Девушка с татуировкой демона они

      — А ты была на Красной Площади?       Мы стоим в моём любимом магазине и выбираем шоколадки среди огромного выбора российской продукции. «Ака-но-хироба» открыли совсем недавно, но уже много японцев посетили его. Всё-таки, наша продукция привлекает их слишком сильно. К тому же, только здесь можно купить нормальную сметану, а не эту йогуртово-подобную подделку.       — Красная площадь — сердце столицы России, известна даже тем, кто никогда не был в этой стране. Является визитной карточкой Москвы, и самым посещаемым местом. Я много раз бывала там, Казу-кун. Скажу тебе больше, даже сальто там крутила.       — О боже, серьёзно?       — Я же сумасшедшая, ты сам говорил, — я подмигиваю Такао. — Если когда-нибудь захочешь посетить Москву и Россию в целом — буду рада провести тебе экскурсию по крупным городам. Так сказать, побуду твоим бесплатным русскоговорящим гидом.       Такао смеётся.       — Ну ты и скажешь, Мира-чан. Чтобы я прилетел в Москву? Это же невозможно!       — Дэкинай кото ва най. Кстати, захвати с собой нашу зелёнку, а то он как-то интересовался… Пресвятые ракушки, посмотри! — завопила я, увидев мой самый любимый торт «Муравейник» родной Челябинской фабрики «Mirel». — Казу-кун, ты просто обязан это попробовать!       Я хватаю его с полки и всучиваю в руки удивлённо хлопающему глазами Казунари, а после буквально толкаю его в сторону кассы.       — Когда я была мелкой, то папка впервые принёс этот торт на моё пятилетие. Господи, как же это было вкусно! А сколько воспоминаний!       Погружённая в приятную рефлексию о детстве, я рассказываю Такао о том, как свой первый юбилей праздновала в компании отца и тренера, да и как мне подарили мой первый добок, сшитый специально для меня — на нём были именные нашивки на рукаве. А тренер подарил мне тогда эксклюзивный набор шахмат — ручная работа, выполненная на старых отстрелянных гильзах. Я до сих пор таскаю с собой доску с бархатным ложементом внутри. Поездка в Японию — не исключение.       Усевшись у меня на кухне, мы принялись за чаепитие и поедание торта. А Шинтаро, зараза зеленоволосая, не захотел — говорит, мол, у него планы. Какие у него могут быть планы в вечер воскресенья? План по спасению мира? План по постройке коммунизма? План по его собственной социализации?       — Это… очень странно, Мира-чан.       Такао хлопает глазёнками и смотрит на меня, а я с таким упоением поглощаю уже второй кусок, словно вот-вот превознесусь в рай.       — Понимаю, вкус слегка специфичный. На самом деле, русская кухня в большинстве своём странноватая, но… Ладно, кому я что рассказываю? Мы на Новый Год едим желе из копыта свиньи в собственном соку. А ещё мы едим салат, залитый водой и уксусом, зовя это «окрошка».       — Ок… окрощка? — переспрашивает парень, отпивая чай.       Я хихикаю:       — Окрошка. Ах, у японцев же нет как такового звука «Ш». Ну пусть будет окрощка. Слушай, а давай я приготовлю её завтра, а? Приходи ко мне вечером, как тренировка в клубе закончится.       — Мира-чан, ты же знаешь, что я не могу отказаться от такого заманчивого предложения теперь.       Очередной раз убеждаюсь в том, какой же Такао классный — умение так легко идти на контакт даётся не каждому, а он просто фонтанирует этой общительностью. Нескончаемый запас энергии. Если когда-нибудь я изобрету прибор, который сможет позитивные эмоции конвертировать в электричество, то обязательно приглашу этого парня.       — А почему ты должен отказываться? — я непонимающе вскидываю бровь.       — Действительно — почему? Меня всего лишь зовёт русская девчонка поесть салат с водой, пф-ф-ф-ф.       — Пф-ф-ф-ф-ф, — повторяю я и жму плечами, — что в этом такого? C’mon, Казу, если будешь в России, я тебе столько всего покажу, что окрошка покажется лишь цветочками.       — Цветочками?       — «Это ещё цветочки, ягодки потом» — мы так говорим, когда впереди будет нечто более… более… экстраординарное или необычное, наверное.       На следующий день я собиралась после уроков прогуляться по магазинам и докупить недостающие продукты, как меня отвлекает подошедшая одноклассница. Я стою на крыльце школы и смотрю на дождь, а сама думаю, как мне по таким горным рекам добраться до станции метро и не убиться. Всё-таки, такая непогода значительно усложняет мой маршрут.       — Не хочешь присоединиться к нашей команде? — в конце длинной и слишком шустрой речи предлагает она.       По старой классике, что именно у меня спрашивали — чёрт его знает. Я опять всё прослушала. Пассивка такая — пропускать АБСОЛЮТНО всё мимо ушей. Кажется, у Такао такая же, когда мы играем в приставку.       — Что ещё раз?       Девочка с именем Саюри вздыхает:       — Каждый класс подготавливает палатки к рождественской ярмарке. Мы делим обязанности между собой. У нас остались свободные места в группе по пошиву игрушек и по приготовлению угощений.       Датэмаки, камабоко, что там ещё? Ну почему у них тут нет моих любимых имбирных пряников? Тазик оливье, ведро холодца, сонм тарталеток и бутербродиков — тоже шикарное решение.       Я много читала о том, как в Японии празднуют Рождество. Большинство японцев не придает религиозного значения этому торжеству, они отмечают его как красивое зимнее гулянье, особо не вникая в библейские сюжеты.       Они веселятся от всей души, потому что любят праздники, любят дарить друг другу подарки и собираться с родными и близкими за одним столом. На двери домов вывешивают рождественские венки, наряжают елки и готовят подарки — все это приносит огромную радость японской детворе. Наши соседи уже поставили елки и украсили огоньками деревья в саду сразу же после Хэллоуина.       Маленькие японцы очень любят «Курисумасу» и с нетерпением ждут сюрпризов от «Санта Кроосу». В магазинах продается много рождественских подарков для малышей, в основном каждый оформлен как красный сапожок с незатейливыми сладостями внутри — это пакетики с конфетами, печеньями и хрустящими кукурузными трубочками «умаибоу».       Что мне всегда кажется необычным, так это то, что Рождество в Японии — это еще и романтический праздник. В эти дни молодые люди ходят на свидания, часто ужинают в ресторанах, делают предложения руки и сердца, поэтому атрибуты японского Рождества — это не только елки, огоньки и свечи, но и сердечки, фигурки купидонов и красные розочки.       Надо будет приготовить шоколадные сердечки с мятой для Шинтаро и по приколу подарить. Романтическая пара из нас никакая, но вот поднять ему настроение и заставить его слегка покраснеть — это мне по нраву. А Казу я приготовлю шоколадные звёздочки с ананасом — изысканно и извращённо? Тц, потому и собираюсь делать.       — Ну запиши меня на готовку, наверное. С мелкой моторикой у меня проблемы, а кухня — мой дом.       — Отлично! Записала, — она делает пометки в маленькой тетради, — ты будешь работать с Такао-куном.       Oh my. Ну что, Казу, готов к тому, чтобы быть измазанным кремом?       — Идёт.       Damn damn damn. Такао ещё не знает, но ему не очень повезло с напарником — с японскими блюдами я совсем не дружу, поэтому ему придётся ещё немного побыть моим семпаем. Кажется, он испытывает некое чувство ответственности за меня. Ну или у него в крови такая забота о других людях.       