марина затем разложила ее по трем кучкам – белое, темное и цветное. Стиральная машина, купленная Петром не менее десяти лет назад, в работе подозрительно потрескивала и источала аромат подгоревшей пластмассы; автобалансировка отсутствовала, и при высоких оборотах агрегат норовил пуститься в пляс, так что Марине приходилось его еще и придерживать.       …Когда Петр проснулся, первое, о чем он подумал – «Что это было вообще?..» Кроме лекарства и чашки, на дне которой еще мок лимонный ломтик, Петр обнаружил на стоящем рядом стуле записку:       ТЫ СИЛЬНО ПРОСТУДИЛСЯ. ТЕБЕ НАДО БОЛЬШЕ ЛЕЖАТЬ И ПИТЬ ВОДЫ       СУП НА КУХНЕ. Я СКОРО ПРИДУ       МАРИНА       Ну конечно… Вчера Петр сбежал из клиники; в пути простудился, у него поднялась температура. В состоянии, близком к бреду, он стал звонить первому человеку, телефон которого смог вспомнить – Марине. И она действительно пришла – хотя поначалу Петр не был уверен, что это ему не приснилось в горячке. Нет, судя по всему – не приснилось…       Когда Петр вышел на кухню, он увидел, что еще влажное белье развешано на веревках под потолком. «Блин… Она что, вещи мои постирала?! У меня же стиралка едва на ладан дышит; там все на изоленте держится!» Нахмурившись, Петр заглянул в кастрюлю. Суп в кастрюле выглядел вполне съедобным, и Петр при помощи половника принялся наливать его к себе в тарелку. Усевшись за стол, зачерпнул суп ложкой и поднес к губам, осторожно, точно боясь отравиться. «Хммм… А вкусно!..»       Петр все еще чувствовал себя довольно хреновато. Его нос и носовые пазухи были словно залиты цементом, ломило поясницу и колени, а в горле саднило и першило, как если бы Петр вздумал проглотить ершик для чистки посуды. Уши заполнил вязкий звон, голова болела, глаза исходили слезами – но голова, по крайней мере, была достаточно ясной, чтобы отличить явь от того бреда, который изнурял Петра ночью. Память постаралась избавиться от подробностей, оставив лишь обрывки; где-то среди них завалялось и воспоминание о визите Марины, настолько туманное и невнятное, что, если бы не явные следы ее пребывания в квартире Петра – он бы счел, что она ему тоже привиделась.       «Зачем она пришла? – думал он. – Зачем она это сделала? Какую выгоду она преследует?..» Конечно, Петр знал, что иногда люди заботятся о ближних своих не ради выгоды – но считал таких людей дураками. Марина полной дурой явно не выглядела.       «А что, если… – Петр аж подавился супом. – Что, если она вообще хочет меня… захомутать?.. Вот так, понемножку… вещи постирать… супчик вкусненький, домашний… И сам не заметишь, как станешь женатиком-подкаблучником! Но зачем? Зачем я ей понадобился?» Пораженный жуткой догадкой, он уставился на плавающие в супе золотистые капли жира. «Что, если Марина… Нет, это вздор; не может быть, чтобы она… В конце концов, нет ничего, что говорило бы о связи ее с Ганецким… Но и обратного не доказано!..»       Петр опустил ложку в тарелку с недоеденным супом. Взглянул на свою обезображенную руку, точно видя ее впервые. «Похоже, – подумал он, внутренне замирая, – не только визит Марины не был сном?» Он с трудом подавил в себе желание поглядеть в зеркало – хорошо понимая, что ничего хорошего он там не увидит.       «Хоть бы голова прекратила болеть!»       Улегшись на диван и укрывшись одеялом, Петр честно попытался заснуть. Однако сон к нему не шел. Петр вслушивался в тишину квартиры, обострившимся чувством улавливая звуки, на которые он обычно обращал не больше внимания, чем на окружающий его воздух. Негромкие шаги где-то наверху… Доносящиеся с улицы сквозь закрытые окна звуки: шелест шин, гул моторов, играющая где-то музыка – туц-туц-тудуц… Тихое, едва слышное шипение – возможно, вода в трубах?.. Скрип пола в коридоре…       Петр замер, боясь шевельнуться. Скрип повторился. В дом вошел кто-то посторонний? Но кто? Как он открыл запертую дверь, не выдав себя шумом?..       …Одним из страхов маленького Петра была темнота. Лежа в постели, он вглядывался в сумрак, и видел в едва освещенных светом уличных фонарей обыденных предметах обстановки затаившихся чудищ. Чтобы не было так страшно, Петр переворачивался лицом к стене – однако это подчас оказывалось еще хуже. Ему казалось, что за его спиной кто-то стоит – кто-то настолько жуткий, что на него и смотреть-то опасно.       