Когда молчавшие кричат

Мелодия Призыва лилась по воздуху расстилалась по земле. Медленно, через силу Воскрешенный шел, едва переставляя ноги. Подошел. Остановился. Лань Сичень смотрел в пылающие черные глаза, буквально видел, чувствовал, как лопается, осыпается корка льда намерзшая на Бессмертного. Лебин — «разбивающий льды», делал свое дело. Возможно, это было низко. Возможно, это было неправильно. Но этого так хотелось. Лань Сичень сменил мелодию. Цзычэнь чрез силу опустился на колени, начал распутывать черное ханьфу. Через несколько минут Воскрешенный подставил солнечному свету черное переплетение вен на шее и груди, ужасный, уродливый шрам на животе. Через силу развел колени, бесстыдно выставляясь. Лебин полетел на траву. Больше он ничем не мог помочь. Дальше Лань Сичень должен справится сам. Он рухнул на колени подле Воскрешенного, целуя холодную кожу, гладя шрамы и рубцы. Сила Разбивающего Льды отступала. Сун Лань постепенно обретал собственную волю и дернулся, вырываясь. Лань Сичень поймал его запястья, прижал рядом с головой, не пуская. — Ты влюбился в меня, — четко произнес он, глядя в черные глаза. — Не смей это отрицать. Я вижу эту, ощущаю так отчетливо, как свое дыхание. Цзычэнь выкручивался под ним все активнее. Отворачивался, стараясь избегать прямого взгляда в глаза. — Тебе дали второй шанс, — убеждал его Сичень, все жестче прижимая к траве. — Сяо Синчень не хотел, чтобы ты похоронил себя заживо, Лютым Мертвецом слоняясь по миру. Ты нужен мне здесь. Цзычэнь внезапно перестал вырываться. Лань Сичень замолчал. Черные ресницы намокли. Капли слез покатились по вискам, закапали на траву. Медленно Цзеодзюнь освободил его руки, но Цзычэнь не думал их убирать. Только бесшумно, безмолвно плакал. — Он умер, — мягко повторил Сичень, — умер. Ни ты, ни я не можем это исправить. Но он подарил тебе возможность видеть за него. Этими глазами, — Цзеодзюнь коснулся слипшимися стрелками ресниц, — Сяо Синчень должен видеть счастье и радость. А ты лишаешь его этого. Из-за тебя он видит одно только горе. Цзычэнь распахнул глаза, его губы бесшумно шевельнулись, он явно хотел что-то сказать, но не смог. — Молчи и слушай меня, — Цзеодзюнь коснулся кончиками пальцев бескровных губ. — Я понимаю тебя, понимаю, как никто другой. Мне точно также больно. И встреча наша была не случайна. Те, кто там, на небесах столкнули нас не просто так. Снова поселили в наших сердцах чувства, любовь. Я люблю тебя, слышишь? Я никуда тебя не отпущу, никому не отдам. Лань Сичень обнял молчаливо плачущего ПрОклятого, прижал к себе, поднимая. Сильные пальцы Цзычэня вцепились в ханьфу на плечах. — Сяо Синчень никогда не оставит тебя, посмотри, ведь у тебя его глаза, Шуан Хуа слушается тебя. В тебе есть частичка Синченя и она никогда не уйдет. Позволь ей вновь испытать любовь и счастье. Посмотри на себя, ты же похоронил себя на дороге города И, но ты воскрешен и жив. Позволь мне любить тебя. Дай мне шанс, — Лань Сичень укачивал вздрагивающего от безмолвных рыданий Бессмертного, баюкал как маленького, закрывал широкими рукавами ханьфу от этого злого и жестокого мира. Больше не найдя слов, гладил затылок, прямо по шрамам от гвоздей, давал вместе со слезами вытечь боли и горю. Когда солнце коснулась краем горизонта, Цзычэнь поднял голову, впервые, сам потянулся к губам Лань Сиченя. Не ответить на этот отчаянный благодарный поцелуй было невозможно. Лань Сичень мягко и настойчиво уложил его обратно на траву. Помня, что Цзычэнь стесняется своих поцелуев, целовал сам едва разомкнувшиеся губы, белые плечи, ласкал языком широкий шрам на животе. Цзычэнь развел колени сам, обхватил за талию, притянул к себе. Цзеодзюнь не мог отказать в этой настойчивой просьбе, целовал, целовал тонкие губы, гладил холодное лицо, одуревая от чувства, что наконец-то можно, действительно можно. Ему не просто разрешают, от него требует. И Лань Сичень был готов дать это прямо сейчас, если только… — Позволишь? — освобожденный из плена одежды член утыкался в горячую ложбинку между ягодиц. Бескровные губы разомкнулись, беззвучно произнося одно только слово. «Да». Протискиваться по сухим сжимающимся мышцам было почти больно. Цзычэнь смотрел с бесконечным доверием прямо в глаза, тяжело дышал приоткрытым ртом. — Сейчас, потерпи, — упрашивал его Цзеодзюнь, скользя пальцами по лицу, по волосам. У него не было с собой ничего, чем бы можно было смазать, унять боль. Оставалось только терпеливо ждать. Цзычень сильнее сжал пальцами ткань на плечах, толкнул пятками в спину. По судорожному вздоху, сжавшимся губам стало понятно, что сделал себе больно. — Тише, — успокаивал Лань Сичень, мелкими нежными толчками продвигаясь дальше. — Тише, не нужно., — и ахнул, когда острые зубы впились в руку. Цзычень не хотел никакого «тише», он хотел получить все здесь и сейчас. Сиченю ничего не оставалось, кроме как слушаться сильно сжимающегося тела, толчков в спину. Он смотрел в черные провалы глаз, где лед растаял, облетел осенней шелухой, где в глубине был только давно потерянный Замерший Иней. Это открытие было гораздо лучше оргазма. Главе клана Лань казалось будто он плывет на волнах мелодии Освобождения, такой головокружительно сладкой, как оргазм. Цзычень под ним коротко вздрогнул, намочил белоснежное ханьфу спермой. Будто пометил, как свое. Лань Сичень отдаленно подумал, что теперь всегда будет так ходить по Гу Су. И плевать на правила. Ванцзы же можно.