Руководство по обращению с неволшебниками и другими магическими существами

      Малфой-мэнор выглядел ещё хуже, чем во время войны, хотя казалось, что должно быть наоборот. В последний и единственный раз, когда Гермиона была в поместье, оно выглядело зловещим, но стерильно чистым и безупречно ухоженным, несмотря на войну снаружи и убийцу внутри.       Теперь же живые изгороди разрослись и расползлись во все стороны, скрывая извилистые тропинки. Сорняки пробивались на галечных дорожках и цветочных клумбах, нарушая цельность выверенного по плану ландшафта. Под ногами Гермионы хрустела мозаика серого и зелёного, природного и искусственного. Виноградная лоза ползла вверх по каменным колоннам. Окно второго этажа покрылось паутиной трещин. Гермиона могла бы встревожиться, ожидая, что беспокойство прокатится по позвоночнику или встанет комом в горле, если бы она не видела это место во время войны; если бы она не знала, как оно выглядело в идеальном состоянии, в то время как люди умирали десятками каждый день.       Пейзаж размывался, потому что серое, затянутое тучами небо сливалось с серым камнем, превалирующим в отделке мэнора.       Поместье определённо не выглядело заселённым. Так и должно быть в соответствии с материалами нового дела, брошенного этим утром на стол Гермионы.       Возможно, в министерстве ошиблись с его текущим адресом. В конце концов, Малфой-мэнор служил историческим местом жительства членов семьи Малфой. Но это место умерло и было оставлено стихиям; сгнило, пока кости выцветали на солнце.       Гермиона определённо не испугалась, когда несколько садовых гномов выскочили из увядающего куста азалии и бросились прочь. Она остановилась на пороге и сжала в руке свою бисерную сумочку.       Она разгладила юбку, выпрямила спину, не чувствуя абсолютно ничего напоминающего беспокойство, и занесла огромный, витиеватый металлический дверной молоток над нелепой, показной и, честно говоря, оскорбительно экстравагантной парадной дверью Малфой-мэнора.       Молоток упал — по коридорам, которые, можно предположить, были смехотворно просторными, за дверью разнеслось приглушённое эхо. Гермиона вздохнула и опустила руку.       Она ждала.       Постукивала ногой.       Продолжала ждать.       Перенесла вес тела на другую ногу, перебирая бисерную бахрому на сумочке.       Постучала ещё раз. Сильнее. Чтобы эхо было громче.       Гермиона прислушалась, стоя ближе к двери и практически прижимаясь к ней ухом.       Собиралась постучать третий раз, но попятилась, когда раздался щелчок, петли скрипнули, и дверь чуть-чуть приоткрылась.       Гермиона моргнула в ожидании. В ожидании того, что дверь распахнётся полностью.       Но она осталась приоткрытой. Ровно настолько, чтобы Гермиону было видно, но недостаточно для того, чтобы она видела что-то кроме вертикальной чёрной полосы между двойными дверями и намёка на тень. Её не волновало это неравенство: она понимала, что её видят, но сама видела очень мало.       — Малфой? — Гермиона спросила чуть резко, выдавая своё раздражение, что вышло не слишком профессионально. Она прочистила горло, сглотнула, пытаясь придумать что-то более нейтральное и неизбежно располагающее к себе. — Я пришла по поручению министерства. Я ваш представитель на время вашего перехода к образу жизни неволшебников и других магических существ. Можно войти?       Она всё ещё не могла видеть его; не могла видеть ничего, кроме чёрной щели между дверьми. Но она слышала его, слышала пустой грубый смех.       И она точно услышала, как захлопнулась дверь.       Гермиона запнулась в желании возразить или возмутиться: от удивления слова застряли в горле, превратившись в нелепый звук.       Она рванулась вперёд. Ударила рукой, отказавшись от стука металла в пользу трёх быстрых и достаточно сильных, чтобы быть болезненными, ударов костяшками пальцев.       — Малфой? — она повысила голос, пытаясь докричаться через массивную дверь. Хотя в этом не было необходимости, потому что, по общему мнению, у вампиров отличный слух. — Я понимаю, что это курьёзная ситуация: просить у вампира войти в его дом, а не наоборот, но мне надо поговорить с тобой.       Она замолчала и сделала шаг назад, осознав, что прижалась к двери вплотную и могла почувствовать все завитки и шероховатости рисунка на истёртом непогодой дереве.       Дверь оставалась плотно закрытой.       — Малфой!       На этот раз Гермиона крикнула. Она практически топнула ногой, раздражённо выдохнув через нос. Малфой не посмеет поставить под сомнение её продвижение по карьерной лестнице.       Он уникален, он интересен: фактически зарегистрированный вампир, возвращённый на британскую землю французским министерством. Тот, от кого она многое могла бы узнать для написания статей и книг. Потому что возможности для исследований вампиров, предоставляемые Отделом регулирования магических популяций и контроля над ними, были смехотворно малы. Вампиры — катастрофически неизученные существа. Не как оборотни, ведьмы или вейлы. И всегда очень скрытные.       Тогда глава отдела передал Гермионе дело Малфоя — «сложный случай с вампиром», как он выразился. Возможность проявить себя. Прекрасно сочетавшаяся с тем фактом, что она абсолютно точно заслуживала повышения. Разгадка вампирских секретов, безусловно, казалась идеальным подтверждением компетентности.       Малфой так и не открыл дверь.       Она прождала на впечатляющем крыльце поместья неприлично долго. Время от времени стучала, борясь с желанием закричать, и вздыхала определённо чаще, чем подобает.       Она ждала, потому что это её работа. Потому что ей важна эта работа. Потому что ей важно выполнять свою работу качественно.       И она совершенно точно ждала не потому, что её приковало к месту нездоровое любопытство.       И не из-за темноты, скрывающей то, что она хотела узнать.       И не из-за желания узнать, как Малфой выглядит в облике вампира. Или что с ним случилось. Или почему он живёт в полуразрушенном поместье.       Она ждала до тех пор, пока серое небо не потемнело и не заморосил дождь.

***

      Благодаря цветному планированию встреч в календаре и навязчивой необходимости знать расписание своих коллег, рабочие дни Гермионы проходили проще. Она вставала рано, пила крепкий кофе и прибывала в министерство раньше всех сотрудников отдела, даже его главы. В этот день она изменила своё расписание, сделав в офисе столько летающих заметок, что к тому времени, как она разобралась с утренними и большей частью дневных дел, ленивое шуршание пергамента стало создавать белый шум, заглушающий жужжащий гул от защитных заклинаний министерства.       Гравий хрустел под подошвами ботинок Гермионы, когда она входила в ворота Малфой-мэнора; примерно в это время, как она думала, большинство её коллег только начинали рабочий день.       Она без промедлений постучала. Не дала себе даже шанса подумать о том, что покрытые мхом ступени, ведущие к входной двери, могут представлять опасность. Не стала размышлять о значении трещины, которая появилась на примыкающем к двери окне первого этажа. Не обратила внимания на различие между тем, что она может сделать, и тем, что она должна сделать.       Точнее, между тем, что не может и не должна.       На этот раз дверь открылась полностью, на шестнадцатый стук и спустя двадцать две минуты.       Из поместья полилась темнота, и у Гермионы перехватило дыхание, когда она увидела, как тьма струится на крыльцо, подобно лучам света. Она окутывала, обволакивала, засасывала. Гермиона моргнула, пытаясь привыкнуть к тому, что темнота внутри поместья поглощала весь солнечный свет с порога, погружая во мрак пространство вокруг.       — Это заклинание, — сказал он. Чёткие согласные, насмешка, раздражение — голос Малфоя звучал именно так, как она помнила.       — Чувствительность к свету. Ты всё ещё адаптируешься, — озвучила она один из немногих фактов, которые ей удалось узнать о слабостях вампиров из скудных источников.       — Убирайся с моей территории.       Она, конечно же, не послушалась.       — Могу я войти?       — Нет, — отрезал он. Сразу в цель.       Дверь захлопнулась громче, чем накануне. Полностью открытая, она преодолела большее расстояние, набрав скорость для сильного удара. Треснувшее окно рядом с крыльцом разбилось: осколки каскадом посыпались в кусты, отлетая от живой изгороди из боярышника. Гномы разбежались.       Гермиона не стала ждать на пороге, только не снова. Она достаточно опозорилась за эту неделю. Кроме того, она наконец-то заглянула в неизвестность, которая её так манила, и получила крупицы информации.       Малфой выглядел нездоровым. Крайне нездоровым, даже для вампира; особенно для вампира, вообще-то. Темнота лишь частично скрыла мешки под глазами, напряжение в позе и землистый цвет впалого лица.       Гермиона вернулась в министерство, перенесла последние встречи на вечер и погрузилась в исследование.       Малфой выглядел анемичным. Это комично, но не в буквальном смысле, конечно.       Анемичный вампир — голодный вампир, а значит, он не ест. Точнее, не пьёт. Гермиона отправила сову в больницу Св. Мунго с уточнением, получили ли они её запрос о включении Малфоя в Программу получения волшебной крови. Она сделала это, как только взяла дело в руки: у него не должно возникнуть трудностей с поиском пищи. Хотя, как и предполагалось, ему придётся покинуть поместье, чтобы получить кровь.       Гермионе в голову пришла другая идея, что-то вроде временного плана, пока она ждала ответа из Мунго. Ей нужно сходить в «Сладкое королевство».       Она заранее изменила расписание на следующий день, раскидав по офису несколько записок, и под звуки шелеста пергамента потерялась в ощущении приближающегося открытия. Неминуемого продвижения по службе. Она так близко: нужно только протянуть руку и взять.