Не выдержав, Петр звал маму – и она, конечно же, приходила. Однако вместо материнской ласки Петра ждали упреки в том, что он все еще не спит. Никакие возражения не принимались – по мнению матери, Петр должен был засыпать сразу же, едва закрыв глаза, словно прибор, отключенный от сети. С этой целью Петру запрещалось смотреть мультики перед сном («Возбудишься еще, а потом опять заснуть не сможешь!»), спать со светом («Свет мешает сну; и вообще – привыкнешь, и не сможешь без света спать… Что значит страшно? Ты мужчина! Собери волю в кулачок и не бойся!»). Протесты Петра воспринимались матерью как злостное проявление непослушания – со всеми вытекающими последствиями…       В итоге Петр просто поворачивался лицом к стене и надеялся, что тот, кто стоит за спиной, сегодня сыт и не будет есть мальчишку. Петр лежал, испытывая страх и стыд – стыд оттого, что ему было страшно, а настоящие мужчины не чувствуют страха. Сжав веки, он шептал: «Я не боюсь!.. Мне не страшно!.. Я мужчина… мужчина… Волю в кулачок!..» В конце концов сон приходил – но был неспокоен и сопровождался кошмарами.       Со временем страхи как-то сами собой ушли – просто-напросто Петр повзрослел. Однако стыд перед собственной слабостью, видимо, остался – может быть, потому Петр и хотел стать ни от кого не зависящим суперменом? Исполнить чаяния матери – но не благодаря ей, а, так сказать, вопреки?..       …Теперь старый страх вернулся – на новом уровне. Конечно, монстр, стоящий за спиной, это вздор – а вот грабители совсем другое дело. Возможно, это какие-то наркоманы, готовые на все ради денег на дозу?.. В таком случае – лучше не подавать виду, что ты не спишь… С другой стороны – они не такие лопухи, наверное, чтобы не догадаться, что их заметили, разве что они совсем обдолбаны. Тогда – может, лучше позвать на помощь?       – Мама… – непроизвольно вырвалось у Петра. – Мамочка!..       – Звал? Что случилось?       Петр открыл глаза. Его мать сидела на стуле напротив него. Она почти не изменилась с тех пор, как Петр видел ее в последний раз. Даже одежда на ней была та же – бордовая трикотажная кофта, темно-синее фланелевое платье и ботинки. Ее морщинистые руки, покрытые вздутыми старческими венами, сжимали лежащий на коленях видавший виды саквояж.       – Ты?.. – Петр растерянно привстал на кровати. – А… как ты, собственно… Ах да, что же я, в самом деле! Чаю, может быть?..       – Не надо, сиди… – Мать взмахнула рукой и снова вцепилась в саквояж. – Я приехала… поговорить с тобой, сынок. Я растила тебя… воспитывала… я надеялась, что ты вырастешь человеком, а не таким отребьем, как твой отец.       – Мама!..       – Что «мама», ты на себя, сынок, смотрел? Встань, к зеркалу подойди… Подойди, подойди, посмотри, во что ты превратился…       – Не буду я смотреть; что я там не видел?       – Сынок! – В голосе матери зазвучали слишком хорошо знакомые Петру надрывные ноты – Я же тебе добра хотела… Хотела, чтобы ты стал человеком… А ты?! В зеркало на себя посмотри – ты же свинья!       – Ка… какая свинья?..       Стремглав вскочив с дивана, Петр кинулся к трюмо. В амальгамной глади он узрел собственное лицо – точнее, то, во что оно превратилось… свиное рыло.       – Нет!! – вскрикнул он, ткнув руками-копытцами в зеркало. Стекло с хрустом избороздили трещины, отражение в зеркале исказилось, превратившись в дефектный пазл. – Не-ет!! – Он ударил снова и снова; звеня, осколки падали на пол. – Не, не, не-е-ет!!!       – А почему! – продолжала мать Петра, тряся поднятой вверх рукой. – Потому что бе-за-ла-бер-ный ты! Жить надо правильно, по-человечески, а не так, как ты, шаляй-валяй, на авось, как Бог пошлет! Вот и профукал жизнь, стал конченой скотиной…       – Мам, не начинай уже! Мне и без тебя тошно!       Вот так и протекали когда-то их разговоры – с переходом на повышенные тона и визг, с упреками и попреками.       – Господи, за что мне это? У всех дети как дети, а у меня – наказание одно! Себя не жалко – меня-то хоть пожалей! Ты же и меня позоришь! Люди пальцем показывают!       – Заткнись, старая дура! Заткнись! Не выдержав, Петр с силой толкнул мать так, что она едва не свалилась со стула.       – На мать руку уже поднял! – полным рыданий голосом воскликнула та. – Вот до чего докатился!       – Ты не моя мать, курва! Моя мать померла шесть лет назад! От Альцгеймера! Кто ты такая?! Что ты вообще здесь делаешь?! Отвечай!!       – Да-а?!!       – Дааа!!       – Даааа!!! – Лицо «мамы», неестественно вытянувшись, надвинулось на Петра. В ужасе тот попытался отпрянуть, заслониться руками, позвать на помощь…