Вечером, как я и обещала, была готова окрошка. Конечно, это немного не то блюдо, которое мы едим, но из местных продуктов я выбрала то, что больше всего подходит. Хотя какие-то поиски увенчались успехом — в русском магазине я купила самую настоящую докторскую колбасу. Прекрасно, чем же ещё заняться после уроков?       Завалившийся в квартиру Такао явно устал. И пока он валяется на диване в зале, совмещённой с гостиной, то рассказывает:       — Мира-чан, представляешь, совсем скоро начнётся Зимний Кубок…       На календаре двенадцатое ноября.       — Почти месяц, Казу-кун. Ну, он же одиннадцатого декабря стартует, если я правильно помню…       — Ага. Ты же приедешь на наши матчи?       Я поворачиваюсь и вздыхаю.       — Ничего глупее спросить не мог? Конечно же приеду. К тому же, Шинт… а, ладно, — я умолкаю и возвращаюсь к духовке, в которой почти допеклись пряники.       Иногда я ловлю себя на мысли, что Такао — это крайне хитрый лис, который запросто может ухватиться за любое моё слово, и таким образом вызнать все мои тайны. А сам, если ему задать вопрос, начнёт юлить и помахивать хвостом до тех пор, пока не соскочит. Эти семь с половиной месяцев дали мне понять, что этот парнишка, несмотря на свой озорной характер, кроет в себе безграничный космос.       — Мира-чан? Что у вас с Шинтаро? — он оказывается за моей спиной, кладёт голову мне на плечо и едва слышно вздыхает.       — Что?.. Казу, ты о чём? — сделав максимально невинный вид, я стараюсь улыбнуться.       — Ох, а чего уши краснеют? Мира-чан, я же вижу, что между вами что-то происходит.       Почему-то мне вспоминаются длинные, но аккуратные руки Мидоримы, чуть выступающие венки на худых бледных запястьях, картинно правильное лицо, идеальная линия кадыка, музыкальные пальцы. Вспоминаю, как вздымалась его грудь, когда он спал, как билась тоненькая ниточка пульса на шее, как беззащитно и мило выглядел сам Шинтаро без очков, как пряди волос небрежно спутались и оголили высокий лоб… А его губы? Мягкие, тёплые и пухлые — это вообще нечто выходящее за рамки реальности. Весь Шинтаро Мидорима — произведение искусства.       — У-у-у-у, Мира-чан, всё-всё, я всё понял, — Такао отстраняется и смеётся. — Ты красная, как помидор.       — Эй, ничего ты не понял! — пищу я с лёгкой ноткой возмущения. — Всё совсем не так, как ты думаешь! Ну, не совсем так! Ай, не знаю!       — Вдох-выдох, не нервничай ты так, а то опять кровь носом может пойти. Присядь и успокойся, — он берёт меня за предплечья и помогает забраться на стул. Переведя дух, я начинаю свой рассказ под любопытный и даже слегка выпытывающий взгляд.       — Только не растрезвонить это на всю Ивановскую, окей?       — Не знаю, что такое Ивановская, но буду молчать.       — Мне нравится Шинтаро… Во-о-о-о-от…       Казу садится напротив и вздыхает:       — А, так у вас это взаимная вещь, понятненько…       — Чего? С чего ты взял?       Нет-нет, наверное, я просто неправильно перевела его речь или я просто не услышала так необходимое мне «НЕ» в начале слова «взаимная».       — Когда мы были в спортивном лагере, то он слишком и непозволительно много для своей горделивой личности упоминал твоё имя. Мира-чан, нужно быть слепцом, чтобы не понять этого. Я рад за вас.       — Было бы чему тут радоваться… Понимаешь, Казу, тут есть проблемка…       — А? Что? Ты уже помолвлена? Или Шин? — он всплёскивает руками.       — А?! Нет!       — Тогда я не вижу проблемы. Вы хорошо смотритесь вместе. Вы чего-то боитесь? А может, ты страшишься того, что у него, как у японца, совершенно другое воспитание и менталитет? Мира-чан, победитель берёт от жизни все. И не так уж и важно, какая это победа — на площадке, на любовном фронте или над самим собой. Понимаешь, столько всего в жизни рушится из-за недомолвок.       Где-то я это уже слышала, кхм…       Такао отпивает чай и продолжает:       — Страх — это обычная человеческая эмоция. Я могу лишь только догадываться, как это сложно — сделать первый шаг. Но как там вы, русские, говорите? Кто не рискует, тот не наслаждается?       Я усмехаюсь куда-то в кружку.       — Кто не рискует, тот не пьёт шампанское. Серьёзно, ты изучал русские фразеологизмы?       Мой вопрос заставляет Казу улыбнуться.       — Мне просто было интересно, я нашёл в интернете одного русского человека, который в Японии живёт уже больше тридцати лет. Пообщался. Мне правда интересно стало! Кстати, а откуда появилось это выражение?       Ой, ну началось. Придётся копаться в ящике под названием «тексты песен и прочее барахло» в своей памяти. Проведя весь поиск, занявший у меня около тридцати секунд, говорю:       — Когда некая мадам Клико, бывшая женой состоятельного банкира, торговца шерстью и винодела Франсуа Клико, овдовела, она «подхватила» лишь винное дело, доставшееся ей от мужа — остальные сферы деятельности она либо не сумела, либо не смогла продолжить. Будучи женщиной деятельной, она смогла серьёзно улучшить процесс технологии изготовления игристого вина. Именно при ней вино, которое сегодня обобщённо называют «Шампанское», достигло наивысшей степени качества. Был правда и побочный эффект: хранящиеся в погребе бутылки имели свойство взрываться и могли серьёзно поранить осколками находящегося вблизи человека. После нескольких несчастных случаев в погреб стали заходить в специальных защитных костюмах. С тех пор и родилось выражение «Кто не рискует, то не пьёт шампанского». Пить его — значит, праздновать победу. Риск — благородное дело. Кстати, Наполеону приписывается фраза, развенчивающая эксклюзивный смысл напитка: «В победе вы заслуживаете шампанского, в поражении вы нуждаетесь в нем».       — Мира-чан, ты слишком умная… — Такао качает головой, не прекращая улыбаться.       — Я просто очень люблю читать. И вообще, я не зубрила!       Мы продолжаем обсуждать какие-то бессмысленные мелочи даже во время еды. Окрошка, к моему удивлению, ему нравится настолько, что он с радостью съедает две тарелки. В следующий раз я приготовлю борщ и блины. Папа уже говорил, что у меня похоже скрытый план по распространению русской кухни в Японии есть. Да ладно, я всего лишь Такао с Мидоримой угощаю тем, что готовлю!       — Так что у тебя за проблема, Мира-чан?       Точно. Мы совсем отошли от темы.       — Ну, скорее всего, в марте я вернусь в Россию. Мы тут по отцовским делам, поэтому я год учусь в вашей школе.       Ложка, которую держал парень, со звоном падает на каменную столешницу. Взгляд у него тут же становится растерянным и беглым.       — Как это уедешь? А я? А Шин-чан?       — Казу, солнышко, — я беру его за руку и чуть сжимаю, набираю воздуха в грудь, чтобы что-то сказать, но меня отвлекает звонок в дверь. — Погоди, я сейчас.       — Это твой отец?       — Нет, он только завтра вылетает. Странно, я никого не жду…       Я подхожу к двери и замираю, смотря в глазок. Ох уж это старое доброе чувство животного ужаса, когда твои руки и ноги становятся слабыми, воздух испаряется из легких, сердце бешено бьется о ребра, а мысли в голове крутятся неистовым круговоротом. Незваный гость начинает тарабанить. Нет-нет-нет, только не это.       