Девушка с татуировкой демона они

      Мы останавливаемся у дверей моей квартиры. Почти всю дорогу мы молчали, перекинувшись лишь парой бессмысленных фраз о предстоящей погоде. Даже когда нам пришлось подыматься пешком на четвёртый этаж, потому что лифт сломан, он ничего не говорит — продолжает смотреть куда-то в сторону.       — Может, — бормочу я, подбирая в темноте подъезда ключ, — зайдёшь?..       — Что? — хрипло отзывается Шинтаро.       — Я хотя бы чаем угощу тебя, поужинаем там… Понимаю, что это ни в какое сравнение не идёт с тем, что ты спас мне жизнь во второй раз, но всё же…       Мой голос уставший. Да и сама я устала так, словно впахивала тройную тренировку после четырёх пар в лицее. Руки не слушаются, и связка ключей с оглушающим грохотом падает на бетон. Упёршись лбом в стену, вздыхаю:       — Я не могу. Шинтаро, мне правда страшно.       Парень подымает вязанку с пола и открывает дверь.       — Заходи, дома всё равно никого нет.       — А родители?       Мидориме явно некомфортно — он смущается и заминается в нерешительности. Понимаю, мне тоже было бы непривычно посещать чужие квартиры, тем более если в них преобладает европейский стиль, категорически разнящийся с японским.       — Простите за вторжение.       На кухне я киваю ему на стулья около барной стойки, он садится и смотрит на меня, словно на моём лбу написаны все секреты мироздания, а ещё парочку ответов на вселенские тайны.       — Шинтаро, пожалуйста, не смотри на меня так. Могу предложить чёрный, зелёный и красный чаи, а также капучино, латте или эспрессо. Есть ещё яблочный сок.       Между нами висит напряжение. Оно ощутимо так сильно, что дышать становится сложнее. Мне даже приходится открыть балконную дверь, но помогает это ровно на столько, на сколько может помочь один грамм кислорода мёртвому. То есть — эффекта ноль.       Я наливаю ему чай и ставлю кружку на стойку, залажу на стул и грею руки. В горле встаёт ком, ничего ни пить, ни есть не хочется.       — Меня попытались похитить, — через полминуты признаюсь я. — Схватили у школы, закрыли рот ладошкой. Короче, всё плохо. Твою мать, Шинтаро, куда я влипла…       — Для начала тебе нужно успокоиться, вот что. Дальше — где твои родители? Нужно поговорить с ними о твоей безопасности. Это переходит границы разумного, твоя жизнь действительно в опасности. Мой взгляд скользит по широким плечам Мидоримы, которые нервно вздрагивают, стоит мне только начать рассказ:       — Отец в России по делам.       — А мама?       — Я её не помню.       — Прости, я не знал, — виновато произносит Шинтаро.       Я отмахиваюсь и жму плечами:       — Она жива. Просто так получилось, что у моих родителей долго не получалось завести ребёнка, поэтому они обратились за помощью к суррогатной матери. Знаешь кто это? — он кивает. Я продолжаю. — Я родилась очень слабой и недоношенной, за мной требовался специальный уход. Она оказалась не готова к этому — не выдержала, собрала вещи и укатила то ли в Италию, то ли в Испанию, когда мне было меньше года. Meh, может, оно и к лучшему. Отец пытался с ней поддерживать общение по началу, но потом понял, что смысла нет. Я единожды ей писала, когда мне было четырнадцать, но она ответила, что не желает, чтобы её прошлое мешало строить семейное счастье. Короче, они просто в разводе.       Мидорима молчит, смотря на меня с сочувствием. Я меняю пластинку разговора: подымаюсь из-за стойки и достаю приготовленный заранее ужин из морозилки.       — Я проснулась слишком рано сегодня, налепила вареников с сырой картошкой. Ещё я купила вчера свежую сметану в магазине, еле как нашла. Лучше сними пиджак, чтобы ненароком не испачкаться.       — Сметана?       — Ну… да, а что? Я готовлю эти вареники по рецепту моей бабушки, она живёт в Воркуте, это две с половиной тысячи километров от моего родного города. А ещё она меня учила делать домашний творог и сметану, какая вкуснотища была!       До меня доходит через минуту. Японцы терпеть не могут сметану, они считают её чуть ли не пропавшим йогуртом! А ещё эти консервативные узкоглазые людишки не понимают, как мы, русский народ, едим яблоки и виноград неочищенными. Чуть не забыла — у них вызывает такой когнитивный диссонанс факт того, что в России и маленькие мальчики, и взрослые мужчины могут есть сладкое, при этом не считаясь женоподобными. Ну и нравы!       Чтобы разрядить обстановку, я включаю музыку на телефоне, пока Шинтаро отошёл в ванную комнату помыть руки и умыться. Что сказать, я сама часто обмакиваю голову в ледяную воду, чтобы мозг начал соображать.       Помнится, был случай в позапрошлом году, когда я на соревнованиях перед финалом никак не могла собраться с мыслями — ну вот тревожило меня что-то так сильно, что я не могла ни о чём другом думать. Самое забавное то, что я не понимала причину этого беспокойства. Мы сидели утром в номере с Данькой, Артёмом и Костей, обсуждая грядущий день — финал мужских боёв проводился вчера, поэтому они довольствовались своими медалями, а девочек перенесли на следующий день позже. Может, это и повлияло — я люблю всё делать в один присест, как говорится, а не растягивать это сомнительное удовольствие. И в один момент я сказала, что у меня трясутся руки и меня дико тошнит от нервного напряжения. В тот день я поняла, что моя команда — чёртовы садисты и гении! Они набрали воды и кинули меня в ледяную ванну! Сказать, что я их хотела утопить — ничего ещё не сказать. Но это сработало, и с тех пор я регулярно успокаиваю себя таким методом.       