***

      Гермиона стучала тридцать семь минут, периодически прерываясь, прежде чем гнев взял над ней верх. Она стойко пыталась не позволять тому факту, что её игнорируют, проникнуть под кожу и затмить здравый смысл. Но с каждым стуком в дурацкие аристократичные двери Малфоя с их высотой, резьбой и металлическим молотком, который, очевидно, был поднят так, чтобы до него нельзя было дотянуться, она всё больше и больше злилась.       Слова вроде «хорёк» и «козёл» занимали всё больше места в сознании.       Если он собирается и дальше быть неисправимым засранцем, игнорируя предписанный министерством визит, обязательный для всех неволшебников и других магических существ, то Гермиона не будет испытывать чувства вины за то, что собиралась сделать.       А именно — за незаконное проникновение.       Оно не совсем незаконное и это не совсем проникновение, потому что окно разбито со вчерашнего дня и Малфой явно не потрудился его заколотить. Так что это был вход в поместье — нетрадиционный, конечно, но Гермиона не возражала против нетрадиционных входов и выходов. В конце концов, однажды она покинула «Гринготтс» на драконе. Иногда странные обстоятельства требовали творческого подхода к решению проблем.       Она выкорчевала и левитировала живую изгородь под окном с помощью садовой магии, о которой не вспоминала с тех пор, как однажды летом Молли настояла на изучении этих заклинаний. Куст упал рядом с азалиями, и Гермиона не знала, заметит ли Малфой это, потому что за растениями явно не ухаживали пару лет. Она взяла несколько чуть треснувших камней, выбирая те, что не были покрыты мхом, и положила их под окном.       Гермиона убрала рассыпанные осколки стекла и сделала глубокий успокаивающий вдох, который всегда делала перед тем, как нарушить правила. Она ступила на камни, приближаясь к тени, созданной каким-то заклинанием, окутавшим интерьер поместья жуткой темнотой, и взобралась на подоконник.       Момент, чтобы выровнять равновесие. Момент, чтобы подышать. А затем ноги на полу.       — Какого хера ты делаешь в моём доме?       — Следи за языком, — защитный рефлекс от желания напрячься в испуге.       Гермиона не могла видеть его; не могла видеть почти ничего, поэтому быстро моргала, пытаясь приспособиться. В условиях такой всеобъемлющей неизвестности в её груди укреплялась, ударяя о рёбра, вспышка паники.       Она сглотнула, борясь с дрожью, которая щекотала позвоночник.       — Я вежливо просила разрешения войти, Малфой. Ты отказался сотрудничать.       Темнота двигалась. Или, возможно, двигалось что-то в ней.       Гермиона осторожно подняла руку. Она могла видеть на расстоянии фута от лица. Дальше рука погружалась во тьму, созданную заклинанием. Крошечные проявления паники исказились и превратились во что-то напоминающее страх. Она вздёрнула подбородок и прочистила горло.       — Подойди ко мне, Малфой. У меня есть памятка для тебя. И не мог бы ты… не мог бы ты впустить немного света? Я ничего не вижу.       Возможно, ей не следовало признаваться в этом. Мышцы шеи напряглись, пока Гермиона сопротивлялась желанию повернуться и найти окно, как источник света и, может быть, способ побега. Если мыслить логически, у неё не было причин для страха. В министерстве знали о её местонахождении. Малфой до недавней депортации из-за вампиризма был сотрудником французского министерства. Он работал по контракту и пользовался авторитетом. Его проверяли. Он работал как нормальный, полноценный член общества. Предположительно, не предпринимал попыток убийства. Предположительно.       После войны он прошёл испытательный срок и с тех пор имел безупречную репутацию. Гермиона знала это, потому что провела своё исследование. Оснований бояться Малфоя ни как личности, ни как вампира не было.       И всё же она почувствовала, что пульс участился.       — У тебя есть для меня памятка? — спросил он.       Она не дёрнулась. Но это прозвучало близко. Напряжение сковало её суставы: спина абсолютно прямая, колени сомкнуты, руки прижаты к бокам.       Он подошёл ближе.       Она сглотнула.       — Несколько памяток, вообще-то. — Гермиона покопалась в бисерной сумке, пытаясь отвлечься на поиски. — Ты должен знать свои права и свои… — Она почувствовала колебания воздуха: он придвинулся ещё ближе, — свои ограничения. Есть группы, о которых тебе следует знать, они способствуют терпимости к твоему виду. Я принесла копию «Руководства по обращению с неволшебниками и другими магическими существами».       Гермиона нащупала в сумке кое-что другое.       — Ещё… я принесла тебе леденцы.       — Леденцы?       По её шее пробежали мурашки. Она почувствовала его вопрос —  дыхание коснулось затылка.       — Ты… Здесь есть свет, который можно было бы включить? — вырвалось в порыве отчаяния у Гермионы, пока она направляла всю силу воли на то, чтобы не обернуться. Или, может быть, наоборот.       — Если я впущу свет, ты можешь почувствовать, что вынуждена остаться, Грейнджер. А я бы предпочёл, чтобы ты ушла.       Она выдохнула. Его голос раздавался откуда-то спереди, чуть дальше.       — Трудно вести диалог и осуществлять цель моего визита, когда я тебя не вижу.       Теперь её просьба звучала более профессионально, опиралась исключительно на рабочие обязанности и совершенно не была связана с неприятным ощущением, скрутившим её живот.       Темнота не стала светлее ни на тон. Гермиона опустила взгляд и не смогла даже разглядеть свои ноги или плитку, на которой стояла. Не смогла увидеть Малфоя, который по-прежнему находился где-то вне её поля зрения.       Наконец, она достала из сумки конфеты и памятки. Эта идея показалась ей гениальной. Кровавые леденцы. Малфой любил сладкое — Гермиона помнила это ещё со школы. И он должен любить кровь, учитывая ситуацию с вампиризмом.       Она держала леденец перед собой, частично надеясь, что Малфой подойдёт ближе и она сможет его увидеть.       — Я не хочу. Тебе нужно уйти.       Гермиона всерьёз задумалась о том, чтобы назло бросить леденцы по направлению его голоса.       — Просто возьми это, Малфой. Ты выглядишь так, будто не ел… ну, то есть не пил. Поэтому я принесла кровавые леденцы на случай, если тебе понадобится перекусить. Ты не заходил за запасами в больницу Св. Мунго?       — Мне они не нужны, Грейнджер.       Его голос снова раздался рядом с ней, и, если бы Гермиону не охватывало сильное раздражение, она бы не задумывалась о том, как её нервирует постоянное движение в темноте.       — И почему нет?       — Я специально не питаюсь.       — Ну, ты же не можешь делать это вечно. Ты умрёшь.       — В этом и смысл.       Дыхание коснулось её затылка.       На этот раз Гермиона обернулась, не желая играть в прятки с тенью.       Вблизи он выглядел хуже. И выше.       Его кожа имела голубоватый, почти серый оттенок. Как и его глаза. Она выглядела сухой, как пергамент, и хрупкой настолько, что заставила Гермиону задуматься, не слишком ли он иссушил себя.       — Почему? — спросила она, положив руки на бёдра и глядя на него. Она запоздало поняла — свет из окна означает, что Малфой стоит между ней и выходом. Она сжала челюсти, чтобы унять дискомфорт. — Малфой, есть множество способов жить полной и насыщенной жизнью, будучи неволшебником или другим магическим существом.       Она чувствовала его гнев. Ощущала его.       Он не закричал. Он не толкнул её. Он не издавал звуков. Он даже ни на миллиметр не сдвинулся с места. Но он смотрел. И когда он вдохнул, его ноздри раздулись, грудь и плечи расправились, заняв больше места и заслоняя больше света от окна.       Даже бешеные оборотни с их рычанием и оскалом острых зубов и мощных челюстей не могли так хирургически точно впрыснуть адреналин прямо в сердце Гермионы, как этот взгляд.       То, как медленно и осторожно он говорил, лишь усугубляло ситуацию.       — Они забрали мою палочку, Грейнджер. Наложили на меня отслеживающие чары. — Он вытащил стопку памяток из её сжатой ладони. — Я уже получил это. Мне рассказали о моих правах, которых и так немного, и об ограничениях, которых заметно больше.       Он держал памятку: «Общество терпимости к вампирам».       — Я не заинтересован в том, чтобы меня терпели. Это то, чем ты занимаешься, Грейнджер? Терпишь меня?       О нет, нет. Он не стал бы соблазнять её вот так. Не с такой возмутительной иронией, льющейся из его чистокровного рта.       Гермиона подняла подбородок и приблизилась к Малфою.       — Да. Но не потому, что ты вампир. А потому, что ты невыносимый мерзавец.       Она не дышала целое мгновение, наблюдая, как это незначительное оскорбление достигает цели. Она выдохнула, когда Малфой рассмеялся, сверкнув зубами.       Сверкнул острыми зубами и заострёнными клыками. Не так уж нарочито пугающе. Наверное, не хуже, чем некоторые случаи в практике её родителей. В конце концов, клыки должны быть немного заострёнными.       Странно, но в его рту они выглядели совершенно к месту: острые зубы соответствовали острым чертам лица. Всё в Малфое всегда было острым — от языка до лица, высеченного из камня и доведённого до идеала.       Если Гермиона действительно задумалась об этом, то Малфой, за исключением его нездорового вида, не сильно отличался от той версии себя, которую она видела в последний раз, вскоре после войны. Всё такой же бледный, с такими же чертами лица, только теперь ещё более острыми. Возможно, чуть более внушительный — его внешний вид источал едва уловимую опасность.       Вдруг Гермиона поняла, что всё это делает Малфоя до боли привлекательным. Было ли это частью вампирского очарования? Ей нужно будет найти дополнительные материалы; она не помнила, чтобы сталкивалась с таким ранее.       — Оставь свои памятки и леденцы себе, Грейнджер. Оставь меня спокойно догнивать в этой огромной гробнице. — В его голосе не было настоящей язвительности. Он говорил с укором, но без той страсти, которой Гермиона от него ожидала. Его слова эхом растворились в темноте.       Гермиона открыла рот, чтобы ответить, возразить, вернуться к вопросу, который касался не только памяток и леденцов. Ей нужно было оценить его состояние, чтобы написать отчёт. Более того, ей нужно было собрать много информации, чтобы провести исследования.       Но всё, что она могла сказать, вырвалось неверящим писком, когда Малфой положил свои руки на плечи Гермионы: схватил её, поднял и, легко вынеся через окно, надёжно поставил на шатких камнях.       Она вздрогнула, часто моргая от внезапного выхода на свет. Она уже почти привыкла к той темноте. В одно мгновение Малфой стоял здесь, за окном, со странным выражением лица, граничащим между скукой и яростью, а уже в следующее мгновение — исчез.

***

      По привлекательности Малфоя нельзя было судить о том, обладали ли этой чертой все вампиры; по крайней мере, этого не было ни в одном из исследований, на которые Гермиона потратила большую часть своей ночи, снова и снова читая одни и те же примитивные отчёты, будто в них внезапно мог появиться какой-то проблеск новых знаний. Скудность доступных исследований о вампирах раздражала и укрепляла убеждение Гермионы в том, что именно она должна найти эту информацию и поделиться ею с миром.       Если Малфою пришлось стать вампиром, если он должен был быть болен, разве у него не могло, по крайней мере, хватить порядочности выглядеть плохо? Может, хотя бы этому есть объяснение?       Вместо этого в Малфое была эффектность. И это интриговало Гермиону. И раздражало. Но в основном интриговало.       Она прибыла в поместье на следующий день, перенеся ещё больше встреч, с ещё большим количеством кровавых леденцов в бисерной сумке — очевидно, она обронила старые, когда её насильно выставили из дома.       На этот раз она стучала семнадцать минут. Пока ей не надоело. Гермиона достала из сумки леденец и развернула его. Так будет заманчивее: возможно, ей удастся вывести Малфоя из тени, будто песнью сирены, чтобы он открыл дверь и перестал притворяться, что его нет дома.       Гермиона уставилась на развёрнутую конфету в своей руке.       Вблизи она походила на обычный вишнёвый леденец.       Ярко-красная.       Слегка сладковатый запах.       Конечно, были нотки чего-то металлического, но должно ли это… отталкивать? Она не была уверена.       Гермиона никогда не пробовала такие. Кажется, ей стоило подумать об этом; о том, что ей стоит попробовать, чтобы знать как можно больше о неволшебниках и других магических существах, которых она должна оберегать и защищать как представитель Отдела регулирования магических популяций и контроля над ними.       Эти леденцы продавались в «Сладком королевстве»; их продавали людям без лишних разговоров. Они вполне могут навредить ей, если Гермиона решит попробовать. Или нет?       Она почти серьёзно поднесла леденец к губам.       Но тут дверь распахнулась. Из тени, едва попав в поле зрения Гермионы, вышел Малфой.       — Я не избавлюсь от тебя, да?       Гермиона возненавидела тот единственный шаг, который сделала от двери, когда она распахнулась, впуская воздух в поместье и выплёскивая темноту на порог.       — Нет. Не избавишься, — сказала она, выпрямившись. — И у меня есть перекус для тебя. — Она протянула леденец.       — Я не хочу их.       — Значит, ты хочешь чего-то другого? — спросила она, бросив по ветру всю свою осторожность и входя в поместье. Гермиона знала, что в теории он смог бы остановить её практически без усилий, если бы захотел.       Но он этого не сделал.       И это стало её первой настоящей победой.       Признак того, что она может ещё немного надавить, чтобы изучить его границы.       — Ничего, что ты могла бы мне дать, — сказал он, когда дверь закрылась.       Если Гермиона закрывала глаза, то видела ту же темноту, что и с открытыми глазами. Она закрыла их, не найдя причин для обратного, постоянно ища якорь — хоть что-то, за что можно зацепиться.       — И что это? — спросила она.       Темнота казалась менее пугающей, когда принадлежала Гермионе, когда была создана её же закрытыми веками.       — Моя палочка, — прозвучал голос Малфоя. На этот раз перед ней, а не сзади. — И снятие отслеживающих чар.       — Я не могу этого сделать, Малфой.       — Тогда ты можешь уйти.       — Нет, пока я не пойму, что ты в достаточной степени привык к своему образу жизни.       Его смех звучал всё дальше. Гермиона держала глаза закрытыми, контролируя себя.       — Какому образу жизни? — спросил он. Она услышала то, что показалось похожим на звук ткани мягкой подушки, прогнувшейся под весом тела, и скрип дерева. Вероятно, антикварное кресло. — Тому, благодаря которому я могу сказать, что вчера вечером ты съела что-то с чесноком и от этого у меня мурашки по коже?       Гермионе потребовалось огромное усилие, чтобы не сбиться и сосредоточиться на разговоре, а не на разборе каждого ингредиента позднего ночного перекуса, которым она наслаждалась во время исследования.       — Как я уже говорила, у многих вампиров долгие, здоровые и интересные…       — Какая у тебя группа крови, Грейнджер?       — Прости… чт… что?       Гермиона распахнула глаза, но не заметила никакой разницы между этой темнотой и той, что была создана закрытыми веками. Должно быть, он делал это специально. Вампиры испытывают некоторую чувствительность к яркому свету и ультрафиолетовым лучам, особенно в первые несколько месяцев после обращения, но им не требовалась полная темнота. И насколько она понимала, в темноте вампирам работается лучше.       В такой темноте Малфой, вероятно, ограничивал и свои собственные возможности.       — Здесь совсем не пахнет грязью, несмотря на чеснок, — сказал он, сидя на выбранном предмете мебели. Гермиона подозревала, что он сидел, а не лежал. Что-то в его тоне, позе и в том, как слова прокатились по воздуху между ними, говорило, что Малфой готов к действиям. — Не то чтобы я ожидал, что будет пахнуть грязью. По крайней мере, не сейчас, после стольких лет. Но твоя кровь пахнет лучше, чем у моей матери. Может, это потому, что мы родственники?       — Я… спасибо?       Почему она поблагодарила его?       — Это был комплимент? — спросил он.       — Не знаю. Наверное, нет. Не стоит делать комплименты тому, что я не могу контролировать.       Он фыркнул. Это так остро напомнило о том дне, когда они работали вместе на Защите от тёмных искусств, что Гермионе пришлось снова закрыть глаза.       — Как практично с твоей стороны, — произнёс он. — Ты отвечаешь то же самое, когда мужчины говорят, что ты красивая? Ты винишь судьбу и называешь эти слова бессмысленными?       Гермиона прокатила конфету между пальцев, пытаясь решить, хочет ли она возразить на это заявление. Потому что, честно говоря, генетика вряд ли была чем-то, что она могла контролировать, и если мужчина называл её красивой, то что это значило? Ей повезло? У её родителей оказалось благоприятное сочетание хромосом, которое привело к тому, что её лицо выглядело именно так?       Но пока Гермиона катала кровавый леденец между ладонями, её лицо горело, пульс ускорялся, а разум охватывало ощущение того, что она желанна. Быть желанной для Драко Малфоя, недавно ставшего бессмертным. В конце концов, он косвенно сделал ей комплимент. По крайней мере, похоже на то.       Полнейший абсурд.       Она постучала леденцом по своей ладони.       — Возьми его, Малфой. Съешь что-нибудь. Если ты этого не сделаешь, то потеряешь рассудок и станешь безумен. А если это случится, то у тебя будет гораздо меньше прав и гораздо больше ограничений.       Малфой хмыкнул откуда-то из темноты.       — Тот пункт о невозможности убить вампира просто так — параграф семнадцать, — я полагаю, распространяется только на то время, пока не появятся реальные причины. Например, если я не начну буйствовать от голода.       Именно. Именно так всё и будет.       И всё же наступившая тишина чувствовалась как осуждение. Как приговор. Как что-то столько же неприятное, что она могла представить, как искривилось его лицо. Тишина сопровождалась тьмой, оставляя Гермиону один на один с собственным воображением.       Она услышала шорох ткани и, открыв глаза, увидела, что занавески раздвинулись. Темнота рассеялась, и внутрь просочился тусклый свет, который казался неописуемым. В этом месте, под этим заклинанием, свет и тьма двигались в противоположность друг другу. Странно и неестественно, и, если бы Гермиона замерла, чтобы рассмотреть это, то у неё захватило бы дух.       Она неровно и неспокойно вдохнула, когда темнота вокруг неё рассеялась, превратив пространство во что-то более реальное и уловимое взглядом.       Из тени появилась фигура Малфоя. Он нахмурился, когда вырвал леденец из её пальцев. Смотрел на неё сосредоточенно и внимательно.       Затем их взгляды встретились.       Гермиона не могла оторваться от его лица.       Или от его губ.       Или от того, как он высунул язык, чтобы попробовать предложенный леденец.       Малфой лизнул его один раз, поднёс к носу и вдохнул.       — Жаль, — оценил он тихо. — Ты пахнешь намного лучше.       Гермиона покраснела: её щёки практически горели.       Малфой ушёл, исчезнув в непроглядной темноте, окутывающей дальние комнаты.       Гермиона покинула поместье далеко не сразу — лишь тогда, когда признав поражение, решила готовиться к контратаке на следующий день. Но памятки она всё же оставила. На всякий случай.

***

      Гермиона избегала чеснока все выходные. Не ради Малфоя, а из профессиональной вежливости, вообще-то. Если она будет работать с вампирами, то было бы справедливо из вежливости избегать поедания чеснока. Аморфная любезность, адресованная всем вампирам как виду, а не определённому и очень конкретному представителю.       И только из вежливости. Честно говоря, это даже казалось профессиональной обязанностью.       В понедельник утром, задолго до прихода коллег, Гермиона зашла в министерство, чтобы договориться о переносе некоторых встреч.       Над её столом пролетела срочная записка. Гермиона схватила её, прочитала, а затем прочитала ещё раз. Отложила её, взяла снова и прочитала в третий раз. Для верности она огляделась по сторонам, интересуясь, знает ли кто-то ещё о только что присланной информации.       Но конечно нет — никто ещё не пришёл на работу.       К тому времени, как Гермиона покинула лифт и вошла в Отдел магического правопорядка, она уже успела отделить раздражение от удовлетворения, беспокойство — от озлобленности, а предвкушение — от восторга.       Малфой сидел в камере Отдела магического правопорядка, и Гермиона, как ни старалась сопротивляться неправильному свойству находить удовольствие в чужом несчастье, не смогла отогнать от себя нарастающее волнение при мысли о встрече с Малфоем по правилам министерства. Много света. Её территория. Никаких запутывающих, скрытых в темноте перемещений, которые, как Гермиона была уверена, он делал исключительно для того, чтобы держать её в напряжении.       А Гермиона не отличалась уверенностью в себе, особенно если была не на своей территории.       Она передала записку дежурному аврору, стараясь не обращать внимания на его поражённый и несколько удивлённый взгляд. Её разум заполняло недовольство — у известности были свои минусы, и в списке раздражителей первое место занимали как раз те люди, которые не знали, как вести себя рядом с ней и как реагировать на неё.       В зоне ожидания Гермиону встретили две камеры. Одна пустая. В другой сидел очень бледный, очень светловолосый и очень поникший Драко Малфой.       — Почему ты здесь? — спросила Гермиона, остановившись перед его камерой и наклонив голову, пока смотрела, как Малфой лежит лицом вниз на бетонном полу.       — Ты можешь попросить их приглушить свет?       Он, конечно, был менее пугающим, когда прятался от света флуоресцентных ламп.       — Нет. Полагаю, ты заслужил это.       Драко поднял голову, закрыл глаза и принял сидячее положение. Всего одно движение — но оно полностью изменило его положение в камере. Даже когда он просто смотрел на Гермиону, сидя на полу, она не могла не чувствовать себя уязвимой.       — Почему ты здесь? — снова спросила она.       Он открыл глаза, и Гермиона еле сдержалась, чтобы не ахнуть и начать открыто смотреть и даже пялиться. То, что при слабом освещении казалось обычным серым цветом, под яркими лампами министерства было так похоже на сияющее светлое серебро, что Гермиона едва могла видеть, где заканчиваются белки его глаз и начинается радужка.       Он улыбнулся, но в его улыбке не было тепла. Вместо этого Гермиона смотрела, как он проводит языком по левому клыку. К задней поверхности клыка, к его кончику и снова назад.       — Кто-то решил, что будет умно дать голодному вампиру попробовать кровавый леденец, — сказал он.       — Что ты хочешь сказать? — Гермиона почувствовала желание обхватить руками металлический прут, чтобы оказаться ближе. Она сделала шаг назад, подавив сидевшую внутри очарованность.       — Я почувствовал себя намного лучше. Думал, что могу сделать всё. И попытался сбежать из страны, но меня поймали.       — Почему ты хочешь сбежать из страны?       — Почему бы и нет? Кажется, это лучше, чем оставаться и быть преследуемым тобой неизвестно сколько времени.       Он перешёл на оскорбления и сарказм, лишь частично касаясь правды. Гермиона не питала ложных надежд, что получит от него что-то ещё.       Она постучала своей палочкой по замку камеры, освобождая Малфоя.       — Пойдём. Наш портключ активируется через две минуты. Я не успела получить для тебя персональный.       — Меня освобождают? Министерство просто… — Непринуждённый изящный взмах кистью.       — Я просмотрела твоё дело перед тем, как спуститься. Мне пришлось связаться с Гарри через камин ещё до того, как он успел проснуться, и я предоставила впечатляющие аргументы в твою защиту. Мне пришлось сильно давить на то, что обращение временно влияет на когнитивные функции, особенно на мышление и контроль импульсов.       Тот факт, что Малфой смотрел на неё с истинным, обнажённым благоговением, грел Гермиону лучше, чем утренний кофе, горячий душ или даже лучший секс в её жизни. Окрылённая этим чувством, она добавила:       — Я также закидала его терминами типа «юридическая ответственность» и «государственное управление». Не уверена, что он уловил суть. Он немного медлительный по утрам.       — Ты запутала Гарри Поттера, чтобы освободить меня.       — Не благодари. Но стоит сказать, что ты потратил свой единственный шанс на снисхождение министерства. Так что давай ты больше не будешь пытаться бежать из страны.       Малфой поднялся. При реальном освещении, когда Гермиона наконец-то смогла рассмотреть его, он определённо казался выше, чем раньше. Всё такой же худой, стройный и угловатый. Но твёрдый, как камень. Гермиона представила, что если ударит костяшками пальцев по его груди, то звук будет похож на стук о гранитную столешницу. Совершенно неестественный.       Как ни странно, она чувствовала исходящее от него подобие жизни. Что-то вроде тока. Был ли он жидким или электрическим, она не могла определить. Он то ли затягивал её внутрь, то ли поджигал. Но она определённо его чувствовала.       Он сделал один шаг к ней, всё ещё находясь в своей клетке, и остановился.       — Если ты уже прочитала моё досье, зачем спрашиваешь о том, что я сделал?       — Я хотела проверить, расскажешь ли ты мне лично.       Был ли это именно тот ответ, которого он ожидал? Малфой не подавал никаких знаков, по крайней мере, коснувшаяся его губ усмешка, пока он наблюдал за ней, ни о чем ей не говорила. Гермиона позволила ему смотреть: ей нечего было скрывать.       Через минуту, когда в её кармане предупреждающе зажужжал портключ, она не задумываясь шагнула прямо к Малфою и обхватила его запястье рукой, и в то же мгновение платок в её кармане отбросил их, закручивая в воронку.       Пока продолжалось действие магии портключа, Гермиона не открывала глаз, чтобы не позволить неистовому вращению вызвать у неё тошноту. Всё это время её рука практически горела в месте соприкосновения с кожей Малфоя. Тёплой, мягкой и естественной.       Гермиона приземлилась, слегка пошатнувшись. Хватка на запястье Малфоя, подобная тискам, позволила ей не упасть под влиянием вытолкнувшей их силы. Почувствовав, что вращение прекратилось, она резко отпустила руку парня. И в этот момент они оказались в мире тьмы — Малфой-мэноре.       Восстановив равновесие и открыв глаза, Гермиона столкнулась взглядом с кромешной темнотой. Она лишь почувствовала что-то твёрдое и тёплое перед собой, наткнувшись прямо на Малфоя. Полностью подчиняясь биологическим импульсам, которые она не могла контролировать, Гермиона ощутила, как тот же самый жар поднялся от низа живота к груди и щекам.       Лежавшая на её талии рука — которая, конечно, ей не принадлежала , но до этого момента оставалась незамеченной — напряглась, прежде чем опуститься.       Она услышала, как Малфой сделал глубокий вдох, втягивая воздух через нос. Вздрогнув, она поняла, что это значит. Гермиона покраснела от смущения, кровь прилила к коже. Он мог почувствовать её запах.       Гермиона отступила назад, ослабив хватку на его запястье. А затем с огромным разочарованием достала из кармана свою палочку.       Если бы она так же думала каждый раз, когда оказывалась здесь, никакая темнота не стала бы проблемой. Она просто закрыла глаза и смирилась с этим, как будто хотела позволить ему взять верх. Боги, как стыдно. У неё был ответ, возможность прекратить все его выходки, если бы она только использовала свой мозг, чтобы подумать над этим. Вместо этого она позволила ему помыкать собой.       — Фините Инкантатум, — произнесла Гермиона, отменяя заклинание, пожирающее свет.       Она ожидала, что Малфой будет сидеть на какой-нибудь мебели или стоять в стороне, наблюдая за ней.       Она не ожидала увидеть его, оскалившего острые зубы, перед её лицом, когда он отпрянул от света.       — Клянусь Мерлином, Грейнджер, если ты не вернёшь всё как было, прежде чем уйдёшь, я сорву твою хорошенькую голову с плеч.       Гермионе не очень нравились угрозы. Она всегда плохо на них реагировала. Упиралась каблуками в землю. Расправляла плечи. Отвечала на них даже тогда, когда, возможно, не следовало этого делать.       — Я бы хотела посмотреть, как ты попробуешь сделать это, Малфой. Я только что вытащила тебя из тюрьмы, хочешь вернуться обратно за угрозу связному из министерства?       При любом удобном случае Малфой показывал зубы — и не только те, что были у него во рту. У Гермионы сложилось отчётливое впечатление, что он мог бы прожевать её и выплюнуть, если бы действительно захотел. Это не было разумным поступком, но она надавила ещё сильнее:       — Переделай заклинание сам, ты, озабоченная задница. Я больше не буду проводить встречи в полной темноте только для того, чтобы ты имел преимущество.       — Я не могу.       Ей не следовало давить. Она знала это. Но всё равно докопалась, вылив на него ушат грязи, потому что, если говорить честно, иногда это было приятно.       Гермиона поняла свою ошибку в тот момент, когда его рука сомкнулась вокруг её горла, а голова и лопатки врезались в обшитую деревом стену. Всё ещё обнажённые зубы, как всегда, отвлекали, и она знала, что не должна была провоцировать его.       До этого Гермиона не имела понятия, что горло может так смещаться; не знала, как много драгоценного внутри её шеи — кости, мышцы, хрящи, трахея, нервы, артерии, вены — может поддаться давлению при достаточной силе. Она инстинктивно открыла рот, но это не принесло ей никакой пользы: его большой палец впился в левую сторону её шеи под челюстью — единственная точка давления, настолько сильная, что она подумала, не проткнёт ли он ей кожу. Не помогали и его пальцы, обхватившие горло с другой стороны и вцепившиеся в мышцы рядом с позвоночником.       Она давила, давила и давила, добиваясь реакции.       И теперь, наконец, получила своё.       Что-то в её горле снова сдвинулось, и Гермиона испытала неприятное ощущение, вызванное сжатием его длинных пальцев.       Внезапно она выронила палочку. Наверное, когда пыталась сделать рваный вдох.       Мгновение спустя она вцепилась ногтями в его руку. Нечеловеческий рык вырвался из груди Малфоя, когда он ослабил давление пальцев. Он держал руку на месте, но без прежней удушающей силы. Гермиона втянула воздух.       Ей было интересно, сколько миллиметров отделяло его лицо от её, сколько миллисекунд разделяли его ярость от чего-то другого.       — Они забрали мою палочку, Грейнджер. Мне больше нельзя колдовать. Какой ты грёбаный связной из министерства, если не знаешь об этом? Моя мать наложила это заклинание в качестве прощального подарка.       Он вжимался в неё, и его пальцы обхватывали кожу сильнее с каждым словом, с каждым выдохом.       Вдруг его рот без какого-либо предупреждения закрылся. Малфой снова вдохнул через нос, ослабил хватку на ее шее и наклонился, сдвигая пальцы, освобождая место для своего лица. Её тело предало её, выдавая забившимся сильнее пульсом.       В венах горело раздражение. Она была бы гораздо лучшим связным министерства, если бы существовала более полная информация о вампирах. С тех пор как она взялась за его дело, она прочитала все доступные исследования четыре раза, включая менее чем надёжную книгу Гилдероя Локхарта «Путешествие по сущности вампиров».       За двадцать с лишним минут, проведённых в обществе Малфоя, она узнала, наверное, больше, чем за все эти часы прочтения исследований, вместе взятые.       