Пулей вернувшись на кухню, я приоткрываю занавески и смотрю на парковку. Знакомый автомобиль чуть ли не заставляет меня упасть в обморок. Сердце забывает, как биться, голова резко начинает гудеть, в глазах темнеет.       — Мира-чан! — Такао подхватывает меня под мышки, не давая упасть. — Мира-чан, что случилось? Ты вся бледная!       — Телеф… подай телефон, срочно, — шепчу я, прикрывая глаза и стараясь перевести дыхание. Главное не вырубиться, главное не вырубиться…       Телефон выскальзывает из моих дрожащих рук, Казу аккуратно вкладывает его в мою ладонь и помогает держать. Руки у него тёплые, и это единственный ориентир, который сейчас позволяет мне не отключиться.       — Мира-чан, что случилось?       Я трясущимися руками набираю номер отца. Он отвечает почти сразу же.       — Мира, мне сейчас некогда, я на совещании. Я попозже позвоню, хорошо?       — Папа… папочка, — сипло свистит мой голос, а после я непроизвольно всхлипываю.       — Мира?! — он повышает голос, после прикрывает ладонью динамик и, судя по всему, выходит в коридор. Его голос отдаётся эхом. — Что случилось?!       — Они уже добрались до меня. Мне страшно, папа!       — Кто добрался?! Те уроды?       — Они сейчас в дверь ломились, около подъезда машина их стоит. Они уже пытались меня похитить около школы, я боюсь! Что мне делать, папа?!       Теперь я понимаю, насколько же я была самонадеянна, когда не сказала папе о той ситуации сразу. Если бы я не была такой идиоткой, то этого дерьма можно было избежать. Господи, хоть бы до Шинтаро они не добрались! Я никогда в жизни себе не прощу, если с ним что-то случится по моей вине.       Отец грязно ругается, глубоко вдыхает, а после продолжает:       — Ты дома одна?       — Нет! Со мной Такао, в том-то всё и дело! — всё моё хладнокровие куда-то испарилось, я на грани истерики.       — Мира, посмотри, он всё ещё около двери?       — Казу, проверь, есть ли кто около двери, — прошу я. Когда он возвращается и отрицательно мотает головой, то я на миллиграмм успокаиваюсь. — Нет, он вернулся в машину.       — В папке с документами в зале есть деньги, там же все документы и разрешение на вылет. Собери только самое важное, я позвоню тебе через пять минут.       — Папа! — всхлипнула я.       — Соберись! — громко рявкает он в ответ. — Если ты сейчас будешь распускать сопли, то ничего не получится! Пять минут, всё!       Он сбрасывает трубку, а по ощущениям меня с крыши в пучину бездны.       Меня рвёт в раковину на кухне, мне плохо, я реву. У меня не гнутся колени, я вот-вот потеряю сознание от страха и незнания того, что там с Шином, что мне теперь делать и как незаметно выпустить из дома Такао.       — Мира-чан, что случилось? Как помочь?       Я сползаю вниз и закрываю глаза, подавляя очередной приступ рвоты. Дыши, Мира, дыши…       — Казу-кун, прости меня. Прости, из-за меня ты в опасности. Господи, что я наделала.       — Выпей, — он наливает мне воды и протягивает стакан.       Соберись, тряпка! Если я буду сейчас истерить, то подохну скорее от паники, чем от рук тех мужиков! Соберись!       Я бью себя по щекам, заставляя успокоиться, и подымаюсь, всё ещё дрожа от страха.       — Казу, мне нужна твоя помощь! Пожалуйста, принеси мой рюкзак из коридора!       Когда он возвращается, я уже ищу документы там, где и сказал папа. Деньги, паспорт, разрешение — всё это летит в рюкзак. Следом плеер, наушники, зарядник.       Живот скручивает новым приступом боли. Спокойно, я выберусь, я выберусь, я выберусь. Моё тело немеет, я падаю на пол, когда слышу очередной звонок в дверь.       — Мира-чан, дверь, — аккуратно произносит всё ещё ничего непонимающий Казу.       