Помешивая вареники в кастрюле, я подпеваю голосу Тэма:              «Знаешь, однажды, когда все лягут спать —       Сон не придет к тебе, но не захочешь встать.       Растянув своё тело на светлых простынях,       Ты будешь думать, переживать о днях.              О тех днях, что ушли. О днях, что сейчас.       И тех, что не придут.       Оставь, всё оставь.       Ангелы здесь. Они нас берегут.              Всё, что случилось обратно не вернуть.       Помни ошибки, не повторяя путь       И что ожидает нам тоже не узнать.       Спи, успокойся. Скоро придется встать.              И спешить в суету, спешить в пустоту.       Не хитрых будних дел.       Не зная о том, что вслед за тобой       Кто-то полетел.              О тех днях, что ушли.       О днях, что сейчас. И тех, что не придут.       Оставь, всё оставь.       Ангелы здесь. Они нас берегут.»       — О чём ты поёшь?       Я подпрыгиваю и резко оборачиваюсь, держа в руках шумовку. За спиной оказывается Шинтаро — в рубашке с двумя расстёгнутыми верхними пуговицами, из-за чего видно белую футболку под низом, с чуть-чуть взъерошенными назад волосами и с закатанными рукавами.       — Ой, это ты… А, да так, один русский исполнитель, которого у меня тренер с отцом просто обожают. Эта песня называется «Ангелы здесь». А пою я её потому, что мне так легче — успокаивает. Ладно, садись за стол, сейчас будем ужинать.       Пока Шин отходил, я нарезала фрукты — даже яблоки очистила от кожуры, почистила два апельсина и банан. И от вида этого парень явно смутился.       — Короче, милая моя зелёнка, прекращай строить из себя невинность, ты после учебного дня и тренировки голоден. И только попробуй съесть один кусок яблока и сказать, что ты наелся, ни в жизнь не поверю. Приятного аппетита.       Стоит ли описывать лицо Мидоримы, когда я назвала его зелёнкой и буквально приказала есть? Подозрение, недоверие, покорность — вот спектр эмоций, бушевавших в его глазах.       — Итадакимас! — говорит парень перед тем, как приступить к еде.       К моему удивлению, ему понравились вареники с сырой картошкой — это весьма специфичное блюдо, которое едят далеко не все восточные славяне, не говоря уж и о стране восходящего солнца.       Мне же кусок в глотку не лезет — я молча смотрю в красный чай, размышляя над тем, что будет дальше. «Наш ответ — борьба и гнев» — всплывает в моей голове. Но как драться и сопротивляться, если ты связан по рукам и ногам? Как быть тем, кто в угол упёрся? Загнанные звери очень опасны, и откусываются они до последнего.       — Шинтаро.       — Да? — он подымает на меня взгляд. — Что случилось?       — Ты знаешь, почему мудрые охотники никогда не загоняют дичь в угол?       Мой вопрос слегка выбивает его из колеи. Похоже, сегодняшний вечер откровений и страха станет памятным. Я никогда не видела такого лица у вечно собранного горделивого сноба Мидоримы Шинтаро.       — О чём ты?       — Говорят, что самый опасный враг тот, что загнан в угол. И это по одной причине — когда загоняешь кого-то в угол, он впадает в отчаяние, после чего в мозг происходит выброс адреналина, притупляется чувство боли, активизируется, так сказать, экстренный режим, направленный на выживание любой ценой. После активации зверь уже не думает о возможных потерях, и может даже подставиться под удар, лишь бы выжить, не говоря уже об использовании всех возможных и невозможных средств защиты. Из-за отключения разума существо тратит все силы, выжимая себя до последней капли. А для охотника, уже предвкушающего победу, встреча с таким противником может оказаться летальной.       По мере рассказа я несколько раз вздыхаю, сама того не замечая. Всё-таки, сложно сохранять спокойствие после такого.       — К чему ты это говоришь?       — В голове просто вертелось. Психологи объясняют это так: «Поскольку вас недостаточно развлекает настоящий момент, разум берет на себя ответственность за предоставление развлечений с образными мыслями о прошлом или будущем. Мысли на самом деле не случайны, а основаны на впечатлениях и убеждениях, которые вы несете. Колебаться — это природа ума.»       — Тебе нужно отдохнуть, а завтра съездить в больницу и проверить ногу.       — А? Зачем? Вроде не болит ничего.       — В случае обнаружения покраснения вокруг места вхождения спицы, появления неприятных болевых ощущений, возможного образования выделений, необходимо в срочном порядке обработать места входа пятидесятипроцентным раствором димексида, а также незамедлительно обратиться за медицинской помощью к лечащему врачу, вот что.       — Цитируешь медицинские книжки? — я подымаю бровь.       От предположения на лицо сама лезет улыбка. Шинтаро косится на меня так, будто бы я раскрыла тайну сотворения мира. Ну а что, я тоже книжки читаю, да и сериалы медицинские смотрю.       — Не-не, не смотри на меня так! Я не собираюсь становиться медиком. Я просто с тренером ещё много общалась. Знаешь, это один из тех людей, кто повлиял на меня так сильно, что не описать словами. Иногда мне кажется, что он проводил со мной времени больше, чем мой отец.       — Ты редко видела своего отца?       Вздохнув, я пожимаю плечами и начинаю мыть посуду.       — Тебе помочь? — неожиданно для меня предлагает Мидорима. — Лучше не нагружать ногу.       — Не, всё нормально. Тебе ещё чай подлить? А вообще, ты почти угадал — я своего отца редко видела, потому что он постоянно работал. Ну, мы на выходных выбирались куда, если везло… Я очень много училась и тренировалась, сил не хватало катастрофически. Бывали дни, когда я просто валилась с ног от усталости и спала в коридоре на диване, пока отец не переносил меня в кровать. А ты часто видишься со своими родителями?       — Я не хочу об этом говорить.       — Как скажешь, — просто соглашаюсь я. Ну а что мне остаётся делать? Не пытать же его. Хотя мне до безумия интересна его жизнь. Мидо-кун, наверное, самая примечательная личность в нашем классе. — Я завтра продрыхну часов до одиннадцати, а потом поеду в больницу.       — Ты спишь до одиннадцати? — косится Мидорима.       — Эй, суббота, что тут такого? А ты поди спишь по полчаса в день или как?       — Нет. Ладно, спасибо за гостеприимство, мне нужно домой.       Я поворачиваюсь и вытираю руки о полотенце.       — Вызови такси. Я оплачу.       — Зачем?       Тц, действительно. Зачем?       — Шинтаро, игра переходит к эндшпилю. Ну, знаешь, это заключительная часть шахматной партии. Провести границу, отделяющую миттельшпиль от эндшпиля возможно не всегда, но обычно игра переходит к завершающей стадии, когда разменяно большинство фигур и нет характерных для середины игры угроз королям.       — Мира-сан, тебе нужно отдохнуть, — качает головой парень, — ты совсем вымоталась.       — Да не, вроде бы на ногах сто… Ой, на одной ноге и двух костылях, ЧУТЬ НЕ ЗАБЫЛА, — я нарочито выделяю последнюю часть предложения, привнося нотку иронии во всю эту ситуацию.       — Спокойной ночи, вот что.       На утро я поняла, что вариант пропить курс магния не самый плохой — меня вновь настигает бессонница. Поэтому в больницу я еду не в полдень, а в начале девятого. Как я и думала, в целом, ничего мега критичного не произошло — мне поменяли салфетки в спицах и подкрутили их чуть сильнее. На выходе из клиники я набираю номер Шинтаро, но он не отвечает. Тогда я звоню отцу, предварительно долго всматриваясь в интерфейс мессенджера.       — Пап? Ты меня слышишь?       — Да, привет. Как ты? Всё нормально?       О вчерашнем я ему не рассказала. Даже не знаю, как и начать такой разговор. Поэтому я ему вчера написала, что поскользнулась на мокрых ступеньках, потому что лифт сломан.       — Ну, в пределах нормы. Папа, ты скоро прилетишь?.. — спрашиваю я полушёпотом, косясь на все автомобили, проезжающие передо мной. Сама стою в тени козырька больничного входа, догрызая только что отросший ноготь.       — Мира, мне нужно ещё на пару дней задержаться. Что-то случилось? У тебя голос напряжённый.       — Нет, просто не выспалась.       — Слушай, я что ещё тут сказать хотел… Я поговорил с Костей о твоей ноге. Он говорит, что может определить тебя к хорошему другу-хирургу, чтобы пройти курс реабилитации максимально эффективно. И даже ждёт твоего возвращения. Ну, если ты захочешь вернуться в спорт и Россию в целом…       — В Россию? Ты о чём? — я непонимающе мотаю головой. Наивная, будто бы он это увидит.       — Ах, короче, есть одно предложение. Но я не буду принимать решение без твоего мнения. В первую очередь для меня важно твоё спокойствие.       — Что за предложение-то? — дует порывистый ветер, начинается долбанный обещанный ливень. — Тебя опять куда-то пригласили?       — Мне предложили остаться в Японии и работать в этом бюро. Мира, дочка, я сейчас занят, давай попозже тебе позвоню?       — Люблю тебя, пап. Смотри не переработай там.       Мы прощаемся. Я пару минут втыкаю в грозовые небеса и думаю о безопасности вызова такси. Дурное предчувствие висит дамокловым мечом, готовым снести голову с плеч в любой момент.       Я уже говорила и Шину, и Казу, что обладаю кармическим талантом искать приключения на свою задницу. Первые такие приключения я нашла в тринадцать, да и то, только благодаря своему отцу. Он талантливый инженер, переживший девяностые и безденежье. Примерно в те годы он и спутался с «плохой» компанией, учившейся выживать так, как только можно было.       Спустя много лет они вновь его нашли, чтобы он сделал им одну вещицу — специальную машинку, чтобы «стричь» банковские автоматы. А когда он отказался, то ему стали угрожать, шантажировать тем, что с его юной любимой дочуркой может совершенно случайно что-то произойти, мол, мало ли, время-то нынче опасное.       