Освободители. 𝕿𝖍𝖊 𝕾𝖆𝖛𝖎𝖔𝖗𝖘

❝ – Луна вызывает в тебе физические изменения, ты будешь жаждать крови всё сильнее и сильнее.

– Жажда крови?

– Я про жажду убивать.

– Я уже начинаю чувствовать эту жажду, Стайлз. ❞

Цитата из сериала «Волчонок»

★ГЛАВА 109★

В долгом пути

День первый.

      Наш поезд уже тронулся с одного из вокзалов Владикавказа, едва мы успели разместиться в своём купе. Я был напряжён, ведь с нами был Марат Попов – он ехал по билету на чужое имя. К нашему счастью, проводница пока не стала проверять документы; поезда с юга разъезжались в бешенном графике, военных и командировочных были сотни, а дембелей и того больше. Я пока выдохнул, но уже чувствовал, как придётся выкручиваться перед своими коллегами на каком-нибудь центральном вокзале на полпути домой, когда транспортная милиция зайдёт в вагон с целью проверки документов. Но а пока, я был чертовски устал, голоден, хотел спать, и поскорее добраться домой к своим друзьям, Серёге, Владу и прочим. Но днём в вагонах было не до сна, в поезде дембеля пели под гитару песню Цоя «Группа крови». Строки «пожелай мне удачи в бою» разлетались коллективным басовым хором на несколько вагонов... Обычно её играли, когда наоборот, уезжали туда, где слишком горячо, а не по возвращению в мирное время. Но именно так всё и было для нас. Это отражало моё настроение: от одного боя мы возвращаемся к другому — к бою со злом, в том числе которое и внутри нас. Ведь борясь с одним злом, мы поселили в своей душе другое, кровожадное, мстительное и не менее жестокое, чем первое. Прошло всего пару часов езды под гитарное бряцанье, армейские песни, и стук чугунных колёс о рельсы. Уставший, я сидел и смотрел в одну точку за окном, где проносились горно-степные пейзажи. — Чего задумался, Ларин? — спросил меня Стас. — Пошли в вагон ресторан. Сил нет, жрать хочется, — ответил я утомлённым голосом, надеясь, что моя речь не была похожа на нытьё. — Давно пора. Ай-да, мужики, — согласился со мной майор Свирин. Наши новые знакомые Попов и лейтенант Самохин побрели за нами, пробираясь через толпы военных по узкому коридору поезда, устеленному красной ковровой дорожкой. Проходя мимо каморки проводника, я взглянул на висящий на стене календарь. 26 число было обрамлено красной рамкой. Как быстро летит время... Уже 26 мая. Совсем скоро лето.

День второй

Уже второй день в пути мы обедали все вместе в вагоне-ресторане, ведь сухим пайком и привокзальной сдобой сыт не будешь, да и денег с командировочных хватало с лихвой, чтобы во всю разгуляться. Я был готов спустить их все, лишь бы скрасить скучное почти недельное прибывание в поезде. Каждый раз заходя в вагон-ресторан, запах горячей еды, сигарет, водки, и пота воспринимался уже как родной. Мы заказали первое, второе, салат, и даже десерты. Почти в каждый наш обед на столе появлялся графин водки. Я никогда не пил больше ста грамм чисто для аппетита и за компанию. Но если так и дальше пойдёт, домой вы вернёмся спившимися вояками, как добрая половина всего этого поезда. Алкоголь никак не развеивал меня, мою дорожную скуку и все новые вопросы и мысли в голове, которых со временем становилось всё больше и больше. Стас это замечал, и примерно знал, что меня тревожит. Если с Поповым всё было ясно, и мы были уверены, что Вернер и Бондарь встретят его дома с распростёртыми объятиями, то с нашим новым знакомым лейтенантом Самохиным дела обстоялись куда серьёзнее. Данил думал, что он просто едет домой в приятной подвернувшейся компании, но у майора Свирина были на этого молодого человека совсем другие планы. И честно говоря, я всё ещё сомневался в их правильности, каким бы честным и открытым не казался Самохин. Однажды, пока мы со Стасом курили в тамбуре наедине, майор сказал мне, чтобы я не переживал на этот счёт У нас было полно времени в дороге, чтобы всё сполна обсудить и аккуратно завербовать Данилу к себе в отряд. За обедом, доедая жаркое под очередную рюмку водки, я поинтересовался у Данила: — Ну что, летёха, какие планы у тебя по приезду? — Не знаю пока... Отпуск отгуляю, вернусь на работу, а там посмотрим, — пожимая плечами, ответил он, и закусил жаркое салатом, — Может, ещё раз рвану в командировку, но честно говоря, устал немного уже от этого. — А чего тогда в бой рвёшься? Спросил Свирин, не посчитав вопрос каким-то личным, — Ты молодой ещё. Чего спокойно-то не живётся? И он ответил незамедлительно, как ни странно: — Может я и молодой, может, нахрен мне эта война не нужна, может, ума у меня ещё нет. Но вот, майор, что-то не живётся мне спокойно. Хоть я и молодой, а кажется, зла во мне за все годы мои юные накопилось как за целый век. Всё, что он сказал, было в нём заметно, если присмотреться. Да и голос его звучал весьма озлобленно. Марат Попов не участвовал в разговоре, просто сидел и слушал. Но я знал; о том, о чём мы начали говорить, Марат знал не по наслышке, потому ему и не было что сказать. Кому, как ни бывшему участнику карательного отряда полковника Рычкова, не знать о зле и мести внутри себя... И Свирин решил, что пока Данил подвыпивший, это хороший шанс развязать ему язык и узнать о нём побольше. Кто он на самом деле такой – наш возможный будущий единомышленник – и что из себя представляет. — Может, это и хорошо, — задумчиво произнёс Свирин, почесал поседевший висок, и понял, что разговор пошёл по плану. — Кому хорошо!? — рявкнул молодой так, будто устал уже сполна от этого зла, с которым он жил. — Несправедливости и беззаконью. Когда ты зол, с ними бороться одно удовольствие.. А главное, не безрезультатно, — Стас спокойно ответил на импульсивный вопрос мудрым рассуждением, не поддаваясь на эмоции молодого и горячего лейтенанта. — Это да, — Данил кивнул, поморщился, и выпил еще одну рюмку водки. Уже третью. Я видел, что проблема в чём-то другом. В корне этого самого зла, что-то личное и травмирующее. И рискнул спросить напрямую: — А в чём же причина? Где ты за свои двадцать лет накопить это в себе успел? Закусывая водку хрустящим свежим огурцом, Самохин взглянул на меня злыми глазами, и эти его тёмно-карие глаза напоминали злое омуты. Ему явно не нравился мой упрёк по поводу возраста. Точнее, это он воспринимал это как упрёк, как причину его зелёности и какой-то неопытности, а порой и неумелости. Но я так не считал. За всё время нахождения в Чечне я понял, что хоть он и слишком юн, а с ним не пропадёшь. А может, смотрел он на меня так, потому что в душу без разрешения лезут. Но я знал, что за всё это время, он считал нас теми, кому уже можно открыться, почти что близкими, с которыми стоило бы быть искренним. — Я в детдоме вырос. А там, другие законы. Или.. Как ты там сказал, майор? Несправедливость и беззаконье, — протянул Самохин слегка разочарованнно, и маханул четвёртую рюмку водки, — Именно. Именно так... После этого я задумался, кто наш новый друг. Озлобленный, но не лишённый правильных принципов человек, который хорошо бы сгодился на роль мстителя, или сломленный изнутри бедолага, которому я бы побоялся доверить оружие, сломив его ещё больше? Неважно, первое или второе, но он бы занял достойное место в нашем отряде. Так я и неосознанно согласился с позицией Свирина пригласить его к себе. Осталось только понять, как именно. — Данька, знаешь что? А давай-ка с нами... — преложил вдруг Стас, закуривая сигарету после того, как мы все вместе выпили, не бросая лейтенанта один на один с зелёным змеем. И тут у меня сердце ёкнуло... Неужели Свирин хотел пригласить его к нам прямо сейчас, рассказав ему о нас всё? Прямо здесь, за столом вагона ресторана, при множестве лишних ушей? Пригласить как в гости, или как пройтись вместе за хлебом... Ну нет... Попов, тоже нахмурился, видимо подумав о том же, о чём и я. Мы нервно переглянулись, не зная, чего ожидать от Стаса, который тоже выпил сегодня больше положенного. — Куда... к вам? — нахмурившись, Самохин сдвинул чёрные густые брови. — Посидим по приезду, с шашлыком, на природе, а? Чего отпуску пропадать, — соблазняя на веселье, предложил майор. — Так я это с радостью, — наконец-то на угрюмом лице Данила появилась улыбка и ямочки на щеках, благодаря чему выглядеть он стал на свои годы, а не старше и угрюмее. В осушенных рюмках вновь забулькала прозрачная жидкость, наполняя их. Стас встал из-за стола, слегка качнувшись (вовсе не из-за движения поезда), и произнёс тост: — Ну, давайте, за предстоящие выходные. И за дружбу. После выпитого всё закружилось ещё в более сильной круговерти, в ушах сквозь опьяняющий шум слышался резкий звон посуды, голоса и смех, которые разлетались по всему вагону-ресторану. Так мы ещё просидели почти до вечера, и легли спать около девяти по местному южному времени. Движение поезда плавно укачивало в сон моё пьяное сознание. Пошли третьи сутки нашего пути. Кажется, сегодня мне снился дом, мой город, и друзья, ставшие родными.