Звонок повторяется. Всё, тушите свет. Вариант прыгать с четвёртого этажа не прокатит. Я такое делала только зимой, да и то, у меня тогда все кости были целы, а снизу был огромный сугроб!       — Мира, сейчас тебе помогут выбраться из дома, — говорит отец, едва я снимаю звонок в мессенджере. — Поезжай в аэропорт. Бери первый попавшийся билет в Россию — неважно куда, как купишь — отзвонись. Всё, главное успокойся, всё будет нормально, я не брошу тебя.       Накинув на плечи пальто, я открываю дверь, предварительно посмотрев в глазок. На пороге стоит наш сосед — седовласый старичок Такахаши-сан. Он не раз помогал нам, да и я регулярно бываю у него в гостях. У него и его жены нет своих детей, поэтому по вечерам мы с отцом приходили на чай, разговаривали о жизни и обо всём на свете.       — Идёмте за мной.       Мы выходим и спускаемся вниз, на первый этаж. Он заводит нас в квартиру. Его жена, не менее престарелого возраста миловидная женщина, сразу берёт меня за руку и приводит в другую комнату.       — Графф-сан говорил нам о возможных проблемах. Самое главное — сохранять спокойствие.       Она протягивает мне утеплённую юкату с узорами сливы. Я судорожно одеваюсь, поглядывая на дверь комнаты, где остался Такао. Поверх я надеваю пальто и максимально глубоко натягиваю капюшон. Предложенная трость и моя временная хромота дополняют образ старушки, вышедшей на прогулку в сад.       Через минуту, казавшуюся мне бесконечностью, я наконец-то вижу Казу. Он одет в свою одежду, только накинул на голову фуражку.       — Сейчас я выведу тебя на улицу под руку и доведу до станции метро, — говорит Такахаши. — Молодой человек выйдет с Ичиё-сан через дворик на задней части дома.       Вот он, момент, когда нужно прощаться с Такао и молиться, чтобы он был в порядке. Я обнимаю его и сквозь вновь проступившие на глаза слёзы шепчу на ухо:       — Казунари-кун, я молю тебя, сообщи обо всём, что сейчас произошло Шинтаро. Сделай это лично сразу же, как появится возможность.       — Мира-чан, я обещаю. Но что будет с тобой?       — Я не знаю, солнышко моё, я не знаю…       Еле как отлипнув от него, мы выходим на улицу. Под такой одеждой не видно аппарата Илизарова на ноге, потому что юката идёт в пол, как и пальто, под капюшоном не видно ни лица, ни волос. Меня невозможно узнать, я сгорбилась, как старушка, трясущейся рукой, прикрытой рукавом, переставляю трость и молюсь всем известным мне богам, чтобы все проблемы вновь обернулись лёгким испугом и ночными кошмарами, а не трагедией.       Время будто бы замерло — все мои чувства обострились. Остатки инстинкта самосохранения говорят мне бежать, и я даже делаю небольшое порывистое движение, то Такахаши-сан тут же меня останавливает, делая вид, словно я спотыкаюсь. Он понимает, что со мной неладно. Не мудрено, что сказать — я всего лишь спасаю свою задницу от чуваков, которым перешла дорогу со своим отцом.       Мы медленно идём в направлении метро. И идти так чертовски неудобно — мне сложно подстроиться под его относительно широкий шаг, да и наступать на правую ногу больно. Но самое главное — меня не отпускает страх. Кажется, что сейчас за спиной раздастся крик, и всё будет кончено. Умру в шестнадцать с половиной в Токийском переулке.       До угла нужно пройти не больше сотни метров, а кажется, что весь десять километров. Мои ослабевшие от страха ноги никак не хотят двигаться, но у меня нет выбора, я буквально заставляю себя переставлять их.       