Будучи слишком мелкой для понимания разборок «взрослых дядек, переживших сложные времена», меня отправили в ссылку на север, то есть, к бабушке в Воркуту. Я долго не могла понять, почему папа так экстренно меня отправил посреди учебного года, но в лицее вопросов не задавали, как и на тренировках. Говорят, что те, кто пережил девяностые, уже ничего не боятся. Видимо, мой папа не то, что ничего не боится, а он просто бесстрашный.       Это были три замечательных недели в Воркуте — пусть было и минус сорок почти всё время, но продление январских каникул в мрачной атмосфере постепенно пустеющего посёлка было лучшим подарком. Меня всегда привлекали «города-призраки» или же такие места, которые словно застряли в прошлом. Поэтому, когда мне было пятнадцать, мы с папой даже ездили в Припять. Это просто незабываемый отпуск.       Когда я вернулась с Воркуты, то ничего вокруг не изменилось, только папа с тренером выглядели уставшими. И через два года я узнала всю ту историю с угрозами. Те мужички здорово влипли — папа с Костей накопали на них что-то, за что их закрыли на добрые двадцать лет. Примерно с того времени я стала ещё больше опасаться своих двух самых близких людей.       Всё это мне вспомнилось, пока я добиралась до квартиры Шинтаро на метро. Я знаю, что мне придётся всё рассказать папе. В том числе и про своё опасение за жизнь Мидоримы. И не могу не понимать, что после этого злобная зелёнка-цундере окажется втянута в эту историю окончательно. Так же я осознаю, что, хоть мне нужно прожить ещё пару месяцев здесь, папа больше склонен к тому, чтобы остаться в Японии. И кто бы там не наехал на нас, он даст им достойный отпор. Но вполне вероятно, что меня вновь отправят в ссылку, только уже не к бабушке, а под надёжное тренерское крыло. Пару раз такое бывало, когда папе нужно было куда-то уехать, и я оставалась жить у его лучшего друга, который ему как брат, а мне то ли как второй отец, то ли как дядя, не знаю. А этого мне совсем не хочется. Я уже привыкла к жизни здесь. Да и мысль о расставании с Шинтаро и Казунари режет по сердцу.       Поднявшись на второй этаж, я вытираю вспотевшие ладони о брюки, нервно ожидая момента, когда Мидорима откроет мне дверь. Пару секунд растягиваются в минуту.       — Шинтаро, ты почему на телефон не отве… Что с тобой?       Его состояние явно оставляет желать лучшего — бледное лицо с покрасневшими щеками, спутанный и уставший взгляд, синяки под глазами, махровый плед на плечах.       — Шин-кун, ты заболел? — я бесцеремонно захожу в дом и тяну одну руку к его лбу. Он не отстраняется. — Боже, у тебя же температура высоченная!       — У меня просто голова болит, вот что. Всё нормально.       — Так. У тебя лимон есть?       Он вздыхает. Понимает ведь, чертяка, что от меня не отделаешься просто так теперь. Ну что поделать!       Проведя меня на кухню, он наливает чай и вздыхает:       — У меня нет лимона. Зачем он тебе?       Мои глаза округляются:       — Ну как зачем? Чай с лимоном — одно из лучших средств при простуде. Ах, японцы же обычно готовят окаю. Приготовить тебе окаю?       Я, говорить откровенно, никогда не понимала, почему японцы считают, что рисовая каша может помочь при простуде.       — Хотя русские, как и американцы, готовят куриный суп в таких случаях, тоже неплохой вариант. За продуктами я схожу в ближайший маркет, не переживай.       — Мира-сан, лучше вернись домой, это небезопасно, да и я заразить тебя могу.       Я отмахиваюсь, по-хозяйски подымаясь и подливая ещё горячего чая в кружку Мидоримы.       — Зараза к заразе не цепляется, Шинтаро.       — Что?       Непроизвольно издаю звук, очень похожий на сдавленный смех. Всё-таки, меня и вправду забавляет то, как иностранцы реагируют на то, что мы, русские, считаем вполне обычными фразами.       — Говорю, у меня уже иммунитет есть к этой заразе. В октябре я чем болела? Ладно, иди в кровать, я сейчас схожу в магазин и вернусь.       Так оно и было.       Я даже шокирована тем, насколько Мидорима податлив в текущий момент. Убрал всю свою гордость и самолюбие, хотя я до последнего была уверена в том, что он не позволит чужой помощи пошатнуть его эго. Оказывается, даже такие «сильные и независимые» снобы не такие уж и сильные.       Купив продукты, я возвращаюсь в квартиру и застаю полную тишину. Максимально бесшумно заглянув в зал, нахожу сопящего под двумя пледами Шинтаро. Закрываю дверку и возвращаюсь к отложенному делу — готовке.       Сколько себя помню, то всегда была таким ребёнком, кто мог сам себе приготовить еду и не умереть с голоду, если папа на работе задерживался. Росшая без материнской любви я стала самостоятельной слишком рано. И не считаю это чем-то плохим.       Папа вырастил меня не хрупким цветком, а настоящим борцом. Чего только стоили те блюда, приготовленные во время спортивных сборов в Корее. Пусть нас и кормили в кампусе, но никто не мог устоять перед тем, чтобы пошаманить в ресторанах на огне. Хотя помнится, мы даже в туалете на самой дешёвой электроплитке, купленной в одном из магазинов на местном «блошином» рынке, которая тарахтела так, будто готовится ко взлёту на Марс, умудрялись готовить. Блин, быть в Корее и не попробовать кимчхи! Спасибо Казу, который просветил меня во вкус этого прекрасного блюда.       