День третий

Я проснулся на рассвете, пока мои попутчики ещё спали. Яркий луч тёплого, почти летнего солнца светил прямо в открытую форточку окна вагона, бросал свой едкий свет на белоснежную простыню, слепя глаза. Осторожно я покинул купе, плавно закрыв выдвижную дверь. Весь поезд еще спал. Широко зевая, я вышел в тамбур, и неторопливо и сонно закурил, глядя в пыльное окно. Мимо проносились незнакомые, маленькие и старые населённые пункты, усеяннные покосившимися домишками между пологими зелёными холмами. Так я бы хотел ехать всю жизнь, в покое любуясь пейзажами, и не думая ни о чём. Я не хотел вспоминать ничего из того, что происходило в минувшей командировке, и ничего того, что ждёт меня по приезду домой. Я хотел покоя, а не вечной борьбы. Мой взгляд опустился на моё предплечье, которое скрывал рукав рубашки: рана от пули, полученная не в командировке, не на службе, а в ночной перестрелке и погоне. Шальная меня настигла в бункере, когда мы решили исследовать главное пристанище нашего серьёзного противника. И под дождём, в холоде и боли, истекающий кровью и едва не теряя сознание, я помнил тот момент, когда мы впервые повстречали лесника Богдана. Сейчас рука почти уже не беспокоила. Беспокоило другое: переживания и вопросы, сколько таких ран и перестрелок впереди, сколько будет ещё выпито литров водки и сколько кубиков промедола из наших незаконных запасов мы вколим в искалеченную плоть своих бренных тел. Но свой выбор я сделал, и мне уже не отвертеться. И тут я подумал о Даниле. А надо ли его тянуть в этот омут, ломать жизнь молодому парню, вчерашнему выпускнику милицейского колледжа..? Мою надежду на перекур в одиночестве нарушили чьи-то шаги в тишине и звук открывающийся двери тамбура. Я обернулся, и увидел Свирина: заспанного, сонного, с взъерошенными седеющими волосами и нетронутой огнём сигаретой, зажатой в зубах. Я был уверен, что выглядел сегодня также, и машинально стал поправлять свои спутанные светлые волосы на голове. — Доброе утро, Макс, — произнёс он немного скомкано, прикуривая от моей сигареты. — Доброе, — ответил я нерадостно. — Что, бодун после вчерашнего мучает? — Свирин поинтересовался моим состоянием, видя, что я сейчас не в лучшем своём виде. — Отмучил уже, — фыркнул я не в настроении разговаривать. — Ладно, я поговорить с тобой хотел, пока мы одни. Это насчёт Самохина, — закуривая сигарету натощак, произнёс Стас. — Я тоже. Может, не надо? — не отрывая взгляда от окна, спросил я невозмутимо. — Что не надо? — Свирин обернулся на меня, посмотрев непонимающе. — Его к нам. — Почему это? — Я не желаю ни одному человеку тех страданий и того пути, который проходим мы. Тем более, если этот человек очень даже неплохой, — объяснил я, и внутри меня зажглась какая-то тупая боль, давно живущая где-то в глубине души. — Я тебя понимаю, но... — начал было Свирин меня отговаривать. Но быстро затянувшись сигаретой, я перебил, приводя аргументы и выплескивая изо рта слова вместе с дымом: — И приедем мы... Ну даже если познакомим со всеми нашими. А дальше, как ты себе это представляешь? И вообще, случайных людей среди нас быть не может. Да и Серёга сотрёт нас в порошок, если узнает, что мы решили без его помилования его взять к себе. — Случайных не бывает? А я по твоему не случайный? — голос Стаса стал по настоящему возмущённым, — Жил был майор, делал свою работу, а потом... Случайно оказался не в том месте не в то время, и всё. — Вот именно, — я задумчиво кивнул и не стал спорить, — У тебя просто не было выбора... В голове пронеслось воспоминание: ничего не зная, Стас оказался не там, где нужно. В лесу я спас майору жизнь, убив одного из охранников бункера, а потом и сам напал на Свирина со спины, скрутил, завязал глаза, угрожал, а позже держал его в гараже, прикованного к батарее, и даже совал пистолет в рот... А позднее, я приказал убить одного нечистивого мажора-насильника, которому удалось остаться безнаказанным в силу своих связей и денег. И Стас выполнил мой приказ, пройдя "боевое крещение". Так и появился в нашем отряде новый член, майор Свирин... — Чёрт возьми, мне так паршиво от того, что мне пришлось с тобой тогда сделать, — я содрогнулся от событий того холодного дождливого весеннего дня, — Прости меня, Стас. — Проехали. Ты со мной не мог иначе. А вот с Самохиным... Он же у него есть, выбор этот, — ответил мне Свирин, сделав вид, что его не передёрнуло от вышеописанных воспоминаний. Но я был не рад. Лишать выбора человека нельзя, но для нас, дать выбор – ещё хуже. И очень-очень небезопасно. — Нет. Так тоже не годится, — я сказал, как отрезал, вновь глотая никотин. — Не понял. Разве ты сейчас топишь не за свободу выбора и отсутствие насилия? — Если будет свобода выбора, это для нас ещё хуже. Если Даня откажется, он будет знать, от чего он отказывается. Значит, будет знать всё о нас. А ты сам знаешь, чем это для нас чревато. И во всём виноваты будем мы, нам головы снесут, — объяснил я. И тут я вспомнил несколько правил из нашего устава: «Соратник обязан держать существование ополчения в секрете, и не коим образом не способствовать его рассекречиванию. Осознанное рассекречивание Соратником ополчения является предательством. Предательство Соратника карается только смертной казнью.» Меня вновь передёрнуло. И видимо, в этот раз уж очень заметно, раз Стас задал этот вопрос: — Что это с тобой? — Да так... — я лишь отмахнулся, и продолжил нашу тему: — Но имей ввиду, Стас. Тебе с Самохиным разбираться, если он набедокурит. И запомни: если он к нам попадёт, то назад пути не будет уже никогда. Готов ли ты поручиться за него? Подумай хорошо. Готов ты будешь покончить с ним, если вдруг он предаст нас? Пойми. Всё стало слишком серьёзно у нас, пока тебя не было. Всё зашло слишком далеко. По приезду ты сам наверное это заметишь. — Честно говоря, ты меня пугаешь. Говоришь так, будто у вас кардинальные перемены, — буркнул Свирин с дымящийся сигаретой в зубах. — У нас. У нас перемены, — поправил я, и с чем-то согласился, — Да. Это так. Чуть было не сменилась власть, переезд, новые люди, новые законы, даже устав и форма. — А жить то становится всё интереснее! — И не говори... Я вернулся в купе, и проспал ещё почти до полудня, пока в вагоне вновь не закипела бурная жизнь: звон поездных стаканов, смех и оживлённые разговоры. И всё-таки, я не жалел о том, что нам пришлось добираться поездом, ведь это был отличный способ отдохнуть – спать хоть до обеда на протяжении нескольких дней пути, после всех пережитых кошмаров и бессонных ночей. Проснувшись в смятении, я осознал, что в купе один. Никого из друзей не было на местах. Я спрыгнул со своей верхней полки, едва не подвернув ногу, когда поезд качнулся, с грохотом стуча колёсами о чугунные рельсы. В глаза мне бросилась записка, которая лежала на столике между газетами со сканвордами и тремя стаканами с недопитым остывшим чаем. Я прочёл адресованное мне анонимное послание на клочке бумаги без подписи: «Дорогой Максим, приходи в ресторан, как только обнаружишь эту записку». — Что за шуточки? — буркнул я под нос, и стал собираться. Я быстро привёл себя в порядок, причесался, застегнул рубашку на все пуговицы кроме верхней и отправился в соседний вагон на поиски своих боевых попутчиков. Когда я вошёл, спросонья ещё мало понимал, что к чему: в вагоне-ресторане было народу больше обычного. Шум, дым сигарет и смех заволокли всё пространство. Взглядом я искал знакомые лица сквозь компании в зелёных беретах, проходя между столами, за которыми звенели стаканы. Наконец я нашёл друзей: они сидели в самом начале вагона, с довольными лицами. Стол, застеленный красной скатертью, уже ломился от угощений и напитков, но пока был не тронут. — Макс! С праздником, — выкрикнул мне Свирин, а я пока не понимал, что происходит, так и стоя рядом в проходе. — Ты что, забыл? — сквозь гвалд, доносящийся с соседних столов, спросил Данил. И кажется, я смекнул, опустившись за стол, полный закусок и различных салатов и нарезок: — Точно, сегодня же двадцать восьмое... — О, дошло наконец! Ну, с праздничком, пограничник! — поздравил меня Свирин ещё раз, открывая бутылку какого-то элитного рома. И снова... Весь день как в тумане. После плотного обеда я курил одну за одной, израсходовав всю пачку сигарет, одолженных у лейтенанта Самохина, а на столе все бутылки вновь были опустошены на четверых. Голова кружилась, душа рвалась в безудержное веселье, а на мои возмущения по поводу выпитого, Стас и Марат отвечали, дескать, праздник же. Кто-то приволок гитару, зазвучали песни времен моей армейской службы, а вагон всё больше наполнялся запахом спиртного. “Погран застава, погран застава, кому звезда, кому покой, кому-то слава... “ — откуда-то с другого конца вагона звучали подвыпитые голоса под лязг струн расстроенной гитары. Мы снова сидели допоздна, когда за окнами вагона наступили сумерки. Мы обсуждали всё, что можно, в том числе я вспоминал свою службу на заставе, а друзья слушали с интересом. Марат в основном молчал, допивая последнюю кружку пива, да и в целом он болтал мало, зная, что даже одно неосторожно сказанное слово может его и всех нас чем-то выдать перед Самохиным. Данил был единственный, который ничего не знал о наших делах. Когда я закончил очередной рассказ о моей незабываемой армейской службе, а Свирин наконец прикончил в пепельнице дымящийся окурок, наш разговор как-то плавно перетек в следующий диалог в стиле «Крёстного отца»: — Блин, хороший ты пацан, Данька. Давно хотел тебе сделать одно предложение, от которого ты не сможешь отказаться. Я и Марат напряглись. Хоть мы были и пьяны, но осторожности не теряли; это у нас было уже в крови – ни в коем случае не расслабляться даже в таком уязвимом состоянии, чего не скажешь о Свирине. — Стас, не надо! — рявкнул я резко на майора, дабы язык свой не развязывал не ко времени и не к месту, и будто сию же секунду протрезвел, — Давай не сейчас! — А когда? — возмутился Свирин, и небрежно снова закурил, — Третий день уже едем, и всё никак. Я решил, что возьму ситуацию в свои руки. В последнее время, проведённое в командировке в Чечне, Стас слишком устал. Поначалу на трезвую он боялся озвучивать Самохину своё предложение, боясь не найти нужных слов и объяснений. Но теперь, боялся я, что если Свирин начнёт говорить, то лейтенант может всё понять не правильно, ведь когда майор выпивал, то слишком расслаблялся, давая своему языку излишнюю волю... До командировки, кстати, я таких проколов за майором ещё не замечал. По той же причине и Попов большую часть времени в пути просто молчал, ибо знал о последствиях пьяного трёпа. Который день мы уже в пути, и который день выпиваем, не жалея печени. Кажется, подходящий момент так и не наступит. Либо, сейчас же я сделаю это сам, если неловкое молчание не перебьётся другой темой, а про сказанное ныне все не забудут, но не тут-то было: — Мужики, это вы о чём? Какое такое предложение? Что за кино про крёстного отца... — Данил смотрел на нас вопросительно, а мы проглотили языки. Соврать было нечего, а открыть все карты я побаивался. От страха я ещё больше протрезвел, будто сегодня ничего и не пил вовсе. — Закажите нам ещё коньяка, — сказал я Стасу и Марату, вставая из-за стола, — Данил, пойдём покурим. — Так мы уже всё скурили... — небрежно молодой показал мне пустую мятую пачку своей красной уставной Явы. — Пойдём в купе, проветримся. У меня есть ещё, — чуть ли не приказным тоном сказал я, и тогда Самохин неуклюже выбрался из-за стола, — И прекрати курить эту гадость... — Нормальные сигареты... Просто к ним привыкнуть надо. Немного пошатываясь, мы пробирались по узким коридорам вагона в своё крыло, невзначай толкаясь с развеселившимися попутчиками. Оказавшись в купе, я нервно задвинул дверь, нечаянно хлопнув ею. Висячее на двери мутное зеркало пошатнулось, отражая моё уставшее изображение. Я плюхнулся на незастеленную постель первой полки. Самохин сел напротив, и по его лицу было видно, что он что-то заподозрил. Оно выражало интерес и даже детское любопытство, но покуда я далее молчал, испепеляя его своим взглядом и ища средь тонны крутящихся в голове слов самые нужные, на его лице вырисовывался по истине неподдельный страх, а тёмные бездонные глаза выражали тревогу. — Ну? Чего ты молчишь? Что происходит? — наконец Данил первым заговорил, нарушая тишину и извечный стук поездных колёс, — Я же вижу, вы что-то от меня скрываете, и хотите что-то предложить. — В Чечне я спас тебе жизнь, поэтому хочу чтобы ты попробовал ещё кое в чем помочь мне, — я начал сразу с козырей, — Только не сочти за наглость мои просьбы. Если я тебе спас жизнь, это не значит что я с тебя не слезу. Только не подумай. Я почувствовал себя самой настоящей мразью, или хуже того, дьяволом, который шантажирует самым дорогим – жизнью. И звучать моё предложение по праву должно было бы так: “Я спас твою никчёмную душу от погибели, и теперь ты обязан отплатить мне за это. Хочешь знать как? Теперь ты обязан вечно служить мне, словно Люциферу, убивая по первому приказу всех неугодных, поднося мне кровь, которую я так хочу. Мне нужна кровь. Много крови, я жажду крови и мести!