Болезненное облегчение приходит лишь тогда, когда мои глаза подметили, что мы стоим около станции метро. После выброса адреналина наступает нежеланный упадок сил. Я покачиваюсь и подымаю взгляд:       — Спасибо вам большое… Такахаши-сан…       Мы расходимся молча. И я не знаю, когда я вновь увижу этого старика, когда мы вновь будем играть в шахматы, когда мы вновь будем пить чай. Я не знаю, увижу ли я вообще его.       Я плохо помню, как села на поезд до станции Уэно, как пересела на Скайлайнер, которым за час домчал меня до аэропорта Нарита, как купила ближайший билет. Встав в очередь на посадку, набираю номер папы:       — Я лечу во Владивосток.       — Всё нормально? Цела? — спрашивает он.       — Да… Там я почти сразу же бегу на следующий самолёт, уже до Москвы.       — Добирайся до Челябинска, я позвоню Косте, чтобы он тебя встретил. Я люблю тебя, береги себя.       — А ты? — шепчу я, подавая свои документы.       — Еду в аэропорт. Со школой твоей я проблемы улажу, но ты не вернёшься в Токио, пока я не решу всю эту галиматью. Придётся прибегнуть к старым методам. Всё, давай, солнце моё, всё скоро закончится, я обещаю.       Пограничный контроль был пройден без проблем. Так как я ещё несовершеннолетняя, то папа позаботился о том, чтобы сделать все документы и разрешения, позволяющие мне спокойно перемещаться как по России, так и за её пределами.       В самолёте я оказываюсь единственным пассажиром на ряд, что меня даже радует. Я протягиваю больную ногу на ближайшие два сидения и осматриваю её. Опять кровь. Подошедшая так не вовремя стюардесса предлагает свою помощь. Уставшая до предела, я соглашаюсь. Нет сил, чтобы пошевелиться.       В наушниках тут же льётся голос Тэма Булатова:       «Он мне махнул издалека — привет!       Я как обычно всё спешил.       Как бы узнать, что через день о нём,       Мы будем говорить: «любил», «жил».       Нажми на паузу, перемотай.       Я не успел сказать — «прощай».       Катись всё пропадом: дела, дела.       Зачем, когда не можешь дать тепла?       На всё один ответ,       Что это просто жизнь,       И если сил нет:       Оскалься, но держись.       Ты всё придумал сам.       Кого теперь винить?       Надеюсь хватит дней.       Хоть что-то изменить.»       Я надеюсь, что жизнь даст мне шанс ещё раз увидеть Мидориму, Такао, Оцубо, Киёши, Кимуру, Кисе, Теппея, школу Шутоку, Токио и всю Японию в целом. Я слишком люблю всё это, чтобы так просто отказаться от этого.       Прилетев во Владивосток, я написала короткое смс папе, потому что времени на болтовню не было — нужно было сразу же мчаться на завершающуюся посадку рейса до Москвы.       И что этот полёт, что полёт от Москвы до Челябинска, я не спала, всё думала, что я оставила позади себя. Всё ли в порядке с Такао? А с Шинтаро? А встретились ли они? А что… А что… А что — вот и все вопросы, которые забили голову.       Мне хочется улететь так далеко, насколько это вообще возможно. Будь воля, я бы остановилась лишь у Южного полюса.       На выходе с аэропорта меня, замученную, зарёванную и уставшую, встречает Константин Евгеньевич. Он тут же обнимает меня и забирает рюкзак.       — Идём, я Машку предупредил, поживёшь пока у нас.       Маша — его жена, по совместительству двоюродная сестра моего отца.       — Я хотела домой… — бормочу я, когда мы садимся в машину.       — Квартира больше полугода пустовала, она вся стылая. И ты одна не сможешь сейчас полноценно позаботиться о себе. Как твоя нога?       Я молча пожимаю плечами.       Серые облака, снег, холод как снаружи, так и внутри. Вот что я ощущаю и вижу по прилете в родной город.       В голове звенит от недосыпа, перед глазами плавают какие-то пятна. Я не спала двое суток, одурела уже настолько, что все мои чувства притупляются до минимума, мозг отказывается воспринимать новую информацию.       