Закончила я только к вечеру, когда за окном уже стемнело. И от усталости так клонит в сон, что я усаживаюсь за стол, предварительно распустив волосы и закинув больную ногу на второй стол, прикрываю глаза и подпираю голову кулаком.       До событий последних дней мне безумно везло, я благополучно объезжала каждый ухаб на своём пути. Но фортуна не может вечно быть на моей стороне. Как быть дальше– не знаю. Что будет — не знаю. Купить ли мне талисман дня на завтра — не знаю.       Мои мысли в страшном раздрае. Ни одного ответа на мучающий меня вопрос я не нахожу, а он, чёрт возьми, так нужен! Бесит эта функция мозга, что, когда тебе что-то немыслимо от него нужно, он не хочет работать. Думай, котелок, думай!       Погруженная в ленивую, но какую-то напряженную дремоту, я стараюсь отвлечься на грядущую контрольную по химии, которую завалить я просто не имею права. В голове крутятся самые разные и несвязанные друг с другом термины: этанол; ацетилен и его гомологи; фенол; альдегиды и кетоны; азотсодержащие гетероциклы и прочее бесполезное барахло.       Ещё думаю о планах на следующие выходные. Ничего грандиозного: в субботу спать, спать, спать, а в воскресенье съездить за продуктами и спать. У Казу планы тоже грандиозные — спать, съездить в Накано за карточками, а потом опять спать.       Из грёз об отдыхе в огромной мягкой кровати меня выдёргивает голос:       — Мира-сан?       — Пап, ещё пять минут… — бормочу я. — Мне сегодня ко второй паре…       — Мира-сан, — настаивает голос.       С огромным нежеланием я разлепляю глаза и вижу перед собой Шинтаро — в огромной белой футболке, с растрёпанными волосами, чуть перекосившимися очками и с характерным следом от подушки на щеке.       — Ой, прости, я задремала. Садись, суп, — я смотрю на часы и заставляю себя проснуться, — ещё теплый. Вроде бы… Где у тебя тарелки?       — Присядь, я сам.       О как! Ну что ж, по идее, я гостья, поэтому он, как глава дома, должен заботиться обо мне, а не я о нём. С другой стороны, я не японка, к тому же, он болеет.       Разлив суп, мы принимаемся за импровизированный ужин в молчании. Оно мне не нравится, поэтому я начинаю разговор первой.       — Как ты себя чувствуешь, Шинтаро?       — Уже лучше.       — Сон считается лучшим лекарством в нашем возрасте. Поэтому больных отпаивают бульонами и заставляют хорошо спать. Ну и обильное питьё, конечно.       — Сп… — он заметно краснеет и отводит взгляд, а после так тяжко вздыхает, — спасибо тебе.       Я улыбаюсь:       — Пустяки…       Мы снова молчим. Шинтаро — это тот человек, с которым уютно молчать даже мне, такой неугомонной особе. От него исходит тепло, которое я раньше не замечала. Оно просачивается сквозь кожу, разливаясь и растекаясь с кровью. Уголки губ поползли вверх. Мидорима спрашивает:       — Мира-сан, что случилось?       — Я просто счастлива, — говорю я без обиняков, подымаясь из-за стола и обнимая Шинтаро со спины. Он чуть вздрагивает, но не отстраняется — смотрит на мои руки, свисающие с его шеи, и прикрывает глаза. Это я вижу, держа голову у него на плече. — Я правда рада, что познакомилась с тобой, Шинтаро-кун. Давай побудем так немного?       Мы замираем на некоторое время. Тишина квартиры прерывается стуком капель по окну, тиканьем часов, гудением холодильника и нашим дыханием.       Господи, как же я себя хорошо чувствую. Эти «объятия» дарят мне такое чувство защищённости, что я буквально млею и расплываюсь, прижимаясь к его широкой спине грудью. Покой — вот что переполняет меня до краёв.       Мы пробыли так около пяти минут, пока до меня не дошло, что Мидориму слегка потрясывает. У него держится высокая температура, и это очень заметно по нездоровому румянцу на щеках.       — Ты мне нравишься, Шинтаро. И обниматься с тобой мне тоже нравится. Но лучше иди в постель, тебе нужно хорошенько отоспаться. Сон — лучшее лекарство. Да и вообще, спать — это просто очешуеть как круто. Во-первых, восстанавливаются энергетические ресурсы, и нормализуется работа всех внутренних органов. Во-вторых, расслабляются мышцы, отдыхает нервная система, запускается процесс оздоровления и омоложения всего организма. В-третьих, активизируется гормон роста. Впрочем, — я отстраняюсь и улыбаюсь, парень глядит на меня, — гормона роста у тебя и так достаточно выработалось за жизнь. У тебя высокие родители?       Он вздыхает, снимает очки и сжимает переносицу пальцами:       — Я постелю тебе в гостиной.       — А?! — от неожиданности я даже отшатываюсь, но нахожу опору в виде столешницы. — Зачем?       — Посмотри на погоду и на время. К тому же, на такси тебя просто не заставишь сесть, а в метро сейчас крайне небезопасно ехать, вот что. И идти до станции целый квартал.       — А… Спасибо, наверное, — добавляю я чуть тише по-русски. — Кстати, чуть не забыла, я же пришибленная на голову запасливая белка, у меня есть с собой одна штука, которая поможет тебе ночью. Когда я была мелкой, то постоянно страдала от дичайшего насморка — аллергик, а когда обострение смешивалось с болезнью, то я забывала, как это — дышать носом. Так что «Звёздочка» в помощь. Есть похожая «Китайская звезда», но не даром говорят, что русские ядрёные мази прошибают нос моментально. А ещё у меня есть противовирусные в сумке, а также жаропонижающие. Если ночью станет совсем туго, то не бойся будить меня.       — Я могу сам о себе позаботиться, вот что.       Ой-ой, вернулся горделивый сноб Мидорима-сан! И поправляет опять очки с таким видом, словно, блин, если он сделает лицо не кирпичом, то около Земли образуется сверхмассивная чёрная дыра, которая засосёт нас в сингулярность.       Я же отношусь к этой ситуации с ноткой оптимизма:       — Но согласись — приятно, когда о тебе кто-то заботится? Ладно, где у тебя ванная комната? Мне нужно умыться и обработать ногу.       Jesus Christ, wtf is just happening? Я остаюсь спать у Мидоримы?! При учёте того, что он сам поставил меня перед фактом.       Умывшись и сделав все уже до боли привычные процедуры, я выхожу в зал — Мидорима выравнивает футон вдоль стыка татами и тщательно раскладывает одеяло поверх — уголок к уголку. Поправляет подушку. Склонившись над постелью, расправляя мелкие складки, видимо, чувствует на себе внимательный взгляд и поворачивается.       — Патологический перфекционизм, — подмечаю я, — между прочим, можно считать ОКР.       Вздох, усталость, кашель — вот и весь ответ.       — Спасибо, Шинтаро. Доброй ночи, — он подходит ближе, а я щёлкаю его по носу пальцем, предварительно намазанным «звёздочкой».       Пару секунд он молчит, а после резко кривится.       — Что это такое?       — Зато гнусавить и говорить в нос перестал! Хе-хе, спокойной ночи, — чувствую себя ехидной. Иначе никак!       — Я приготовил тебе чистую футболку и полотенце, — парень кивает на край футона, где лежит ЕГО белая футболка, идеально сложенная по всем линиям, а после уходит.       Йоу, sheeesh, что происходит? Когда это я свернула на такую тропу? Стоп-стоп-стоп, это же ненормально.       Я укладываюсь на прохладные простыни, пахнущие свежестью и лимонным кондиционером. Футболка пахнет морской солью, свежим ветром и какой-то листвой, нагретой солнцем. Подушка холодит затылок. До этой секунды я даже не понимала, насколько раскалено моё тело. Кажется, постель вот-вот вспыхнет.       Тем не менее, упрямо натягиваю одеяло до подбородка и смотрю в белый потолок.       От переизбытка чувств я ощущаю такой душевный подъем, что уснуть просто не получается — я ворочаюсь всю ночь, кутаюсь в кокон пледа, а потом разматываюсь — становится невыносимо жарко и душно, будто бы меня запихали на тропический остров в сорок пять градусов после хорошего ливня.       На наручных часах половина пятого — время, в которое я просыпалась, будучи спортсменом, и время, в которое я никогда не хотела просыпаться в воскресенье. Дождь по-прежнему шумит за окном. С нежеланием подыматься, я скатываюсь с футона и открываю балконную дверь. Хорошо, что она вообще есть. Японские квартиры не всегда могут похвастаться такой роскошью.       — Ты опять не спала?       Появившийся в проходе позади Мидорима выглядит бодрее, чем вчера.       — Не говори мне, что ты встаёшь в половину пятого в воскресенье… Шинтаро, выходной день!       Он вздыхает, смотря на то, как я на одной ноге подскакиваю к нему. Его футболка чуть помята, и я не сдерживаюсь — поправляю её с таким лицом, словно так и должно быть.       — Или ты сам не мог уснуть? — от моего предположения Шинтаро ещё раз вздыхает. — Ладно, давай, что тебя мучает? Высокая температура или совесть?       — Что?       — Ну, когда я не могу уснуть, папа говорит, что меня совесть мучает. Точнее, её отсутствие, — я неловко чешу затылок, а после вновь улыбаюсь. В потёмках видно, что он не отводит от меня взгляда. — Ну так что? Могу побыть твоим психологом или врачом, выбирай.       — Я проснулся, потому что прозвенел будильник, вот что.       А-а-а-а! Твою мать, если бы я просыпалась в воскресенье ни свет ни заря, то быстро бы рехнулась. А он ничего, выглядит как огурчик.       Я вновь завожу вчерашнюю шарманку, рассказывая о прелестях и пользе сна, особенно во время болезни. Но слушает ли он меня? Да конечно же нет, продолжает с умным видом набирать воду в чайник, пока я обнимаю его со спины вновь.       Шинтаро замирает, а я, воспользовавшись этим ступором, бормочу:       — Пойдём ещё пару часиков поспим, а?       — У меня есть дела, — то, как он сглатывает слюну, я слышу отчётливо хорошо. Ой, стесняшка!       — Дела в пять утра в воскресенье? Брось это, переходи на тёмную сторону прокрастинации и отдыха, у нас есть долгий сон и хорошее настроение в придачу. C’mon, если ты сейчас сядешь работать, то это будет перформанс. Ну или пойдём хоть фильм посмотрим, не будь ты такой букой!       Дорогой дневник, словами не описать ту боль, которую я испытываю сейчас. Мне проще убедить Такао в том, что я видела, как Мидорима выливает зелёный колер в свой шампунь, чем уговорить эту ходячую педантичность отдохнуть. А может ему нравится болеть, потому что он заезженный мазохист?       