“ Я вновь замолчал, раздумывая над тем, как же одновременно хочу затянуть его к себе, но совесть говорила остановиться. И, о боже, это чувство, которое не в первый раз преследовало меня в дороге в эту чертову командировку, вновь откуда не возьмись возникло – немедленно кого-то прикончить. Да. Я хотел крови, и уже глупо это отрицать. За весь путь нашей группировки, именуемой Освободителями, я окончательно свихнулся, и кровь свела меня с ума, как проклятый наркотик. Я понимал это, но мало что мог сделать, осознавая, что не могу и прожить трёх дней, не убив никого. Мне стало очень страшно, как почти никогда в жизни не бывало, возникло ощущение, что дыхание вот-вот перехватит. Я вдруг понял, что не желаю Самохину такого же сумасшествия; надо отозвать свою просьбу и оставить этого парня в покое, иначе я стану ещё тем демоном, завлёкшим его в этот омут, и обретая на вечные угрызения совести и мучения духа. Только я хотел сказать, что больше ничего не нужно, как Данил заговорил, будто защищаясь от меня: — Разве я не помог, найдя вашего друга Марата? Что ещё от меня требуется? Я покачал головой, нервно сглатывая. Ещё больший страх одолел мною, когда я не смог выдавить из себя ни слова. Видимо, мои эмоции слишком сильно были видны. — Макс, ты чего, что с тобой? — Данил наклонился ко мне, заглянув в лицо и пытаясь понять, что же такое со мной творится. — А... Что? Что со мной? — наконец-то мой голос прорезался, звуча тихо и сдавленно, и я пытался сделать вид, что всё нормально. Но видимо, это получалось очень плохо. — Я не слепой, я вижу, что что-то происходит. Ты сам не свой. Но ты молчишь. Скажи, что случилось? Должно быть, произошла какая-то задница, раз ты снова просишь помочь? Ну же! Не молчи. Я не откажу в помощи, тем более, после того, что ты для меня сделал. Я невольно посмотрел налево, видя свое отражение в зеркале. Это был не я. Это был какой-то монстр, с красными налившимися глазами и животной ненавистью в них. — Я так больше не могу... — произнёс наконец я, не зная, кому: своему новоиспечённому другу, или собственному отражению в зеркале. Вот уже пошёл четвёртый день нашего пути. Заметно вечерело. Поезд проплывал уже где-то по горным степям под Казанью. Не замечая, как летит время, мы коротали вечер с лейтенантом милиции Самохиным вдвоём в купе за слёзными и откровенными разговорами. Стало не так душно, а в форточку открытого окна поезда залетал теплый воздух. Я встал, закурил в окно прямо в купе, упираясь на столик рукой, где стояли и остывали наши кружки с горячим чаем. Как же я соскучился по никотину за долгий час, когда рассказывал Данилу о том, как же я задолбался видеть мрак и ужас, как устал убивать, и признался, что схожу от этого всего с ума, и что боюсь об этом говорить с кем-то ещё, кто был мне ближе, чем он. А с ним было проще. Я не говорил ничего о том, какими делами занимаюсь на родине и не звал его в нашу банду. Я просто рассказал обо всём, что чувствую, и это было как крик души. Но я чувствовал, что многое мне придётся ему рассказать. Кажется, за этот разговор мы сблизились настолько, что я уже не мог ничего утаивать от этого проницательного юнца, который на самом деле понимал меня беспрекословно. Лучше него, наверное, меня так не понимал никто, кроме Сергея. — После чего это началось, ты можешь вспомнить? Ты ведь был на войне, до этой командировки? — спросил у меня Самохин. Он интересовался искренне, я это чувствовал, желал помочь по-настоящему, а не играл роль мнимого психолога, суетясь исключительно ради того, чтобы закрыть передо мной чувство долга за спасённую жизнь. — Толком, нет. Смотря что называть войной. Да, я служил в конце девяностых на Кавказе, на границе с Грузией, но в то время там ничего страшного не происходило, — рассказал я немного из моей биографии, — Я знаю, к чему ты клонишь. И я могу уверить, что эта война здесь совершенно не причём. — Значит, ты знаешь, от чего это у тебя, — Данил, как всегда, понял всё. — Я да... Я знаю, но я боюсь, — немного запнувшись, я был готов раскрыть все карты, — Я боюсь признаться, но я должен. — Если не хочешь, не надо. Не говори, — лейтенант хотел оградить себя от чужих тайн, а меня от негатива, видя, что начав рассказывать, меня почти затрясло, — Я в душу лезть не буду. К тому же, слишком мало времени я знаю тебя. — Нет. Я обязан, — отрезал я, и выкинул окурок прямо в окно. — Почему? — недоумевал Данил. — Потому что от этого зависит наша с тобой судьба. — В смысле? — тёмная густая бровь Самохина изогнулась в изумлении после сказанных мною пафосных слов, и на его виске появилась первая морщинка. — Мы с тобой схожи. Я тоже не слепой, и вижу почти тебя насквозь. Что-то нас с тобой одно связывает и мучает, грызёт какая-то одна злющая зараза. И я знаю что. Ты мне дал знать ещё в Чечне. Месть. Да? — я всегда знал, что для полного взаимного понимания надо найти точки соприкосновения. Он склонил голову, и ничего не ответил. — Значит, я прав. Ну, что ж... — я выдохнул, готовый признаться в том, какой я подлец и душегуб, — Я начну свой рассказ первым. Только попрошу тебя кое о чём. — Я никому не скажу, клянусь, — наконец лейтенант поднял на меня честные глаза. — Я не только об этом. Просто, когда я буду рассказывать, ничему не удивляйся, хорошо? И не бойся сказать мне, какой я негодяй, если с моими рассказами прослыву в твоих глазах таковым, — заранее я предостерёг его. — Ладно, — согласился Данил, и слегка улыбнулся кончиками бледных губ, не зная, что перед ним стоит настоящий монстр, — Что бы ты ни сказал, это не выйдет из стен этого купе. Будучи перед тобой в долгу, у меня не хватит духу на подлость или сплетни. — Я не сомневаюсь. Так вот... К-хм, с чего же начать... — я немного запнулся, не зная, как рассказать всё так, чтобы было достоверно, но не так страшно, как оно есть на самом деле. — Если не знаешь с чего начать, начни с главного. Ты рассказывал, что тебе кажется, что ты сходишь с ума. Расскажи, от чего, — Данил помогал мне направить рассказ в нужное русло. И я так и начал, с главного. Вываливая всю правду на голову этому юнцу, уже не боясь, что он опешит и в панике сбежит из купе: — Я... Я убийца. — Знаю. И сам видел, — невозмутимо ответил он, вспоминая тот случай в Чечне, и невозмутимо сделал глоток уже остывшего чая из стакана, — Рано или поздно мы все ими становимся, с нашей профессией. Иногда это просто необходимо. — Нет. Ты ничего не знаешь. За последние полгода я убил столько, что этого хватит сполна, чтобы вечно гореть в адском пламени. Я уже не могу сосчитать всех, я сбился. Не знаю, скольких я уже убил, но мне кажется, что это число перевалило уже за сотню, — рассказал я, и глаза лейтенанта округлились, — И да, это было необходимостью, как ты говоришь. Это далеко не служебная необходимость, но поверь мне пожалуйста, что она была, причём очень острая. Но всё равно... Мне постоянно снятся какие-то люди, что они мертвы, что убиты мною. Они ходят за мной во снах. Наяву они все стоят за мной, словно тени. Мне кажется, у меня едет крыша, и уже проклинаю себя за всё содеянное. — Сколько!? — переспросил Самохин, и охрип от того, что слишком сильно опешил от колличества жертв, убитых мной. — Ты не ослышался, — уверил я его, ожидая подобной реакции. — Как? Где?! — казалось, в глазах юного Данилы читался неподдельный шок. — Это длинная история. Если коротко, то это подпольная война ментов и бандитов, вне закона. Хотя, бандиты это не совсем корректное слово. Это хуже чем звери, хуже чем террористы, если без подробностей. Скажешь ли ты, что это неправильно? — коротко рассказал я, и тут же задал вопрос, на который, как я уже и ожидал, Самохин ответит абсолютно правильно. — За мои слова бы меня осудило большинство, но знаешь, я даже люблю идти против системы в пользу правды. И если все так и есть, то вы делаете абсолютно правильное дело, — сказал он, не боясь говорить со мной о своей точке зрения, ведь с моей она была слишком схожа, а после полюбопытствовал: — И кто из вас побеждает? — Пока не понятно. По разному, — я задумчиво и неуклюже пожал плечами, — Но нам наша победа достанется очень большой ценой. Для меня это уже как игра. Раньше это было "попробуй остаться в живых", а теперь "попробуй не тронуться умом". На первое уже плевать. Если погибну без победы, я не захочу жить в мире, где правят эти сволочи. Если тронусь умом, то уже в принципе не захочу жить. — Зря... — Даня усмехнулся, стараясь воспринимать реальность спокойно и даже с улыбкой, но я то знал и мог себе только представить, какой кавардак творился в его голове после услышанного, и он сказал: — Сумасшедший враг – опасный враг. — Да уж, — хмыкнул я в ответ, и наконец успокоившись, выдохнул. Мне действительно стало легче, стоило лишь выговориться, но главный вопрос оставался без ответа: а согласится ли Самохин, предложи я ему присоединиться к группировке Освободителей? А если нет? Кем он останется для меня – безмолвным хранителем моей тайны, словно случайный попутчик, которого я более никогда не встречу, или потенциально опасным человеком, который знает слишком много? Стоило лишь на мог успокоиться, как эти дерьмовые вопросы и мысли вновь закрутились в моей голове. Данил, задумавшись, заговорил, видимо видя, что снова мне не по себе: — Нет, Макс, я тебя понимаю, правда. У самого к этому тяга есть. Понимаю, что для души это губительно, неправильно... Знаю, что затянет, что также могу с ума сойти, но останавливаться не хочу. Ты это увидел во мне, хоть я не рассказывал своих историй, я их в принципе никогда никому не рассказывал. Видимо, рассказать придётся. Коль я о тебе всё знаю, было бы правильно тебе поведать и мою историю. Ты это как-то увидел, что я тоже одержим местью, будто безошибочно прочитал тёмные пятна в моём прошлом... — Как говорится, рыбак рыбака... — отшутился я, неуверенный, что хочу услышать историю Самохина – боялся переплюнуть её по всем нормам адекватности, так и оставшись полным чудаком с багажом аморального груза за плечами. — Поэтому, хочешь предложить мне присоединиться к вашей войне, да? Но ты не спешишь, боишься что я откажусь, — прочитал Данил мои мысли, от чего я немного обомлел, — Но нет, я пожалуй соглашусь. Да. Я согласен. Мне надоело бороться со злом в рамках закона, это бесполезно, я устал. Я хочу по справедливости. Я хочу сделать мир лучше и чище, помогу вам, и сам себе, в своем желании истребить зло. — Ты уже совершал подобное? — спросил я, напрашиваясь на тот самый рассказ. — Глупый вопрос, учитывая, откуда мы с тобой едем, — кажется, Самохин и сам не спешил рассказывать. — Я не об этом. Я имею ввиду, вне закона... — честно намекая на его тайны, ответил я, смотря прямо в его тёмные бездонные глаза, которые в темноте казались совсем чёрными. — Да. Мне кажется, тебе можно это рассказать, — кивнул он, и я принялся слушать: — Я вырос в детдоме, в весьма поганое время. Это были девяностые. Родителей убили какие-то бандиты. Я не знаю кто и за что, но у родителей тогда появился первый небольшой ларёк. Видимо, хотели отжать, либо заставляли платить как крыше, а те отказались. Убийц так и не нашли. Впрочем, я об этом уже даже не думаю, какой в этом смысл, если этого уже не вернуть? Там, в детдоме, когда мне было всего тринадцать, я впервые поквитался с одним из старших. Можешь догадаться, что я с ним сделал. — Ты убил его..? — мой вопрос звучал больше как утверждение. — Да. Это был самый главный вожак в компании старших ублюдков, каждый из которой, я уверен, стал уголовным элементом или сторчался, — ответил Самохин, с едва терпимой душевной болью в глазах вспоминая пройденные моменты жизни, — В общем, однажды я его убил, пырнул ножом. Нанёс несколько ударов в район сердца, но сколько раз – точно я уже не вспомню. Это не было местью. Это была самозащита, смешанная со злобой, и когда всё терпение лопнуло, это стало аффектом. Мы с детдомовскими пацанами все долго страдали от этого подонка: он отбирал у нас еду, избивал, держа в страхе, и всячески издевался над всеми, кто ему попадался под руку. Мы реально его боялись, и стали запасаться кто чем, кто-то заточкой, а я ножом, ибо он стал нас выслеживать по одиночке, избивая чуть ли не до полусмерти, ломая рёбра и выбивая зубы. И в одну ночь попался ему под руку я, и я не стал это терпеть и решил покончить с этим раз и навсегда. Слава богам, этого тогда никто не заметил, а когда начались обыски и допросы, пацаны меня прикрыли, сказав всем, что во время убийства я мирно спал в комнате в своей кровати. Ни у кого не повернулся бы язык меня выдать, ведь я избавил всех от мучителя. Я отомстил за всех. Это пока единственный случай в моей жизни, когда я поступился вне закона. Хоть мне и тогда было всего тринадцать, и я не достиг возраста, когда на меня могла бы возлечь уголовная ответственность. Но всё же, это где-то осталось на совести, хоть я и знаю, что поступил правильно. Все знали... — Да... История хоть кино снимай, — я тяжело вздохнул, и мне было почти нечего сказать. Я прекрасно понимал его чувства сейчас, и представлял как никто другой, что Данил чувствовал тогда. В наших судьбах мы были с ним похожи, практически братья по несчастью. — Ну а у тебя? Наверняка рассказ тоже заслуживает Оскара? — Данил задал этот вопрос, даже и не думая, что он введёт меня в такое отвратительное душевное состояние. Похоже, он очень пожалел о сказанном. — Нет-нет, все в порядке, — уверил его я, и решил, что он должен знать мою историю, раз уж мы решили друг другу открыться, — Я расскажу. Собравшись с мыслями, я начал вспоминать тот холодный осенний вечер 1994 года. Я не знаю почему, но события прошлого мне вспоминать морально было куда тяжелее, чем какие-либо другие дела из настоящего, оставшиеся на моей совести. Возможно, потому что это был самый первый опыт мести, который, к тому же не слабо перевернул мою жизнь. И я начал свой рассказ, который заслужил искренний интерес моего юного собеседника: — Всё случилось в школе, мы тогда в выпускном классе учились, и вся жизнь была впереди. Пока не случилось кое-что, что очень круто всё поменяло. В один вечер мы веселились на школьной дискотеке в честь юбилея школы, и в тот же вечер я стал тем, кем являюсь. Наше веселье с другом прервал мелкий пацан, едва закончивший началку. Он был очень испуганный, и съёжившись от страха, с детскими невинными глазами, полных слёз, умолял о помощи. К слову, мы с другом всегда защищали младших, потому что занимались боксом, умея постоять не только за себя, но и за других... Я недолго задумался, но Самохин жаждал продолжения: — Что случилось с ним? — Его брата, который был на тот момент младше нас всего на три года, подсадили на иглу прямо в школьном туалете. Тогда у нас это было повально, а взрослые, решив что пока никто не умер, просто посчитали хорошей идеей тупо закрыть глаза, не желая портить репутацию школы. Мы проследили, кто ещё там был. Барыгой оказался один гад из нашей параллели. Именно он превратил нашу школу в наркопритон, подсаживая школьников на эту дрянь, и в последствии продавая её им за немалые суммы. И тогда мы с другом решили действовать. Дабы остаться незамеченным, торговец смертью ушёл с дискотеки раньше. Мы догнали его, завели в безлюдную подворотню. Мы избивали его руками, ногами и чем только придётся, но перестарались, потому что мне так «удачно» пришёлся под руку кусок тяжёлой ржавой арматуры. Неосознанно я пробил ему голову. Ко всему прочему, мы были пьяны, что считается отягчающим обстоятельством. С тех пор я почти не пью, но в последнее время, сам видишь... — я самокритично вздохнул, и продолжил тему, — Так вот, когда мы поняли, что натворили, то принялись бежать, но было поздно. Нас заметили. Но это были полезные люди, которые мало того что не выдали нас, но и помогли, обеспечив нам алиби. — Кто же это был? — спросил Данил, с явным любопытством слушая мою историю. — Это были наши тренеры из секции, где мы с другом занимались. После случившегося они нас привели к себе, пожалели, и сказали, как действовать дальше. Позже, уже ближе к полуночи, я закопал орудие убийства, окровавленную арматуру на пустыре в нескольких кварталах от злосчастного двора. А когда на следующий день после убийства начались допросы по поводу нашей причастности, мы сказали так, как нам велели тренеры: якобы, после дискотеки мы забежали к ним на позднюю тренировку. И разумеется, они это благополучно подтвердили, сохранив нашу тайну. Об этом случае не знали даже наши родители. Вот такая вот история. — Да уж... А с другом тем вы до сих пор общаетесь? — полюбопытствовал лейтенант. — Конечно. Благодаря этой тайне мы с ним и до сих пор лучшие друзья. Я тебе скажу больше, тот самый маленький испуганный мальчик, который подошёл к нам с просьбой помочь тогда на дискотеке, ныне является нашим другом. Как и тренеры, — сказал я с некой радостью, что я имею столь близких людей, но иногда подзабываю об этом, будто бы начиная это меньше ценить, а зря. — Офигеть!.. — Самохин был тоже в восторге от истории моей дружбы с близкими. И будто бы немного завидовал... Наг разговор прервал вывалившийся в купе пьяный Стас, спросив о том, как у нас дела, и чего мы тут закрылись. Я ответил, что всё хорошо, и даже лучше, чем он себе представляет. В силу своего состояния он не понял намёка, и завалился спать на первую полку, согнав Данилу с места. Я решил, что отложу хорошие новости о том, что Данила готов стать одним из Освободителей на завтра. Так кончился третий день нашей поездной романтики. Ровно полпути.