Вряд ли её можно упрекнуть в том, что она училась на практике, не так ли?       Например, она только что узнала, что сила вампиров, зачастую описываемая как выше средней, в большинстве публикаций и справочников была сильно недооценена. Когда Малфой поднял Гермиону на руки и вытолкнул в окно, а затем маневрировал, держа её за горло, казалось, что силу действительно преуменьшили.       Гермиона узнала, что Малфой не изменился после обращения в вампира. Только теперь в нём стало больше силы, больше эффектности. Теперь в нём больше всего.       Она узнала, что он может двигаться почти бесшумно, не возражает против почти полной темноты и может обходиться без крови гораздо дольше, чем предполагалось. При анемии он выглядел синевато-серым, а попробовав крови после голодания, решил, что сможет бежать из страны.       И как бы она ни отказывалась это признавать, в нём было что-то привлекательное. Эта эффектность, эта притягательность, это обаяние. Это раздражало её так же сильно, как и очаровывало. И, вероятно, именно поэтому она до сих пор не остановила его, нависающего над её шеей и дышащего убийственно медленно.       Последствия произошедшего нагнали её, пульс забился. В тот же момент его дыхание прервалось. Гермиона никогда раньше не была так близко к нему. Она должна была остановить это. Лишь после этой мысли пришло понимание, что она, вероятно, находится в значительной опасности.       — Малфой. — Её голос сорвался, прорвавшись через пережатое пальцами горло. Сырой и болезненный. Гермиона сглотнула, когда он большим пальцем провёл линию вниз по её шее; его голова всё ещё утыкалась в район ключицы, а рука сжимала её руку. — Малфой. Отпусти меня.       Его хватка на секунду усилилась. Пальцы на затылке обхватывали позвонки сильнее. Он сделал ещё один глубокий вдох, а затем… оторвался от неё, отступив назад.       Его взгляд, балансирующий между желанием убить и отвращением, вызвал у неё гораздо больший страх, чем его физические манипуляции или прикосновения к шее.       Не имея понятия, что делать дальше, как правильно натянуть поводья в такой запущенной ситуации и как вернуть контроль, Гермиона потянулась в карман и достала пару кровавых леденцов.       — Тебе явно нужно поесть.       Означающее невысказанное: ты чуть не съел меня.       Малфой уставился на два леденца, которые она протянула.       — Есть ли другой способ заставить тебя убраться отсюда?       — Нет.       Он выхватил один из них и опять отступил назад, ещё больше увеличивая расстояние между ними. Гермиона выдохнула, наконец-то почувствовав, что добилась успеха. Звук шуршащей бумажной обёртки снова привлек её внимание к леденцам.       Малфой уронил обёртку на пол. Посмотрел на неё. Перевел взгляд на Гермиону. И оскалился дикой, злобной ухмылкой, которая придала его чертам лица ещё большую резкость.       — Если хочешь, чтобы я съел один, — он кивнул на леденец, который всё ещё был у неё в руке, — возьми этот.       — Что?       — Ты, должно быть, любопытна. Это твоя черта, не так ли? Гермиона Грейнджер должна знать всё.       — Я не вампир.       — Они продаются в обычных магазинах сладостей.       В её голове промелькнула такая же мысль… вчера? Неужели это было только вчера?       Он снова сделал шаг к ней; они ещё не пришли в равновесие. Расстояние то увеличивалось, то уменьшалось вместе с опасными разговорами и чем-то, что по вкусу напоминало ультиматумы. Она постучала леденцом по бедру, размышляя.       — Только потому, что они продаются в… Нет, нет, спасибо.       Ещё один шаг; почти так же близко, как тогда, когда он держал её за горло. Но гораздо, гораздо страшнее. Пульс болезненно забился на шее. Гермиона гадала, как скоро появятся синяки.       — Ты хочешь, чтобы я поел, или нет? Я буду есть каждый раз, когда это будешь делать ты.       Её пульс упал, скатился намного ниже шеи, поясницы, куда-то между бёдер. Нигде в прочитанных исследованиях не упоминалось об этом. Ещё один пробел в знаниях о вампирах. Но Малфой держал её в заложниках, на этот раз ни прикасаясь к ней физически. Нет, она была застывшей, удерживаемой в стазисе каким-то непонятным напряжением, бушующим в её крови.       Как будто он заставил её сделать это только силой внушения, она поднесла к глазам свой леденец и развернула его. Крошечная обёрточная бумага полетела вниз и, преодолев почти несуществующее расстояние, столкнулась с полом.       Малфой издал приглушённый выдох, наблюдая за происходящим. Выдохнул сиплое «хорошо», от которого у Гермионы чуть не подкосились ноги.       Необходимо было провести больше личных исследований по этому вопросу, что бы это ни было. Она не могла пошевелиться. Возможно, вовсе перестала дышать. Она сосредоточила своё внимание на леденце в руке Малфоя — он поднёс его к губам, сунул в рот, расслабил челюсть, пока язык кружился вокруг него, а затем вытащил обратно уже блестящим от слюны.       Он выглядел по-настоящему непристойно: ярко-красный, блестящий, влажный, прямо у её лица.       В её сознании явно произошло короткое замыкание. Что-то утраченное в переводе или передаче информации; трансмутация намерений, действий и исполнительных функций рушилась в её голове, когда она наклонилась вперёд, к его руке, совершенно забыв о своём леденце.       Она взяла его в рот, не в силах оторвать взгляда от его изумления: на её вкусовых рецепторах расцвёл металлический привкус, сдобренный тошнотворной сладостью, от которой она чуть не задохнулась. Она вдохнула через нос, провела языком, а затем отстранилась, позволив круглой леденцовой конфете на мгновение задержаться на нижней губе, а потом полностью отпрянула назад, взбудораженная своими действиями.       Осознание настигло её в замедленном темпе.       Тело горело, мозг был затуманен; она понимала всю дикость ситуации, но не знала, как остановить себя, и в тот же момент, когда его свободная рука уперлась в обшитую панелями стену позади неё, выдохнула вопрос:       — Вкусно?       Малфой прищурился, сделав ещё один глубокий вдох через нос. Он уставился на леденец и скривил губы в гримасе, прежде чем снова поднёс его ко рту.       Гермиона не знала, что за звук вырвался из её горла, когда Малфой закрыл глаза, но звук был тёплым, горячим, тяжёлым на вкус, и она знала, что никогда раньше не слышала его от себя.       Малфой наконец ответил, когда открыл глаза и вытащил леденец изо рта. Провёл языком под верхнему ряду зубов и остановился на клыке.       — Всё вкусно, когда ты голоден. — В его голосе звучало раздражение, отвращение к этому факту, а слова были произнесены со снисходительностью и насмешкой.       Но когда Малфой это сказал, леденец придвинулся к ней ближе. Вернее, и Гермиона почувствовала, что это различие имеет вес: он всё ещё держал леденец, и это означало, что он придвинул его ближе к ней.       Если бы она не угодила в ловушку, которую он для неё расставил, если бы её не поглотил костёр, пылающий в её крови, и необъяснимое, непреодолимое желание продвинуться, продвинуться, продвинуться как можно дальше, она, возможно, не сделала бы того, что сделала секундой спустя.       Но как бы то ни было, она почти не контролировала свои действия. Не было ничего, кроме трепещущего желания, зацепившегося за её нервную систему, паразита, одержимого странным импульсом, вращающим её, как портключ, пока бред не стал иметь столько же смысла, сколько и реальность.       Она расслабила челюсть, позволила ей раскрыться и высунула язык.       Леденец мазнул по кончику языка. Она сомкнула губы вокруг твёрдой конфеты, которая лишь частично оказалась во рту. Провела языком — металл и сахар. Малфой снова надавил, и леденец попал ей на зубы.       Наклонившись ближе, он прошептал:       — Ещё немного.       