Тем не менее, кое-как увещевав его на короткий фильм, я улеглась в зале на татами, захватив с собой поднос с чаем и печеньем, а сам он отошёл куда-то в другую комнату. И вернулся через пару минут, прижимая к себе плед.       — Падай, — я хлопаю по татами рядом, но вижу, что что-то не даёт ему покоя. — Что такое, Шинтаро?       — Я… ладно.        Он укладывается рядом, но ему неудобно. И я в шутку предлагаю ему лечь ко мне на колени. КТО Ж ЗНАЛ, ЧТО ОН СОГЛАСИТСЯ.       Я сижу в квартире Мидоримы на татами в пять утра, смотря в его глаза, пока он лежит у меня на коленях, и улыбаюсь — это точно правда? Ау, мозг, мы вроде не совсем поехали в южные края, чтобы такое выдумывать.       Ровное дыхание смущённого Шинтаро тоже могло оказаться сном или галлюцинацией, пока он не начинает говорить:       — Что у тебя на руке?       Я даже не сразу понимаю, а потом замечаю, что он задирает голову и смотрит прямо на повязку на правом плече.       — А… Да это татуировка, просто в школе меня сразу предупредили, чтобы я не афишировала её.       Чуть освободив руку, я снимаю бинты и показываю изображение.       — Маска демона означает пороки, которыми я не обделена, как и любой другой человек. А пронзающий её меч символизирует силу воли и упорство в этой неустанной борьбе. Примерно по этой же причине я люблю серебро — в своем роковом значении оно символизирует тленность человеческого существа, которое должно непрестанно бороться со своими негативными наклонностями, если желает достичь совершенства. Как-то так. У тебя приверженность к гороскопам, а у меня к символизму в мелочах.       В этот момент парень показывает спрятанный под футболкой трискель, который я подарила ему в Киото. И еле как сдерживаюсь, чтобы не заплакать.       — Он тоже из серебра. Знаешь, Шинтаро, я не из тех людей, кто свято верит в то, что только истинно чистые души после смерти попадают в рай. В жизни слишком много непредвиденных ситуаций есть, которые портят нас и нашу репутацию. К сожалению, жизнь — такая штука, которая имеет всех, невинным от неё никто не уходит. И такими мелочами я подталкиваю саму себя к тому, что несмотря на все те проблемы и грехи, которые я совершила, я не должна сдаваться, а должна стремиться к совершенствованию самой себя каждый день.       Глаза Мидоримы — заспанные и красные, взгляд уставший, но он смотрит на меня и не отрывается, а я всё это время без умолку болтала. Я знаю, что у меня растрёпаны волосы, что они завились в афрокудри, потому что накануне я намокла под дождём, но не вытянула их плойкой. Под глазами тени от недосыпа и усталости. А ещё на мне надета его огромная футболка, достигающая до колен и всякий раз ненароком сползающая с плеча.       Пока я об этом думала, он уже уснул. Аккуратно стянув очки, я поправляю волосы — необычайно мягкие и пушистые, и, перебирая пряди, проваливаюсь в сон.        — Подруга, чего-то тебя развезло, как кисель.       Знакомый фонтан, родные звуки сямисэна и сияющая алая грива. Конечно, кто же ещё может меня навещать в моих снах?       — Привет, Безымянный. Давно не виделись. Что-то случилось?       — Ты говорила про пороки. Ты же знаешь, что я тоже являюсь твоим пороком?       — Ну началось… Знаю, и что с того? Я же не говорила, что ото всех пороков буду избавляться!       Мы стоим около молочных берегов реки, смотря в каньон моих воспоминаний. К чему эта очередная встреча — непонятно.       — Знаешь, внутренние демоны — те ещё грешники. И прогнать нас из самих себя очень сложно, как и запечатать.       — Будешь меня постоянно отвлекать — найду способ, как тебя выпереть с моей бошки. Дружище, прекращай. Быть может, я там такой прекрасной сон вижу, а ты опять меня тут отвлекаешь!       — Ничего ты там не видишь, не выдумывай. Не забывай, что я в твоей голове.       — Короче, дело к ночи. Давай, толкай мудрую мысль, а то мне идти надо.       — Как пожелаешь.       Я просыпаюсь со странным самоощущением лёгкой опустошённости. Почему я опять видела этого черта? Интересно, а есть ли у Шинтаро свой внутренний демон? Видел ли он его хоть раз?       Мидоримы рядом со мной нет, но, судя по звукам, он гремит на кухне. А потом в нос бьёт резкий запах чего-то палёного. Я с трудом подымаюсь, потому что ноги затекли, как и спина, да и костыли мои благополучно покоятся в коридоре — другой точки опоры в пространстве нет.       — Шинтаро, мы горим?! — я выпрыгиваю на кухню и застаю картину маслом: передничек, перепуганное лицо, огонь на сковородке. — А, тьфу, это ты готовишь. Доброе утро.       — Уже обед, — недовольно подмечает парень, поправляя очки.       — Что ты тут успел сжечь? И зачем ты встал? Слушай, у тебя однозначно должен быть синай. Если ты сейчас же не пойдешь в кровать, то я тебя отлуплю этим бамбуковым мечом.       — У меня его нет.       — А я найду, ты не переживай.       Приведя себя в порядок, а также приготовив нормальный завтрак взамен сгоревшей глазуньи с беконом, рецепт которой Шинтаро вычитал в интернете, мы сели за стол.       — Мира-сан, твоя опека меня удручает. Спасибо, но это чересчур, — неожиданно роняет Шинтаро, а я с таким же успехом роняю палочку на стол, но тут же собираюсь.       — Прости, ты прав. Меня иногда так переклинивает. Ладно, в любом случае — спасибо за гостеприимство, — я вздыхаю и подымаюсь, — мне нужно домой.       — Ты расстроена.       По интонации я не сразу понимаю, что именно он делает — спрашивает или утверждает. Погруженная в мысли о странном пробуждении, я на автомате мою тарелку и поворачиваюсь, буквально врезаюсь в парня.       — На правду не обижаются. Ладно, у тебя дела были, ты и так их из-за меня перенёс. Мне тоже нужно возвращаться, подготовиться к урокам. Завтра ещё контрольная по химии… Кстати, у тебя есть какой-нибудь справочник для тупых? Я совсем не понимаю, что к чему строится в этих бензольных кольцах.       — Пойдём, — Шинтаро отступает и уходит в коридор. Я за ним.       Вся его комната — старое пианино, стеллаж и шкаф, — залиты ярким светом, пробивающимся сквозь белый тюль. На верхней полке виднеется сложенный футон. Миленько, эргономично и ничего лишнего.       — Есть вот такие вот книги, они написаны простым языком и довольно понятно. К тому же, можешь найти закладки на тех темах, которые мы проходим в школе, вот что.       Мой взгляд прикован к музыкальному инструменту. Видно, что это пианино старше меня, но выглядит оно аккуратно, даже несмотря на потёртый лак и небольшие царапинки. Кажется, такое же стояло в кабинете музыки в моём лицее.       — Такао говорил, что ты любишь играть на фортепиано. Тебе нравится классика или нечто более современное?       Шин кладёт книги на стол, делая из них башенку, подходит ближе и подымает крышку.       — Классику. Хотя последнее время я включил в свой репертуар джазовые пьесы и поп-музыку.       — Сыграешь хоть что-нибудь?       Он садится на клавишную банкетку, расправляет плечи и начинает играть, держа руки на весу так, словно из рукавов у него торчат острозаточенные карандаши.       Шум дождя сливается в ровный гул — такой успокаивающий, что сердце начинает биться медленнее, заставляя погрузиться в полную апатию. Композиция переливается серебром. Совокупность звуков окунает меня в полный транс, напоминающий о чём-то давно забытом и древнем. Капли срываются с крыши, ударяются о металлический водоотлив, стучат в стекло.       Вспоминая свою бабушку, сидящую за пианино в музыкальном классе в поселковой школе, где она работает уже сорок лет, я не сразу понимаю, что у меня что-то спрашивают.       — Да, конечно, — отвечаю я на автомате, пялясь куда-то в стену.       — Я научу читать тебя по нотам на примере этой простой композиции. Присаживайся.       А… Я молодец, опять наступаю на те же грабли — влипаю во что-то только потому, что не слушаю всё, что мне говорят. Пересев на его место, я говорю:       — Ноты я знаю. Можем сразу перейти к работе.       — Хорошо. Выпрями спину и разведи шире плечи — ты не сможешь играть достаточно хорошо и быстро, если будешь так сутулиться, вот что.       — Угу.       — Рассмотрим первый кусочек правой руки. Начинаем с ноты «Ля» первой октавы. Потом бери ноту «Ми» и проиграй их несколько раз по очереди — так пальцы начнут запоминать. Дальше — отдельно «Ля» и два раза «Соль Диез».       Я исполняю отрывок — медленно, но мотив мне кажется смутно знакомым, будто бы где-то я его уже слышала раньше. С другой стороны, моя бабушка столько играла мне в детстве, что мне всё кажется знакомым.       — Играть нужно быстрее, но ладно. Теперь попробуем левую руку. Тебе нужно выучить два простых интервала, — он нажимает на клавиши так легко, почти не касаясь их, словно это ему ничего не стоит. — «Ля» и «До». Второй интервал такой же, только на одну клавишу выше — передвигаешь пальцы вбок, получается «Си» и «Ре».       До меня доходит. Я подымаю взгляд и чуть поворачиваю голову — между нашими лицами не больше пятнадцати сантиметров, и я отчётливо вижу своё отражение в его глазах.       — Серьёзно? «В траве сидел кузнечик»? Ты даже Шаинского знаешь? — спрашиваю я.       — Это зарубежная классика.       — Для меня это классика моей родной страны.       Мы занимаемся ещё немного — Шинтаро регулярно поправляет меня и моё исполнение, а я молча терплю всё это, украдкой поглядывая на часы — начало третьего. Пора бы уже домой, у самой дел по горло, а я тут развлекаюсь.       Уже стоя в коридоре, я застёгиваю куртку, но молния заедает, и я чуть ли не вырываю её с психами. Стоящий в шаге от меня Мидорима молча наблюдает за этим.       — Ну, выздоравливай поскорее, — тихо говорю я, смотря на него, — а то в школе без тебя будет совсем тоскливо.       А дальше следует нечто странное — я подымаюсь на носочки и целую Шинтаро. По-детски неопытно и лишь в уголок губ. Он чуть краснеет и слегка непонятливым взглядом одаряет моё лицо. Помахав рукой, я удаляюсь в сторону лифта, будто бы ничего и не произошло, хотя сердце колотится так, словно вот-вот выскочит из груди.       Я сделала это, потому что мне хотелось его чмокнуть, но я ожидала недовольства или даже гнева. Ну и пусть.       Жизнь слишком коротка, чтобы бояться что-то делать. Из-за недомолвок столько судеб рушится. Пусть я попробую и ошибусь, чем промолчу и буду жалеть всю оставшуюся жизнь.       С этими мыслями я выхожу из подъезда и делаю шаг под дождь.