День четвёртый

Шахматы до ужаса наскучили. Мы играли в них всё свободное время, которого в поезде было просто уйма, после того, как мы дали друг другу слово не напиваться до беспамятства. До родного Новосибирска оставалось ещё три дня, а мы уже маялись от безделья, и наговорившись вдоволь обо всём на свете, умирали со скуки. Я вспомнил, что не сказал Стасу главную заветную новость, которую он будет наверняка очень рад услышать. Когда мне наскучила очередная шахматная партия, в которой я уже очевидно проигрывал Марату, я вдруг выдал: — Стас! Прошлую партию мы с тобой играли на желание... — Да помню я, помню! — откликнулся Свирин, отрывая задумчивый взгляд от окна, — Не придумал я ещё, что хочу. Ничего в голову не лезет, хоть убей... — Я согласен сам тебе кое-что сделать, — ответил я не без доли ехидства, которое никто и не заметил. — Что ты выдумал, Ларин? Это не по правилам, — отмахнулся Стас, продолжая смотреть в одну точку в окне. — Тебе понравится, обещаю, — ответил я, уговаривая, — Не хочешь? Ну и дурак... Как и ожидалось, свою партию Попову я проиграл, отдав ему пачку своих свежих сигарет, подаренных мне Сергеем ещё перед отъездом в командировку. Позже с майором мы уединились в тамбуре, в котором мы курили, наблюдая из мутного стекла пыльного окна оранжевый закат. — Макс. Ты хотел мне что-то сказать? — спросил он наконец, выбравшись из своего вечно задумчивого состояния с каплей недовольства. — Да. Можешь считать, что я исполнил твоё желание. Ещё вчера. — Какое? — удивился Свирин, затягиваясь папиросой. — Самохин с нами. Самохин будет с нами, — ответил я с улыбкой, ожидая, что и Стаса обрадует моя новость. Но он стал ещё более угрюмее. — Ты что, не рад? — улыбка в миг спала с моего лица. Майор ничего не ответил, лишь с тяжестью вздохнул, и почесал седой висок. — Ты же сам этого хотел, торопил меня, чтобы я позвал его к нам. А теперь что? — возмутился я. — Да. Но я подумал... Ты прав был, не надо его к нам... — ответил Свирин, сам не радый тому, что ему пришлось принять такое решение. — Уже поздно, — заверил я, поставив перед фактом майора. — Ты все ему рассказал про наши дела!? — повысил он голос, явно боясь за разоблачение Освободителей. — Нет конечно. Просто сказал ему в двух словах что к чему. И он согласился нам помочь, — ответил я спокойно. — Хорошо. Тогда сделай вид что этого разговора не было между вами, — ответил Свирин, как отрезал. — Да почему? — я поспешил возразить, нервно выдыхая дым из своих лёгких, — Ты ведь сам настаивал. — Да, я действительно этого хотел. Но я подумал, и решил, что это слишком глупо с нашей стороны – втягивать такого хорошего молодого парня в эту грязь, делать из него убийцу. У него впереди вся жизнь. Пусть он её нормально проживёт, как хочет. А не в этой мерзости, в которой мы с тобой варимся, — ответил он, не желая лейтенанту той судьбы, в которой мы живём. — Глупо – это терять такого человека, Стас, — успел я снова и возразить, и всё объяснить: — Никто не будет делать из него киллера. Судьба этого парниши всё сделала уже за нас. А это уже не жизнь, по себе знаю. Он нам подходит... — В смысле? — в серых глазах Свирина загорелся интерес и одновременно непонимание. — Мы же сразу поняли, что он наш человек. Не мы его таким сделаем, таким он уже является. Не смотря на возраст, ему многое пережить пришлось. Даня рассказал мне всё, на что способен. У него чёткая потребность в справедливости, такая же, как и у нас, — рассказал я. — Откуда? — Неважно. Это не моя тайна. Я пообещал ему, что никому не расскажу. Захочет, сам скажет спустя время, — отмахнулся я, и принялся снова убеждать Стаса в том, чтобы Самохин был с нами: — Мы долго разговаривали вчера с ним. Мы наоборот, не искалечим ему жизнь, а позволим и поможем ему прожить её так, как он хочет. Делая то, чего так желает. Он мыслит как мы. Его принципы как у нас. Его характер и сила духа сравнима с нашими. — Хм... Если так, то он действительно нам подходит. Ты снова прав, Ларин. И тогда я спокоен, — наконец-то майор понял всё, и согласился со мной, — Осталось сделать так, чтобы он точно согласился. — Он уже согласился, — опрежая его думы, ответил я с улыбкой на лице. — Уже? — удивился Стас, — Но ты ведь толком ничего не рассказал ему. Он согласился на то, о чём и сам не ведает? — Не совсем. Я же говорю, что рассказал только то, что можно. В двух словах, — заверил я. — Хорошо... Ну ты даёшь, Ларин, — Стас, похоже удивился моим способностям к убеждению, — Правильнее будет рассказать ему всё подробнее. — Согласен. Но не здесь, а по приезду. Всем собраться и ввести в курс дела. Принять к себе как родного, — ответил я. — А Серёга? Как ты ему объяснишь всё это? — спросил Свирин, и вновь нахмурился, зная характер нашего Федорчука. — Поставлю перед фактом, как всегда, — пожал я плечами. — Ох и спустит, Макс, он с тебя три шкуры. Ох же и спустит... — пригрозил он мне, и это было правдой. — Мне не привыкать. Он же сам спасибо потом за него скажет, мы же такого человека обрели... — Хоть бы... — с надеждой вздохнул майор. — Ничего... Мы с шефом в последнее время вообще плотно скорешились. Ничего, уговорю, — успокоил я и себя, и своего друга. — Дай да бог, — снова вздохнул Стас и устало затушил сигарету.