Тренерская квартира, расположенная в соседнем доме от моей, встречает меня теплом и запахом пирогов. Тётя Маша вылетает в коридор пулей, как только щёлкает замок.       — Мира, зайчик мой, как ты? Иди ко мне, — она меня обнимает, а я еле как сдерживаюсь, чтобы не заныть в голос от всего, что со мной случилось за последнее время. Именно она была со мной рядом, когда мне так нужно было женское участие. Поэтому я воспринимаю её даже не просто, как тётю, а как свою маму.       — Маш, я поехал, мне на совещание в федерацию успеть нужно, — тренер уходит, и я вновь чувствую облегчение.       После горячего душа и переодевания в чистую одежду, мы сидим вдвоём на кухне и молчим. Первой разговор, к удивлению, начинаю я:       — Маш…       — Что такое?       — Я в Токио подставила любимого человека под удар, и теперь не знаю, как мне смотреть ему в глаза после всего, во что я его вовлекла…       — Мир, тебе нужно поспать. Завтра утром Костя отвезёт тебя к Грише, он посмотрит твою ногу, не нравятся мне эти кровянистые выделения… Зайчик, ложись спать, утро вечера мудренее.       — Я не хочу спать. У меня совсем нет желания спать. Вялость и усталость — это да, но…       Она подсаживается ближе и прижимает меня к себе. Мне хочется визжать — выплакать всю боль, переполнявшую израненное сердце, но мои глаза сухи. Я не могу плакать. Значит, легче мне не станет. Я так и буду нести это бремя, неспособная освободиться. Это наказание за то, что я сделала с Такао и Мидоримой.       Меня опять тошнит, хоть я ничего и не ела — просто идёт желчь, а я склоняюсь над унитазом, еле как держась на ногах и опираясь на кафельную стену. Так плохо мне ещё не было никогда.       Всё, что я пережила за последние полгода — знакомство с Казу и Шином, наши совместные игры, моя ночёвка у Мидоримы, этот недопоцелуй на прощание — всё это мне кажется каким-то сном. Таким далёким и совсем нереальным. Жаль, что у меня нет возможности проверить, было ли прошлое сном или же явью. Если это бред моего спутанного сознания, то какой смысл цепляться за него? Стоит ли перемалывать зубы в крошку и давиться ненавистью к моему мозгу за то, что он такое придумывает. Может, лучше отпустить всё то, что меня так гложет?       Эти мысли затягивают меня в бездонный омут, словно тягучий поток, словно чёрная, липкая смола, скатывающаяся по гортани прямо в желудок. И хочется выблевать её, а после прополоскать рот, лишь бы избавиться от этого горького послевкусия. Но нет, так просто это не пройдёт, придётся терпеть.       Меня скрутило, словно кто-то выжимает половую тряпку. Я еле как дотягиваюсь до крана и открываю его, набираю в ладошку чуточку воды и выливаю себе на голову.       Губы трясутся, потому что они помнят тепло губ Шинтаро. В тот день мы последний раз и виделись. На занятиях в понедельник его не было, и теперь я жалею, что не зашла его проведать после уроков. Но тогда я не знала, что через пару часов буду буквально сбегать из Японии под прикрытием.        Маша тихонько стучит в дверь:       — Мира, у тебя всё в порядке? Тебе звонят.       — Кто? — тихонько спрашиваю я.       — Я не знаю, тут японскими иероглифами записан кто-то.       Еле как поднявшись, я выхожу из туалета — бледная и еле дышащая, — и беру телефон.       Голос Такао — такое чувство, будто бы я не слышала его сотню лет, хотя вчера вечером мы сидели у меня на кухне и ели вкусности.       — Казу-кун, ты в порядке? Как Шинтаро? — сходу спрашиваю я.       — Я в порядке. Мира-чан, Шин-чан не отвечает, да и дома никого нет…       Телефон падает на пол. А следом и я теряю сознание.