День пятый

Спозаранку я выскочил по нужде, пока весь вагон пребывал ещё в царстве Морфея. Наручные часы, которых я никогда не снимал, показывали пять утра. Поезд медленно проплывал по степным местам, луга которых уже ласкало теплое мягкое восходящее солнце. Выйдя в тамбур, я думал, что один не сплю, но неожиданно столкнулся с Самохиным. Он стоял и курил, и судя по тому, как весь тамбур заволокло дымом от сигарет, находился он тут уже давно. Сквозь едкий туман я разглядел его недоброжетельное лицо, ведь увидев меня, он нахмурился, и его тучные густые чёрные брови были надвинуты на тёмные глаза. — Дань, а ты чего здесь? — спросил я сонным голосом, перекрикивая стук колес поезда, который в тамбуре слышался очень громко, — Ты меня напугал. Данил промолчал, отводя от меня взгляд. На лице у лейтенанта было написано только одно: тревога и неприятности. — Что случилось? — Ничего, — проворчал он негромко, но недовольно. — Не ври. Что случилось? — переспросил я, считая должным забеспокоиться за лейтенанта, ведь я, можно сказать, почти взял его на поруки. — В общем, не знаю я, стоит ли мне подписываться на то, что ты тогда мне предложил, — нерешительно ответил Данил. Его ответ меня окончательно расстроил, и даже добил. Но я виду не подал: — Это твоё решение. Как захочешь. Я лишь попросил, твоё дело отказаться или согласиться. — Я не могу тебя подвести, — покачал он головой, — Ты просил помощи, а я... — Дело только в этом? Я же говорю, ты имеешь право отказаться, если не хочешь, — ответил я, скрывая свою расстроенность, но в тоже время понимая, что я должен дать ему выбор. — Я хочу! Хочу! — чуть ли не криком возразил Самохин. — Тогда в чем проблема? Я что-то ничего не понимаю... — А если я не тот, кто вам нужен? Если не смогу, если не оправдаю ваше доверие? — затараторил лейтенант, выплёскивая свои нервные импульсы наружу. — С чего вдруг такие мысли? Всё же было хорошо, мы обо всем договорились. Что произошло? — я расспросил я его, подозревая, что здесь что-то не чисто. Тем более, Данил смотрел на меня как-то по другому. Разочарованно, как-то недобро и даже с подозрением. — Договорились... — фыркнул он, едва успокоившись, — Но тогда я не знал, что главный у вас не ты, и даже не майор Свирин. — А откуда теперь-то ты это знаешь? — недоумевал я. Он промолчал, виновато убрав взгляд в пол, и снова нервно вцепился зубами в сигарету. — Ага, ты значит подслушивал вчера наш разговор, да..? — моя догадка прозвучала как утверждение, нежели вопрос. — Только не надо мне морали читать. Когда дело касается меня, подслушивать грехом не считаю, — нагловато ответил Данил, и в нём играла горячая кровь, или его брал испуг не пройти «отбор» в нашу команду Освободителей. — Допустим, — вздохнул я, всё ещё будучи слегка сонным, — Руковожу всем не я, не Стас. — А кто? — Ты с этим человеком пока не знаком. Пока, — заострил я внимание на том, что скоро произойдёт судьбоносная встреча, — Что это вообще меняет? — Всё. Я слышал, что тебе влетит, если ты приведёшь нового человека. К тому же, вряд ли я ему понравлюсь, — ответил он, всё ещё имея виноватый вид за подслушивание. — Зачем так драматизировать. Да, наш главный скептически относится к новым людям, но... — Что будет, если он не примет меня? — Самохин снова завёл старую шарманку прежде, чем я попытался его успокоить, — Если я не нужен ему... — Ты мне нужен! — не выдержал я, выкрикнув, и схватившись за его острые плечи, нервно встяс его тело. От неожиданности в его глазах мелькнул испуг от моей суровости, но веры в них мне как не было, так и нету, поэтому, я встряхнул его ещё раз, прижав к холодной стенке тамбура, и повторил: — Послушай же, ты мне нужен! Я слишком мало встречал людей в своей жизни, как ты! Не веришь? — Тебе может и верю, Макс. Но какая в этом разница! Если не тебе решать, брать меня или нет, — возразил он, — Когда я услышал, что главарь будет против новичка, я всё понял. Все мои надежды рухнули. — Мне. Мне это решать, тоже. Если хочешь знать, я считаюсь правой рукой нашего главного, и тоже кое-что могу и много на что влияю! — Ты правда поможешь мне? — спросил он, и в его голосе проскальзывало отчаяние, а я правда не совсем понимал, почему он так сильно нервничал. Неужели, в нём настолько сильна жажда справедливости, что он не может жить нормально, пока не узнает точно, сможет ли он помочь ей восторжествовать? — Конечно, — пообещал я, и спросил прямо: — Почему ты так переживаешь? — Потому что я подумал, что вот, наконец-то я практически нашёл свой смысл жизни, мечту, которую не мог по нормальному исполнить, пока был один в своих убеждениях. И я боюсь, что всё закончиться, не успев и начаться... Это звучит очень дико, да, и наверное, ты считаешь меня ненормальным, ведь моя мечта – это очистить мир от конченых ублюдков. — Что ты... Я ведь сам такой же. И это вполне нормальная мечта для человека, который всё видит и знает, а не живёт в розовых очках. Твоя мечта сбудется. Ты нам нужен. И такие как ты... — уверил я его, — Послезавтра я познакомлю тебя с людьми, которые полностью разделяют твои мысли. Вот увидишь, они не захотят тебя упустить. — Спасибо тебе, Макс, — в тёмных глазах Данила читалась признательность, — Я не оплошаю. — Пока не за что, — наконец я улыбнулся впервые за утро, и потянулся к сигаретам, доставая одну из пачки прямо зубами. — Макс, можно ещё один вопрос? — попросил Самохин, поднося мне спичку. — Да? — А Марат, он... Он же тоже с вами? — спросил Данил, не сомневаясь в обратном; как говорится, рыбак рыбака. — В общем, да... Но это отдельная история. Пока не стоит говорить обо всём этом. Не только с ним, а вообще. Помни о безопасности. Лучше заняться всеми этими разговорами по приезду. — Понял, — улыбнулся он мне, и на его щеках проявились ямочки, — Я не буду торопить события и просить всё мне немедленно выложить. — Правильно. Иметь терпение – это очень нужный навык в нашем деле, который нужно натренировать, — ответил я, и мы продолжили довольно и молча курить сигареты, встречая яркий рассвет за окном пыльного и прокуренного тамбура. За бортом поезда мелькали уже привычные для родных краёв пейзажи. Уже не терпимо хотелось домой, увидеть наконец близких и обнять друзей, обсуждая самые горячие новости и новые задачи. До этих тёплых моментов осталось совсем недолго.

День шестой

Практически весь последний день в поезде я проспал. Я знал, что когда вернусь домой, всё встанет на круги своя – работа днём, а по ночам бессонные будни во благо миссии Освободителей. За всю командировку и длинный путь на родину я очень сильно скучал по этим беспокойным ночам, когда мы жертвовали сном и покоем. Хоть это м вызывало усталость, мне нравились все эти ночные перестрелки, бешеные погони, разведывательные походы в лес и разгуливание по бункеру. Я любил своё дело, не смотря на затраченные ресурсы, ведь мы выживали и держались на энтузиазме и адреналине. Любил я это всё на столько, что не мог прожить и нескольких дней, не уталив свою жажду мести и крови, превратившись в малость неуравновешенного упыря, смешивая свои зверские желания с пожирающим чувством вины. Пожалуй, это был единственный минус нашей работы, кроме, конечно, смертельной опасности и шансом быть схваченными. Ведь узнай о нас мир, наши недоброжелатели всё выкрутят так, будто мы, а не они сами – законченные бандиты, и весь мир будет против нас, и нас ненавидеть, мир, для которого мы так старались, проливая пот и кровь, мир, светя которому, сгорали сами. Мне кажется это жуткой несправедливостью нашей работы, ещё одним минусом. Кто знает, быть может, в будущем, ближайшем или далёком, нам удастся придумать, как бы это исправить: снять маски, побороть всеобщую тиранию, скрытую под обёрткой правильности и законности, и повести за собою людей... Размышляя в полудрёме под стук колёс о своих миссиях, я постепенно выходил из дневного сна, и вскоре прервал свой отдых на перекус, выйдя на станцию за горячими пирожками на ближайшей остановке. Спустя время проводница объявила, что в пункт назначения мы пребудем к вечеру, через четыре часа. Столько мне будет достаточно, чтобы восстановить свои силы перед новыми свершениями.

****

— Макс! Макс, вставай! — сквозь сон я почувствовал, как кто-то расталкивает меня рукой в плечо в попытке разбудить. Я продрал глаза, встретив в окне поезда сумрак, в котором проплывали темнеющии силуэтами одинокие деревья или кучные пролески, а следом и горящие огоньками населённые пункты. Сквозь зовущий меня знакомый голос майора Свирина я услышал всеобщую возню и оживление в вагоне даже сквозь закрытую дверцу нашего купе. Наконец я привстал, поняв, что пора собираться. — Просыпайся, через полчаса уже будем на станции. Пора проводнице бельё сдавать, — подгонял меня Марат, уже сворачивая своё белоснежное постельное бельё в тугую рульку. — О, наконец-то... — спрыгнув с верхней полки, я тоже принялся собираться.

★ГЛАВА 110★

Возвращение

Уже проезжая в черте вечернего города, горящего огнями, состав постепенно замедлялся, плавно скользя по рельсам. Пока мы стояли в тамбуре на чемоданах, ожидая своей остановки, военные из соседнего вагона затянули нам знакомую прощальную песню под гитару: «И опять на вокзал, и опять к поездам, И опять проводник выдаст бельё и чай, И опять не усну, и опять сквозь грохот колёс Мне послышится слово: «Прощай!» Но странный стук зовёт: «В дорогу!» Может сердца, а может стук в дверь. И, когда я обернусь на пороге, Я скажу одно лишь слово: «Верь!» И пока мы подпевали, не заметив, что поезд уже остановился у перрона, и радостные, что возвратились домой, звонкий голос проводницы перебил:«Новосибирск, стоянка двадцать минут!» Попрощавшись с попутчиками, которые держали свой путь дальше, мы ринулись к выходу, встречая подошвами берц мокрый от дождя асфальтовый перрон, и утопающие в вечерней темноте белые колонны главного здания центрального вокзала. Средь толпу встречающих, я увидел трое знакомых силуэтов, сошедших с лестницы, возвышающийся у перехода над железнодорожными путями. Я так обрадовался, давно не видя своих друзей: — Наши! Пойдём! Не смотря на сонливость, тяжёлую сумку на плече, и дождевые лужи, скопившиеся в неровностях асфальтового перрорна, я ускорил шаг, почти бегом передвигаясь к знакомым лицам, расплёскивая воду под ногами и от радости дыша с приятной тяжестью. Стас улыбнулся, и побежал со мной. Марат и Данил шли сзади более спокойным шагом, с небольшой робостью предвкушая новые знакомства, хотя на мгновение мне показалось, что ребята ощущали себя лишними. В объятиях Сергея и Влада я почувствовал себя дома. Они радовались, крича о том, как хорошо, что мы вернулись. И горячо обняли Свирина, ведь не видели его больше всех. Сергей долго не решался меня отпустить, обнимая одной рукой за шею, и крепко прижимая к себе с улыбкой, какая очень редко играла на его суровом лице. Давно я не ощущал его колючую бороду на своей щеке, и знакомый аромат терпкого одеколона, смешанного с запахом крепкого табака. Сквозь толпы людей я обернулся назад. Два силуэта стояли под дождём близ тёмного перрона с давно отбывшем поездом, недвижимо смотря на нас. Я не мог разглядеть их лиц, но я предполагаю, что за нами они наблюдали с тёплой грустью и отдалённостью. Я собирался их позвать к нам и представить друзьям, но Сергей спросил первым, вернув своё привычное серьёзное и суровое лицо: — Это с вами? — Да, — я кивнул. — Тогда прощайтесь быстрее и поехали, — торопил Федорчук, явно осторожничая. — Ты не понимаешь. Они в принципе... с нами. — То есть? — Влад тоже примерил маску серьёзности и хмурости, что было ему отнюдь не свойственно, — Кто это? — Тот, что выше и больше, это Марат Попов, двоюродный брат погибшего Чернова, друга Яши, с дела которого всё началось. Как и собирался, я нашёл его, и привёз,— тихо ответил я. — Это тот, который раньше работал на полковника Рычкова? — уточнил Влад. — Да. — Охренеть... — Но есть проблема, он самовольно покинул госпиталь, и у него нет с собой никаких документов, — рассказал я Сергею. — Как же вы его умудрились провезти? — удивлялся Завьялов. — Повезло просто, — поёжившись на холодном ветру, ответил Свирин, явно отвыкнув от родного сибирского климата. — А чего сразу не сказал? Поехали, пока его тут не замели, — снова не успев заторопиться, Федорчук снова оглянулся, — А рядом с ним кто? Я промолчал, решив дать слово Стасу, ведь как раз он обещал, что договорится обо всём с Сергеем насчёт того, чтобы взять Данилу к нам в отряд. — Это местный парень, мы с ним в Чечне подружились, Макс спас ему жизнь, и теперь он перед нами в долгу. Пристроить бы его к нам... — ответил Свирин, подмигнув Сергею. — С ума сошли!? Я его даже не знаю! — разгневанная реакция Федорчука была вполне ожидаема. — Это ты его не знаешь! А мы с ним в этой долбанной Чечне такого дерьма хлебнули, что теперь как братья до конца жизни. Не веришь мне? Я тебя хоть раз подводил? — присоединился я к убеждению Свирина. — Ладно, если так, — не хотя согласился Сергей, не имея возможности метать молнии и выяснять отношения прямо на вокзале, — Поехали. Потом разберёмся. Я позвал ребят, и мы все молча пошли наверх по мокрой металлической лестнице, поднимаясь к парковке. Мы разместились в просторном джипе Завьялова, заняв все свободные места, и забив багажник под завязку дорожными сумками. Усилившийся прохладный дождь барабанил по крыше и стеклам, стекая вниз мутными ручейками. — Куда едем? — спросил Влад, вставляя ключ в замок зажигания. — В особняк, — ничего не тая, ответил Федорчук, что-то явно задумав. — Так сразу? — удивился Влад, но покорно выехал с парковки. — А чего кота тянуть за одно место? Всё сейчас решим с нашими новобранцами, — ответил Серёга немного грозно, и достав из бардачка нечто, похожее на лоскуты тёмной ткани, отдал их мне, — Чуть не забыл... Проследи, Макс. — Ты серьёзно? — удивился я, держа в руках плотные непрозрачные повязки на глаза. — Делай, как велено, — ещё более грозно рявкнул на меня Федорчук, и мне казалось, что я скучал всё это время даже по его дурацким приказам. Марат был спокоен, как скала, видимо давно уже зная все правила безопасности для новых лиц, ещё со времён, когда работал в прошлом отряде Рычкова. А вот у Самохина на лице проскочил страх мрачной тенью. Попов молча взял повязку, и сам завязал её, не проронив ни слова, будто выполняя привычное действие. Данил проделал тоже самое, изо всех сил скрывая тревогу; наверняка его терзало чувство, будто его похищают. — Извини. Так надо, — шепнул я лейтенанту, — Всё очень серьёзно, ты сам знал, на что идёшь. — Всё нормально, — заверил он меня, спокойно усевшись с завязанными глазами. — Надеюсь, мне завязывать глаза не надо? — ухмыльнулся Свирин с самого заднего сиденья, когда машина наконец выехала в вечерний город, — Я-то тоже ещё ни разу в вашем этом особняке не был... — Тебе – не надо, — ответил Сергей, и весь путь в новый загородный коттеджный посёлок мы ехали сорок минут молча. По приезду нас никто не встретил, а особняк воздвигался потёмках мрачным силуэтом, словно старый безлюдный замок. Когда я спросил Сергея, почему в доме никого нет, он ответил, что оставил в охране только Вернера, а остальным дал последний день отдыха, сказав, что мы со Свириным приезжаем только завтра. — Пусть отдохнут мужики. У нас столько впереди ещё дел, ты не представляешь, — объяснил Сергей, и тем самым меня заинтриговал, — Я как знал. И ещё с твоими попутчиками разобраться надо... — Я пропустил какие-то важные новости, пока меня не было? Какие дела? — с негодованием я поинтересовался. — Нет. Мы особо никуда не совались, как я тебе и обещал, — ответ Сергея был максимально для меня скучным. — Да ладно. Неужели вы сидели на жопе ровно всё это время? — удивился я, идя к дому, — Не верю. — Придётся поверить. Всё было спокойно. Я просто чувствую, что выжидать уже чего-то бесполезно, надо усиленно работать дальше. Как будто ждём трусливо, кто же из нас ударит первым. Да и не нравится мне это затишье, как перед бурей, — ответил он. Наконец Федорчук приказал остальным выйти из машины, не развязывая повязок. Влада и меня Сергей попросил проводить в его кабинет Попова и Самохина, пока он сам покажет дом Свирину. Мы осторожно вывели ребят на улицу, словно слепых кротов. Сергей открыл ворота, разблокировал систему безопасности, за чем Стас увлечённо и с интересом наблюдал, восторгаясь всей красоте и продвинутости особняка. Войдя во двор, мы прошли тропинку к дому и поднялись по мраморным ступенькам ко входу. Влад вёл Марата под руку, ведь тот хромал в следствии ранения в Чечне. По дороге Завьялов успел находу познакомиться с Поповым, и они даже о чем-то разговорились: о командировке и о предстоящем знакомстве с остальными нашими парнями. Мы же с Данилом шли молча, и он меня не о чём не спрашивал. Я вспомнил, как говорил ему в поезде о том, что терпение очень важно в нашем нелёгком деле; кажется, мой новый юный друг это быстро намотал на ус. Войдя внутрь, я ощутил знакомый запах свежего ремонта, который ещё не успел выветрится из помещений. Дом немного изменился: в просторной прихожей уже стоял огромный шкаф с зеркалом и несколько велюровых пуфиков, а на плитчатом полу лежал коврик с надписью “добро пожаловать“. — Уютненько! — воскликнул Свирин, что шёл позади нас с Сергеем, рассматривая каждый квадратный метр дома. Войдя в гостиную, где когда-то впервые мы встретили господина Рычкова, мы повели ребят в кабинет, как просил шеф. Завьялов открыл крутящийся шкаф, служивший тайной перегородкой, и мы вошли в потойную круглую комнату, откуда был спуск вниз. — Осторожно, ступеньки! — держа Данилу за руку, сказал я, когда тот застопорился, щупая с каждым шагом поверхность под ногами, но сейчас топал ногой по воздуху. По полукруглой лестнице мы ступали вниз, осторожно и медленно, пока не дошли до подвального кабинета. В кабинете в моё отсутствие ничего не изменилось, только следов пребывания Сергея стало больше: его любимая кружка на столе, лежащие в нескольких местах начатые пачки красного Мальборо, и календарь над столом, который висел ещё на стене нашего с ним общего кабинета в РОВД. Этот календарь будто был из прошлой жизни, показывая последний день весны... Также в кабинете появился новый компьютер, оргтехника, ксерокс и несколько принтеров. Мы усадили Марата и Данилу на огромный кожаный диван, сказав сидеть спокойно до прихода Сергея. Шеф явился спустя пару минут, один: он показал Свирину его спальню наверху, и тот остался там отдыхать после дороги. Федорчук дал добро снять ребятам повязки, и они быстро сделали это, с нетерпением осматриваясь. На их лицах было изумление, одновременно и испуг, и любопытство. — Ого... Где это мы? — спосил Самохин, разглядывая дорого обставленный огромный кабинет. — Вы находитесь в конспиративном доме, в кабинете главаря. То есть меня. Это подвал, здесь нет ни окон, не дверей, и отсюда нельзя сбежать, — ответил Федорчук, с важным видом пройдя за свой рабочий стол, — Меня зовут Сергей. Можете звать меня просто шеф. Разглядывая и изучая новые лица, Сергей попросил начать с Самохина, пройти к столу и сесть поближе. Данила сделал всё, что шеф потребовал. Я стоял рядом, будто готовый оберегать лейтенанта от назойливых и неудобных вопросов, которые Федорчук обязательно задаст во время этого спонтанного "собеседования", дабы принять в ряды Освободителей. — Представься пожалуйста. Имя, фамилия, отчество, дата рождения, место работы, звания, должность и так далее, — попросил Сергей, закурив сигарету за столом. — Самохин Данила Сергеевич. Родился тридцатого ноября тысяча девятьсот восемьдесят третьего года. Лейтенант милиции. Работаю в РОВД номер пятнадцать в дежурной части, — совершенно спокойно ответил он, а я и забыл предупредить шефа, что лейтенант давно знает меня, и возможно, Сергея тоже. — Самохин? Ты? — лицо Федорчука исказилось до неузнаваемости, он едва не подавился дымом сигареты; судя по всему, ему очень не понравилось это удивительное совпадение. — Я, Сергей Петрович. А я вас сразу узнал, ещё там, на вокзале, — признался Данил, и слегка позволил себе улыбнуться, лишь краешками бледных губ. — Ларин, я тебя убью! О таком предупреждать надо, — глядя на меня волком, будто я его подставил, прошипел на меня Сергей. — Я не успел, прости, — покаялся я, и тоже взял сигарету в зубы, — И вообще, было бы сложнее, если ты б его вообще не знал... — Да как тебе сказать... Не знаю, что хуже. Что теперь делать с ним прикажешь? — не стесняясь Самохина, открыто ответил шеф. — Если вы намекаете на то, что я засланная крыса, то вы глубоко ошибаетесь, — уверенно ответил лейтенант. — Тогда как тебя занесло сюда..? Чем докажешь? — голос Влада прозвучал с другого конца кабинета. — Я знаю, Сергей, за что вас уволили почти полгода назад. И поверьте, мне было больно на это смотреть, — ответил Самохин, глядя на Федорчука с пониманием и даже сожалением. — Меня никто не увольнял, я ушёл по собственному, — резко ответил Сергей и глубоко затянулся сигаретой, когда лейтенант его кольнул по больному. — Перестаньте. Все всё знают. Он заставил вас уйти. Клюев... Он... Мразь. Ещё та мразь. Он не дал вам расследовать дело Валерия Чернова, а когда узнал, что вы всё равно этим занимаетесь, то... — недоговорил Данил, стараясь подбирать слова помягче, но мы всё понимали. Услышав имя двоюродного брата, Марат, сидя на диване, вздрогнул, но Влад дал знак, что всё в порядке. — Ещё я тогда слышал, что Клюев собирается уволить и Ларина, и я даже хотел в тот день предупредить тебя, Макс, об этом, но тебя во время перевели в главк, — сказал Данил, и перевёл взгляд чёрных глаз на меня, — Тогда ещё за тобой какой-то полкан крутой приехал из ГУВД. — Этот полкан – мой родной дядя, — снова Влад вставил свои пять копеек, но Самохин слабо удивился: — Вот как... Да уж, мир тесен. — А убитый Валера Чернов – мой двоюродный брат, — заговорил и Марат, пребывая в подавленном настроении. И вот тут-то Данил по настоящему удивился тесноте мира, но не высказал вслух своего ошеломления, держась сдержанно; я видел, как он пытался понравиться шефу, демонстрируя стойкость характера. — Как там сейчас этот гад Клюев поживает? — поинтересовался Федорчук с явной написанной злостью на лице на бывшего начальника. — Такие как он всегда отлично поживают... Он теперь полковник. Стал замначальника отделения. После вашего ухода, эта продажная сволочь выполнила чей-то приказ сверху, уволив вас и не дав ходу этому делу, за что получила кресло и солидную должность, — рассказал Даня, чем вызвал ещё более сильный гнев у Сергея. — Неудивительно, — хмыкнул я, и закурил, — Узнаю старого гада. — Да. Такие далеко пойдут, — ответил Федорчук, и напомнил одно происшествие, случившиеся с нами в начале нашего пути: — Я скажу тебе больше: после увольнения нас с Максом похитили, а Влад спас нас. Точнее, похитить хотели меня, а Ларин попался под руку. Ещё и не побоялся после всего этого явиться обратно на работу как ни в чём не бывало, и смотреть этому Клюеву в глаза. Что-то мне подсказывает, что с его подачи меня хотели тогда убрать... — Я считаю, что это он может, каким бы громким моё обвинение не звучало, — согласился Самохин, найдя общий язык с шефом, — Поговаривают, что он вообще в связке с бандосами... — Сто процентов, — согласился Федорчук, и забыв о Клюеве, сказал Самохину: — Что ж, ты принят. — Правда? — Данил приятно удивился, потушив окурок в пепельнице; больше он не нервничал. — Да, — кивнул Сергей, — Мне кажется, Ларин, мы с тобой не до конца завязали с нашей прошлой жизнью. И Данил нам поможет. — Ты сейчас опять про Клюева говоришь? — догадался я. — Да, Клюев. Мы должны взять его в разработку, он явно замешан во всём этом... Через него можно выйти на других. Надо было это сделать ещё давно. Даня, ты нам поможешь. Очень хорошо, что ты там ещё работаешь, — ответил Федорчук, намекая Самохину на предложение пошпионить за начальством. — Да. Конечно. Я помогу всем, что в моих силах, — лейтенант с радостью согласился, и они с Сергеем пожали друг другу руки. — Но мы еще не ввели нашего новобранца в курс дела, что вообще происходит и чем предстоит с нами заниматься, — сразу предупредил я Сергея. — Молодец, Ларин, раз не болтаешь, — улыбнулся Федорчук, и обратился к Дане: — Что ж, молодой... Ты не устал? Спать хочешь? — Нет. Я отоспался в поезде. Могу приступать хоть сейчас, если что-то нужно сделать, — отважно сказал парень. Сергей встал из-за стола, подошёл к шкафу, за дверцей которого был большой сейф, и достал из него несколько толстенных папок, и положил их на стол перед лейтенантом. Его тёмные глаза расширились от такого количества документов, но он утихомирил своё удивление, дав понять, что трудностей не боится. — Тогда я даю тебе материалы того дела, из-за которого нас уволили. И остальное тоже прилагается. Да, бумаг много, целая куча всяких справок, документов, улик и прочего, — сказал Федорчук, пододвинув папки к Самохину, — Это долгий процесс, изучай, вливайся. Можешь приступать хоть сейчас. Я бы мог всё сам тебе показать и рассказать, но ты мент... Я хочу, чтобы ты сам понял, что к чему, изучая всё это. Тебе должно быть это с профессиональной точки зрения интересно. Если будут вопросы, ты сам найдёшь ответы, а если нет, то мы расскажем тебе всё после. — Да, конечно. Я согласен начать, — согласился Самохин, удобнее усаживаясь за столом, и расстегивая верхнюю пуговицу камуфляжного кителя. — Хорошо. Тогда мы оставим тебя здесь в гордом одиночестве. Чтобы тебе переварить всю эту информацию, что я тебе дал, нужен полный покой. Если что, поднимайся к нам, если что-то захочешь. Не стесняйся, можешь воспользоваться моей кофемашиной. И еще, мы зовём друг друга на ты, так что привыкай, — дал Сергей напутствие новичку, собираясь уходить. — Хорошо. Спасибо.

★ГЛАВА 111★

Жажда

Марат заговорил с Сергеем, когда мы поднимались наверх: — Я рад, Сергей, что дело Рычкова продолжает такой ответственный и серьёзный человек, как ты. Я тоже постараюсь снова в это влиться. Только у меня будет две просьбы к тебе, командир. — Да, конечно. Какие? — Покажите мне могилу брата, — попросил он, и прискорбно склонил голову, хромая по лестнице вверх. — Это само собой. Что-то ещё? — любезно поинтересовался Федорчук. — Позволь мне съездить к полковнику. Влад сказал, что Игорь Янович сейчас на Алтае. Это возможно? Мне кажется, он будет очень рад меня видеть, и знать, что со мной всё в порядке. — Конечно, но придётся подождать, пока мы не сделаем тебе новые документы, — ответил Сергей, и остановившись посреди круглой комнаты, перевёл тему, — Кстати, как давно ты виделся с Вернером? — Давно, еще с тех времён... — с ностальгическим вздохом ответил он, — Ларин сказал, что он с вами работает. Когда мы сможем увидеться? — Прямо сейчас! — с улыбкой сообщил Сергей, и повёл нас дальше, — Пойдём. Мы вышли из гостиной, поднялись на второй этаж, постучав в дверь одной из нескольких расположенных здесь спален. — Ункас, открывай! Марат предвкушал радость, и когда Вернер открыл дверь, Попов бросился в его распростёртые объятия. — Чертяка!! Какой сюрприз, как я рад тебя видеть! Я рад, что ты жив! — реакция Максима Вернера была весьма бурной. — Вернер, задушишь! — ворчал Марат, радостно смеясь. Мы с Владом и Сергеем были счастливы наблюдать эту картину, и я был чертовски счастлив, что два лучших друга наконец-то воссоединились, пройдя многое и находясь долгое без связи время в незнании друг о друге. — Ларин, спасибо, что нашёл и привёз друга! — Максим следом крепко обнял и меня, — И тебя тоже рад видеть, дорогой ты наш. — Взаимно! — я похлопал его по плечу, обнимая в ответ, — Но это не я, а Данил. — Кто? — Вернер нахмурился так, что его шрам на брови изогнулся. — Новый член нашего дружного клана, — совершенно спокойно ответил Сергей, дав понять, что беспокоиться не о чем. — Да ладно. У нас новичок? — после слов шефа Максим уже удивился более приятно, — А где он? — Пойдём, я всё тебе расскажу. Сколько же мы с тобой не виделись, чертяка мой любимый... — сказал Попов, похлопав Макса по плечу, и прошёл в его комнату. Мы закрыли дверь, дабы не мешать дружеской идиллии. Вскоре Влад уехал, сказав, что ему нужно подготовиться и закупиться к завтрашнему банкету, посвященному нашему со Свириным возвращению из командировки, а также отпраздновать присоединение Данилы к нашей банде. Стас давно спал, сославшись на усталость и изнеможение, и вот мы с Сергеем остались вдвоём. Мы коротали вечер на просторной кухне; я никуда не спешил, планируя остаться на ночь в особняке, ведь я так давно не видел друзей, и мне столько всего нужно было обсудить с Сергеем. Я осмотрелся: дом выглядел уютнее, будто здесь уже обжились. На окне появилась прозрачная занавеска с драпировкой, на полках белого кухонного гарнитура появилась утварь и еда: коробки чая, выпивка, вазы с печеньями и конфетами, наборы посуды и сервиз. В тёплой компании Сергея я согласился даже выпить кофе с коньяком, между делом заводя разговор о наболевшем: — Серёга, мы в какой день на дело пойдём? — Макс, я в шоке. Ты только приехал, а тебе уже невтерпёж под пули лезть? — Сергей посмотрел на меня как на идиота, наливая крепкий свежезаваренный кофе из турки по чашкам. Мне показалось, что Федорчук изменился. Он был слишком спокоен, что ли. Даже его привычная негативная и недоверительная реакция на нового человека – Самохина – была не такой, как я ожидал. Что-то с ним за это время произошло... Когда мы с ним прощались перед моим отъездом две недели назад, он был совершенно другим: рвался дальше, лишь бы не сидеть на месте, а я наоборот, умолял его не делать глупостей и настоятельно советовал залечь на дно. Сейчас я его не узнавал. — Ну а всё-таки? — не унимался я, и от желания мести меня начало внутреннее потряхивать, как это приступами бывало во время командировки. «Скажи, что скоро, не ломай кайф. Я ради этого так домой рвался...» — умолял я про себя, даже не замечая как абсурдно и аморально звучат собственные мысли. — Да не знаю пока. Я же говорил, у нас затишье после того случая в ритуальном зале. Слишком много их умерло, за сотню. Месть нам с их стороны может быть очень жестокая. И когда разразится эта буря, тогда и мы раздадим огня, — объяснил Сергей, с удовольствием делая глоток кофе. — Слушай, я вопрос хотел задать один... Вы действительно сидели тихо всё это время? — повторился я за сегодня. — Да. Спроси у кого хочешь. Ну разве что Вернер проводит исследование в лаборатории, пытаясь понять, что за вирус они хотят вывести. Мы ходили в лес всего один раз, на новое странное кладбище со свежими захоронениями с табличками, помнишь? Которое егерь Богдан Онищенко нашёл. Жуткое место... — Сергея немного передёрнуло, но говорил он также спокойно, будто это всё происходит не здесь и не с нами. Но я пришёл от этого просто в ужас: — Вы трогали захоронения? А если они заражены, вы с ума сошли? — Вернер был в защите. И нам не пришлось ничего раскапывать. Просто специальным прибором взяли пробу самого свежего захоронения. Рычков помог нам с химией и реагентами, и Максим готовит по той самой формуле вещество. Оно будет готово на днях, уже совсем скоро. Потом сравним его с образцом захоронения, и там будет видно, как работать дальше. Будем искать этот вирус и их лабораторию. Только это пока держим от всех в секрете, чтобы не было паники. Хотя, все наши уже об этом знают... Просто не трепись пока об этом, до объявления результатов. Может, и не получиться ничего. — Хорошо-хорошо, это я понял. Уже забыл, — отмахнулся я, но хотя кого я обманывал; после напоминания о возможном вирусе становилось просто тошно. Но сейчас меня мучило больше другое: вновь эта нестерпимая жажда крови, словно ломка. — А вообще, что же, не было ни у кого желания прийти в их логово снова, поубивая всех? — поинтересовался я, заодно сменив тему вируса. — Было, конечно. Оно и сейчас есть, и никуда не денется, — пожал Федорчук плечами, и мои вопросы начали его смущать: — А что случилось, Макс? Я отодвинул от себя чашку кофе, хотя оно было неимоверно ароматным и вкусным, и осознал, что меня буквально трясёт. — Боже, Макс, что с тобой? — заметив неладное, Федорчук вскочил со стула, и наклонился ко мне, — Тебе что, нехорошо? В глазах двоилось, моё тело трясло, будто было очень холодно снаружи, но при этом горел адский жар изнутри. Силуэт Сергея расплывался, хотя он был близок ко мне. Чёткость зрения постепенно прорезалась, но в глазах летали мушки. Всё это сопровождалось диким желанием кого-то убить, увидеть кровь. Наверное, глаза у меня были стеклянные, словно у вампира, собравшегося напиться своею жертвой. — Да что с тобой, блядь? — он врезал мне пощёчину, и я протрезвел. Я дышал так, будто пробежал кросс, мне не хватало воздуха, и сознание охватило неимоверным страхом после случившегося. — Я не знаю... Я не знаю, что со мной... Но я знаю, от чего, — задыхаясь, проговорил я, постепенно приходя в себя. — Ну не томи! — Федорчук был не на шутку за меня перепуган. — Серёга, я боюсь признаться... Мн-не с-страшно, понимаешь? — заикаясь, проговорил я, и меня вновь одолела лихорадка, — Страшно даже это произносить... — Мне всё можно сказать, ты же знаешь. Что ты натворил? Скажи, — Сергей разговаривал со мной как с маленьким; он сел на стул рядом и положил тёплые ладони мне на плечи, — Я если и дам втык сначала, то потом всё равно помогу. Что случилось? Мною будто овладел дикий зверь, я хотел выразить всю свою злость и боль, давая этим ужасным эмоциям вырваться скорее наружу, чтобы они наконец перестали мучить меня, пожирая мою душу изнутри. — Я так не могу! Я не могу так больше! — завопил я, вскочив с места, и оттолкнул Сергея, который тянулся меня успокоить; и схватив со стола блюдце, я разбил его, метнув о плиточный пол в другой угол кухни. Мелкие осколки хрупкого хрусталя разлетелись со звоном во все стороны, но меня не отпустило. Мне было мало, появилось лишь желание всего как можно больше пометать и разбить. — Оно преследует меня! Оно хочет, чтобы я убивал! Каждый день убивал! — я пытался отчаянно докричаться до Сергея о том, как мне плохо, забыв, что он итак за меня сильно испугался. — Макс, кто оно? Посмотри на меня! — Федорчук заметался по кухне, готовый опередить любое моё действие, дабы я ничего больше не натворил и не разбил, — Кто «оно»? — Это ёбаное чувство жажды крови! — ответил я честно, и моя рука вновь схватилась за посуду, которой суждено было превратиться в дребезги, — Я не справляюсь, я не могу, блядь! — Спокойно! Спокойно! — Федорчук схватил меня больно за руку, не дав разбить очередную тарелку, и повёл меня из кухни, — Пойдём, пойдём, за мной. Всё будет хорошо. Не смотря на мои сопротивления, Сергей затолкал меня в ванную комнату, что была напротив кухни. Он наклонил моё тело под душ, и облил меня холодной водой, приводя в чувство. Дыхание спёрло от потрясения и ледяной воды, и из меня вырвался облегчённый рык. — Сейчас ты мне скажешь, что происходит, мать твою! — швырнув мне полотенце, Федорчук приступил к допросу, — У тебя ПТСР? Сейчас ты мне всё расскажешь, я должен знать! Что случилось в Чечне? Я протестующе замотал головой, разбрызгивая с волос холодные капли воды по зеркалу. — Дело не в этом... — вытирая лицо полотенцем, пробубнил я, — Оно было до этого, задолго до этого, понимаешь? — Чёрт... Это всё из-за меня. Что же я с тобой сделал, идиот, — Сергей снова корил себя за мою разрушенную психику, — Я тебя не узнаю... — Это я тебя не узнаю! Чего ты такой спокойный? Тебе как будто всё равно и плевать на всё! — высказал я всё Сергею о том, что наблюдаю его пофигизм ко всему с начала нашей встречи. — Ошибаешься! — рявкнул он, — У меня тоже крыша едет очень сильно... — В смысле? — я не верил, что Федорчук может быть настолько патологически истеричным, пребывая на грани сумасшествия, как я пять минут назад. — Почти тоже самое, что и у тебя. Только плюсом ещё и чувство вины за всех вас, — спокойно ответил Федорчук, и стало видно, что морально он очень устал, — На мне всё держится, всё на мне... — Тогда какого хера ты такой спокойный? — даже с небольшой завистью взбрыкнул я, уткнувшись мокрым лицом в махровое полотенце. Он молча пожал плечами, и глубоко вздохнул, присаживаясь на край ванны: — У меня нет выбора, я не могу быть другим, иначе я не смог бы руководить всем процессом в таком состоянии. — Как тебе это удаётся? Сергей ничего не ответил и снова тяжко вздохнул, будто не хотел говорить. — Серёга... Только не говори никому, что со мной творится, ладно? — попросил я, садясь рядом на край холодной ванны, — Не хватало ещё, чтобы все считали меня сумасшедшим. — Конечно. Будь спокоен. И ты вовсе не сумасшедший. Я тебя понимаю, очень хорошо понимаю, — друг заботливо обнял меня, — И прости меня, что сделал тебя таким. Пойдём, я сделаю тебе чай. Вернувшись в кухню, Сергей подмёл осколки с пола, пока я налил нам зелёный чай. — У меня только один вопрос остался, — задумчиво произнёс я, размешивая сахар в чашке, — Ты правда так доверился Самохину? — Если ты говоришь, что он отважно воюет и имеет твёрдые принципы, то вряд ли он наш недруг. Конечно, сомнения есть, — ответил Федорчук, без сожаления выбросив звенящие осколки разбитого мною блюдца с совка в урну. — Ты действительно отдал ему сейчас все материалы и документы? — я не переставал удивляться беспечности Сергея, отнюдь ему не свойственной, — Там же секретные файлы, перехваченные нами собственноручно у бункера, схема этого бункера, все карты леса, местности, координаты... — Да, Макс, а еще там расстрельный список с нашими именами, листы из массонской Библии с дословным переводом, и всё остальное, включая карты с изображением этого ёбаного всевидящего глаза... Но всё это копии. Если ты переживаешь за их сохранность, то я тебе скажу, что оригиналы не храню в кабинете. Самохин должен всё знать, если хочет быть с нами. И должен сам сложить всё это воедино, и возможно, если он хороший мент, то подкинуть нам ещё идей для работы, — ответил Федорчук, и достал ноутбук из-под стола, — Давай проверим, как он там... Когда Федорчук включил ноутбук, я увидел на экране изображение с камер из кабинета. — Ты что, следишь за ним? Извращуга... — Дурак... Я перестраховываюсь. А ты говоришь слишком спокойный я... Просто наблюдаю, всё ли в порядке. Если он не тот, за кого себя выдает, то вёл бы себя по другому. — Ну да, согласен, — кивнул я, наблюдая за лейтенантом, который во всю разложил бумаги по столу Сергея, сверяя и изучая их. — Пока просто озадаченно всё изучает. Мне его жаль. Рано или поздно он тоже сойдёт с ума, как мы с тобой, — с долей сожаления вздохнул Сергей, слелав неспеша глоток чая. — Нет, — покачал я головой, — Он уже такой... — Ты о чём? — Сергей тут же перевёл взгляд карих глаз с экрана ноутбука на меня. — У него такая же ситуация была, как и у меня. Он тоже впервые убил в слишком раннем возрасте, — ответил я коротко, не имея права рассказать об истории Данилы без его ведома, и не имея ни малейшего желания напоминать свою. — Бедный парень... Но с другой стороны, это как плюсик в его резюме, — усмехнулся Сергей, прикрыв крышку ноутбука. — Какой ты циничный, Федорчук, — хмыкнул я, доставая из кармана пачку кэмэла. — Какой есть, Ларин, — он поднёс мне зажигалку, и я закурил, расслабленно откинувшись на спинку стула. — Вообще-то за это я тебя и люблю. — Успокоился? — Сергей улыбнулся мне. — Я никогда не успокоюсь, — покачал я головой, — Как ты думаешь, когда мы сможем победить их окончательно? — Ну ты и задал задачку. Боюсь, что не скоро, — Сергей нахмурился и тоже закурил, — У нас очень много работы. — Меня это одновременно и пугает и радует... — ухмыльнулся я, расслабляясь под воздействием никотина. — Да... — А помнишь, как всё начиналось? Когда тебя уволили за ту самую карту, которые они раскидывали на трупы... Ты тогда жил у меня, а потом нас похитили, помнишь? — не смотря на негатив тех событий, я почему-то вспоминал их с теплотой; наверное, потому что благодаря им мы стали сильнее. — Да, потом с Пашей и Лёхой мы прятали труп, еле отвязавшись от погони с того заброшенного завода... — с наветом лёгкой ностальгии присоседился и Федорчук к воспоминаниям, неспеша выкуривая сигарету, — Кстати, завод! Не смотря на то что была информация о его минировании, нам надо его как-то тоже изучить. С него всё, можно сказать, и началось, а мы до сих пор там не были. — Да уж... Работы много, — согласился я, — А вообще, мне иногда кажется что всё это какая-то игра, что всё это реалити шоу, и вскоре выйдет дяденька и объявит победителя, выключив скрытую камеру. — У меня тоже имеется такое ощущение, Макс... За чашкой чая мы болтали с шефом о всяком: о планах, работе, командировке, о предстоящей встрече с камрадами, пока после полуночи меня не одолела сонливость. Я ушёл в свою спальню, а Сергей остался на кухне, и снова открыв ноутбук, стал следить за происходящим в своём кабинете. На утро я с тяжестью очнулся ото сна, вспоминая вчерашний вечер с Сергеем на кухне. Причина моего состояния стала ясна: я снова чуточку перебрал, выпив почти полный стакан коньяка. Не открывая глаз, я чувствовал, как яркое солнце пробивается в окно: сегодня погода обещает быть лучше, чем вчера, а значит праздничному пикнику быть. Как только я открыл глаза, мой взгляд упал на картину, висящую напротив кровати, которой раньше здесь не было; во всяком случае, перед сном накануне я не обратил на неё внимание. Картина была в золотой раме, изысканно сделанной под старину, что очень гармонировало с узором бежево-золотистых обоев в стиле барокко. Я стал рассматривать картину: в центре был изображён мужчина, тело которого было лишь наполовину прикрыто белой простынью. Рядом стояла женщина, в грудь которой был воткнут нож – судя по всему, он убил её; она вот-вот ослабнет и упадёт замертво. Сжимая руками голову, мужчина собрался бежать, а его лицо изображало страх и почти панический ужас. Вокруг него вились несколько полуголых женщин, в волосах их струйками вились змеи с длинными языками, а их фигуры явно напоминали мне статуи греческих богинь, только внешность их была более демонической. Они угрожали и ругали убийцу, паря по воздуху за ним, и указывали руками на жертву. Эта картина вызывала у меня двоякие чувства: она мне нравилась по стилю, напоминающая какие-то мифические мотивы, а с другой стороны, глядя на неё, я чувствовал какой-то глубокий смысл и... подвох. Я заставил себя оторвать от картины свой взгляд, встать с помятой постели, и надеть джинсы. Чувство тяготения после вчерашнего непонятного приступа ещё скребло мою душу непреодолимой болью и ощущением вины, но я старался не обращать внимания и забыть про это. К завтраку я спустился первым, пока весь особняк ещё спал. На кухне я застал сонного Сергея с чашкой кофе и сигаретой в зубах. Судя по его более менее бодрому виду, его похмелье почти не мучило, нежели меня. — Сергей, ты всю ночь не спал? Следил за Самохиным? Кстати, где он? — Всё в порядке, он всю ночь сидел над материалами, а только под утро уснул. Чуть позже пойдёшь его будить, — ответил Федорчук, и развернув ноутбук в мою сторону, показал мне выведенное изображение с камер из кабинета; на столе был бардак, а Данила спал на кожаном диване прямо в одежде. Скрывая странную озадаченность, завладевшую мною, за завтраком я невзначай решил расспросить про новую картину в моей спальне; откуда она взялась и что значит. Сергей ответил, что нашёл её в особняке, и решил повесить, когда обставлял дом. — По моему, на ней изображены фурии. В древнеримской мифологии это такие персонажи, точнее богини. Богини мести, которые олицетворяют жажду возмездия и мучительную кару. По легенде, они жили в подземном мире и спускались на землю, чтобы преследовать нечестивых и безнаказанных преступников. Фурии наказывали за тяжёлые проступки, например, убийства, и ввергали преступников в безумие, — расссказал Сергей так спокойно, будто эта история ничего ему не напоминала о нас. — Спасибо, Серёга, блин, поиздевался, — буркнул я, и закурил натощак. — Успокойся, это всего лишь картина, — сказал Федорук, чередуя глотки кофе с сигаретой; он прекрасно понимал мою болезненную реакцию. — Эти твари, как их там, фурии, сожрут мою совесть точно также, как того мужика с картины... — буркнул я, заваривая себе кофе. — Да ладно тебе. Просто надо пить меньше, и не будут тебе всякие кошмарики мерещиться. Я промолчал. Федорчук делал вид, что всё хорошо, что я не схожу с ума, а во всех моих страхах винил алкоголь, хотя прекрасно знал, что в этом не имелось никакой связи. Мои приступы начинались сами по себе, без какого-либо толчка или триггера, совершенно в трезвом и спокойном состоянии. Я боялся, что когда-нибудь это повторится, в неподходящее время в неподходящем месте. Сергей посматривал на меня с жалостью и пониманием, дав понять без слов, что мы ещё вернёмся к этой теме, но позже.

****

Спустя время я спустился в кабинет шефа, дабы разбудить Самохина, который корпел всю ночь над секретными материалами. Когда я вошёл, Данил уже просыпался, оторвав голову с кожаного подлокотника дивана. Я налил ему в стакан кофе из кофемашины. — Доброе утро, последний герой, — я сел рядом на диван, волнуясь о том, как пережил Самохин эту ночь; я-то видел, что ему тяжело, хоть он и пытался быть и выглядеть спокойным. — Доброе ли, Макс. Всю ночь кошмары снились, — признался он с нервной ухмылкой, вылезая из-под пледа. — Как ты вообще? — поинтересовался я. — Пытаюсь держаться после всего этого, — ответил Данил, жадно отпив кофе из стакана, и кивнул на стол, заваленный бумагами, — Извини, я тут устроил бардак, я всё уберу. — Не переживай, шеф справится. У него тут всё в хронологическом порядке и по фэншую. Ты наверное в лёгком шоке? Может, поднимешься в комнату и нормально поспишь, — предложил я, считая нужным позаботиться о нём. — Нет, всё в порядке. Ты знаешь, мне это всё немного знакомо. Поэтому я не шибко и удивлен, — сказал Данил, и тогда уже удивлённым был я, вспоминая, каково мне было это всё переваривать в начале пути. И вряд ли ему сейчас легче, чем мне тогда. Но откуда он знает... — Правда? Откуда? — Ещё когда я учился в училище, мы изучали по психологии всякие секты и их влияние на человека. Один мой однокурсник делал реферат, и там было что-то подобное. И вообще, в то время ходили разные байки и страшилки про секту, массовые убийства и завладевание миром. Что-то вроде возрождения четвёртого рейха... Страшилки страшилками, а за этой оккультной мишурой реально скрываются страшные преступления, кому-то очень выгодные. Кто ж знал, что это всё оказывается правда, — рассказал мой новоиспечённый друг, — Только знаешь, меня кое-что смущает... — Что? — Одна деталь показалось мне странной. Что-то другое, не из этой оперы. Она очень выбивается из общей картины, — заинтриговал меня Даня, — Возможно, вы всё это время сами не замечали её раньше. — И что же это? — я просто терялся в догадках, сгорая от любопытства. Без всякого страха на лице и в голосе, Самохин попросил меня о достаточно смелом шаге с его стороны, ещё больше вгоняя меня в интерес: — Отведите меня в лес, и вы всё поймёте. Разгадка этой детали именно там...