Малфой мог бы с тем же успехом использовать Империус; она снова расслабила челюсть, создавая зазор между зубами. Ещё одна едва ощутимая волна удовольствия прокатилась по телу Гермионы, словно разжигая её.       Малфой стоял так близко. Он согнул руку — так, что его локоть и предплечье теперь упирались в стену рядом с её головой, а не в ладонь. Она чувствовала, как края его мантии щекочут ей колени. И когда она посмотрела ему в глаза, не желая отступать, в этом освещении они были серебристыми. Чистый, жидкий металл.       — Теперь соси, — сказал он.       И она послушалась.       Леденец издал протяжный звук, когда Малфой снова вытащил его изо рта.       — Мне нужна моя палочка, Грейнджер. — Он говорил так низко, так близко к ней, что она почти чувствовала вкус леденца в его дыхании, смешивающемся с её собственным.       — Я не могу просто отдать тебе твою палочку. Это незаконно.        — Измени закон.       Она боролась с обволакивающим мысли туманом, чтобы ответить связно.       — Ты хочешь, чтобы я ввела закон, разрешающий волшебные палочки неволшебникам и другим волшебным существам? Включая гоблинов и полнокровных вейл?       — Переклассифицируй вампиров. Убери обозначение «неволшебник».       — Но они же не являются волшебниками.       — Я не чувствую себя неволшебником. Во мне всё ещё столько же магии, сколько было до этого грёбаного укуса. — Он наклонился ближе, прижимаясь к ней телом от колен до груди. — Если уж на то пошло, то даже больше.        — Это особенности языка. Кроме того, это не то, что это обозначение действительно значит.       Туман рассеялся, выжженный выражением его лица.       Гермиона была рада, что у него не было палочки.       Иначе он мог бы убить её прямо сейчас.       — Конечно, это не так. Это значит, что вампиров держат в узде, подальше от слишком большой власти. — Когда он заговорил, к её коже прилипло его дыхание, горячее, тошнотворно сладкое и пахнущее кровью; слова были тихими и яростными. — Оставь себе свои грёбаные леденцы, Грейнджер. Оставь свою заботу, предписанную министерством. Моё превращение завершено. А мой новый образ жизни? Просто фантастический. Я бы сказал, великолепный. А теперь, будь добра, отвали.       Он оттолкнулся от стены, отшатнулся от Гермионы, и леденец разлетелся вдребезги, столкнувшись с полом. Она тяжело вздохнула, желудок скрутило. Гермиона уставилась на осколки блестящей красной конфеты, разбросанные по всему полу. Он ушёл, исчез. Унижение сжигало её заживо, и она не знала, чем оно было вызвано: вкусом крови на языке или жаром между бёдер.

***

      Гермиона не могла уснуть, испытывая беспокойство с того самого момента, как вышла из Малфой-мэнора.       Она чувствовала себя грязной, растерянной, смущённой и, по правде говоря, ужасно возбужденной. Как бы ей ни хотелось войти в свою квартиру и засунуть руку в трусики, чтобы разобраться с вампирской магией, которой Малфой воздействовал на её либидо, она не могла заставить себя пасть так низко.       Это было равносильно тому, чтобы позволить ему победить.       А она не позволит ему этого сделать.       Вместо этого она намазала шею мазью от синяков и достала все свои книги, чтобы ознакомиться с темой лучше. Искала информацию, связанную притяжением, привлекательностью и сексуальной энергией. Ничего. Конечно, ничего не было. Но должно быть. Должно.       Потому что если ничего не было, то возбуждение в ней вызвал просто Малфой. А если это просто Малфой так на неё повлиял, это было хуже, чем если бы он применил к ней какую-нибудь воздействующую магию.       Она ворочалась, и исследования строка за строкой врезались в её сетчатку, всё дальше отодвигая сон. Помимо мучений по поводу того, что произошло днём, Гермиона не могла перестать беспокоиться о том, что могло бы случиться сейчас.       Когда Малфой съел одну конфету, он думал, что сможет сбежать из страны. Теперь он съел ещё одну, да ещё и зарядился странной энергией — будет ли он предпринимать что-то подобное вновь? Попробует ли сделать что-нибудь похуже?       Это было очень похоже на паранойю.       И как бы ей ни хотелось, чтобы это не было её проблемой, это было так.       По крайней мере, в профессиональном плане.       И этого было достаточно, чтобы лишить её сна.       Она также, возможно, несла моральную ответственность. По крайней мере, частично.       Малфою просто нужно было поесть по-настоящему. Настоящую кровь, чтобы это помогло вывести его из состояния постоянной анемии и немного уравновесить.       Это совсем не похоже на то состояние, когда Гермиона забывала поесть, будучи поглощённой проектом. Если бы она взяла печенье в комнате отдыха и попыталась вернуться к работе, то совсем бы развалилась на части от внезапного голода. Гарри заставлял её есть настоящую еду или, по крайней мере, присматривал за ней в течение дня.       В конце концов, она отпугнула его своей раздражительностью.       Рон тоже приносил ей еду. Теперь, конечно, не так часто. Из-за всех этих криков, споров и его склонности отлынивать от работы, когда ей, наоборот, хотелось только поглубже в неё погрузиться.       Гермиона сдалась. Сон всё равно не придёт.       Вместо этого она натянула легинсы, хлопковую футболку и отправилась в министерство. Она проскочила мимо своего стола, комнаты отдыха и вошла в подсобку. В ней хранилась кровь именно для такого сценария: упрямые вампиры; голодающие вампиры; вампиры, которые голодали, потому что были слишком упрямы. Для всех ситуаций подобного рода.       Гермиона открыла ящик морозильника с большей силой, чем того требовала поездка в министерство в два часа ночи. Она достанет ему кровь. Потом заставит его её выпить. И всё закончится.       Гермиона уставилась на ряд маленьких пластиковых стаканчиков, медицинских, безликих и несколько неприятных на вид. Она взяла один, рассмотрела поближе и поборола желание скривить лицо от отвращения. Он был холодным, стерильным и — она посмотрела на сморщившуюся крышку из фольги — просроченным на два года.       Гермиона взяла другой. Тоже истёк двумя годами ранее.       Третий — почти на четыре года позже допустимого срока употребления.       Её желудок скрутило от сочувствия. Министерство могло бы работать и получше. Почему эти запасы не были пополнены?       Она засунула маленькие пластиковые стаканчики обратно в морозильник и захлопнула его, развернувшись на каблуках.       Затем она отправилась в больницу Святого Мунго. Слава богам, что больницы открыты всю ночь, потому что в противном случае ей пришлось бы прибегнуть к чему-то другому — возможно, немного неблаговидному и незаконному, чтобы найти кровь. Не то чтобы она собиралась пойти на такое. Ну, то есть, опустилась бы до нарушения правил. Не для Малфоя, во всяком случае. И не посреди ночи.       Легальное получение крови после полуночи уже звучало достаточно абсурдно.       Гермиона протянула своё удостоверение сотрудника министерства регистратору в отделении. Подождала, пока девушка, скорее всего совсем недавно окончившая Хогвартс, надула огромный пузырь из того, что, по мнению Гермионы, было жвачкой Друбблс.       — Да? — спросила девушка.       — Мне нужно взять кровь для Драко Малфоя. Он недавно зарегистрированный вампир. Я являюсь его связным в министерстве. По-моему, он ещё не появлялся здесь.       Девушка моргнула и, тяжело вздохнув, отправила записку, которая тут же пронеслась по отделению.       Гермиона ждала. Постукивала ногой. Почти протянула руку, чтобы лопнуть очередной пузырь, который выдула секретарша, потому что её детское поведение, по правде говоря, начало выводить из себя.       Спустя невыносимо долгое время записка влетела обратно в отделение и с трепетом приземлилась на стол. Девушка посмотрела на неё, улыбаясь тому, как та подрагивает, — может быть, она считала это милым?       — Ну? — спросила Гермиона, сопротивляясь желанию перелезть через стойку и вырвать записку.       — Я еще не читала её.       — Возможно, самое время это сделать.       Девушка закатила глаза.       Очевидно, что в половину третьего ночи у Гермионы осталось совсем мало терпения, потому что она мысленно начала составлять список профессиональных недостатков, которые она могла бы направить начальнику отдела относительно компетентности их ночного персонала.       Девушка вскрыла сургучную печать, молча прочитала записку, а затем снова сложила. Гермиона была на грани того, чтобы совершить преступление, чувствуя кипящее внутри раздражение.       — Ну, — нетерпеливо протянула она.       — Похоже, мистер Малфой отказался от участия в нашей программе, сославшись на альтернативный источник питания.       — Что за бред.       — Этот бред стоит прямо здесь, — сказала она, протягивая записку для справки.       — У него нет альтернативного источника. Он должен участвовать в программе.       — Не хотите подать заявку, как его связной?       — Да, хочу.       — Вам нужно будет вернуться через… — она взглянула на часы, — шесть часов.       — Шесть? Нет, нет. Мне нужна кровь сейчас.       Гермиона поняла, что её голос повысился — настолько, что тишина среди ночи зазвенела от её волнения.       — Мы не можем раздавать кровь без активной учётной записи.       — Ну, тогда мне нужно открыть счёт прямо сейчас.       — Человек, который занимается счетами, приходит только в восемь. Я передам вашу просьбу.       Гермиона нечасто думала о себе как о человеке, быстро приходящем в ярость. Возможно, к этому имел какое-то отношение недостаток сна. Или отсутствие ответов на вопросы во время исследований. Или отсутствие оргазма, которое заставило желание в теле практически удвоиться.       Но Гермиона всерьёз подумывала о том, чтобы на мгновение перепрыгнуть через прилавок и задушить этого подростка.       Вместо этого она вздохнула.       — Что ж, — продолжала девушка, явно не подозревая о том, что Гермиона едва не задушила её, — я не смогу передать это, так как освобожусь через четыре часа. Попрошу передать тому, кто выйдет на смену после меня.       Гермиона в ярости повернулась и подошла к лифту через парадные двери, а затем — прямо к ближайшей точке апапарацци.       Увлечённая своими мыслями, она пришла в себя лишь тогда, когда обнаружила себя посреди ночи у ворот Малфой-мэнора, чувствуя напряжение в теле после очередной аппарации.       На этот раз ей не пришлось стучать несколько минут. Дверь распахнулась, как только она ступила на крыльцо.       — Поздновато для тебя, не находишь, Грейнджер?       Её пронзило раздражение, когда до неё наконец дошло осознание импульсивности ситуации. Появление в министерстве казалось совершенно нормальным — она и раньше работала допоздна, а авроры могли зайти и выйти в любое время.       Больница Святого Мунго буквально никогда не закрывалась: тоже вполне разумно.       Но это. Это был дом Малфоя почти в три часа ночи.       Это был дом вампира почти в три часа ночи.       Ей стало интересно, в каком порядке эти две мысли должны были возникнуть в её голове. Что-то колючее внутри ребер подсказало, что её сознание выбрало совсем неправильную очерёдность.       Она прочистила горло и шагнула к входным дверям.       — Я подумала, что было бы вежливо соблюдать ваши естественные циркадные ритмы.       — Конечно, Грейнджер.       Он действительно выглядел более оживлённым, немного менее уставшим. Оттенок кожи был менее серым. Но, возможно, к этому была причастна темнота.       Грейнджер поняла, что забыла наложить на его дом новое заклинание.       — Я забыла наложить чары.       — Это сделала ты.       — Я этого не помню.        — Так вот что тебя так взволновало, Грейнджер? У тебя колотится сердце.       Это случилось снова. Как будто она потеряла всякий контроль над импульсами и просто не могла остановить потребность знать и вопросы, выплёскивающиеся на поверхность.       Она вздохнула.       — Можно войти? — спросила она, всё равно входя и стараясь не обращать внимания на пульс, скакавший где-то у горла, когда она проходила мимо Малфоя.       — Да, конечно. Входи, — сказал он в ответ. Она услышала, как закрылась дверь.       В отличие от заклинания темноты, окутавшего поместье до этого, темнота середины ночи оставляла Гермионе возможность видеть. Лунный свет всасывался в каменные стены, отражаясь от них.       — Ты ведь не планируешь снова бежать из страны?       — Пока никаких конкретных планов.       — Не смешно.        — Так же не смешно, как и тот факт, что ты появилась на моём пороге посреди ночи. И всё же… — Он махнул рукой.       У неё бы не было причин находиться здесь, если бы он был более сговорчивым. Если бы была хоть какая-то информация о его новой сущности, способная удовлетворить её неутолимую жажду знаний. Он украл её сон, вызвав в ней интерес, и это приводило её в ярость.       Гермиона скрестила руки и решила утолить своё любопытство, прежде чем оно бы трансформировалось в раздражение:       — Что с тобой случилось? Как ты стал таким? — Она была бы счастлива получить хоть какой-то ответ, чтобы уменьшить количество вопросов, бьющихся в её голове, хотя бы на один.       Малфой улыбнулся.       — Это не твоё дело. Если тебе нужна информация, добейся изменения обозначения вампиров. Принеси мне мою палочку.       — Я не могу этого сделать. Я вообще мало что могу. Я всего лишь прославленный бумагомаратель, специализирующийся на неволшебниках и других магических существах. У меня не будет таких полномочий, пока меня не повысят.       — Похоже, ты ничего не узнаешь, пока не случится последнее.       — Чего ещё ты хочешь? Я могу торговаться.       — Со мной это не пройдёт. У тебя нет ничего, что могло бы вызвать во мне интерес.       — Кровь? А что, если я принесу тебе свежую кровь. Так вот почему ты отказался от программы диспансеризации в больнице Святого Мунго?       Малфой стоял очень тихо, прищурив глаза.       — Ты знаешь, что британские брошюры значительно отличаются от французских? — Он повернулся и, взяв со стола у входа копию «Руководства по обращению с неволшебниками и другими магическими существами», приподнял её, чтобы привлечь внимание Гермионы. — Разница в законах, конечно. Французы дали мне свою собственную версию, прежде чем отправить меня сюда. Ты знаешь, что французским вампирам разрешено кормиться прямо из источника? Здесь, же в Британии, у меня есть несколько альтернатив. Но магическая кровь защищается совсем другим образом, как ты видишь.       — Разве это имеет значение? Откуда она берётся?       Он рассмеялся и швырнул брошюру на пол.       — А ты как думаешь?       — Я не знаю. Сомневаюсь, что министерство тоже знает. Нам не так много известно о вампирах, по правде говоря.       — Я уверен, что это было сделано специально.       — Значит, — она прочистила горло, — пить из первоисточника лучше?       — Полагаю, да. Вряд ли есть что-то хуже мерзких маленьких пластиковых стаканчиков, которыми, по мнению министерства, я должен питаться до конца своей безумно длинной жизни.       — А что, если я предложу?       — Прости?       Гермионе не нравилось повторять.       — Что, если я предложу, — повторила она, отчеканивая каждое слово.       Поза Малфоя полностью изменилась. Плечи опустились, руки расслабились, и что-то в его холодной каменной внешности растаяло, превращая магму в человека.       — Ты… предлагаешь? — Он выглядел так, словно её ответ не имел никакого значения. Как будто то, что она просто сказала об этой возможности вслух, изменило всё. Подбросило идею, которая взяла всё под контроль.       — Ты ответишь на мои вопросы? Обещаешь регулярно питаться? Прекратить попытки морить себя голодом?       — Слишком много условий.       — Пока что это только гипотетически. — Уточнение казалось необходимым. Или, возможно, ненужным. Неуместным.       — Правда?       — Конечно да. Это же запрещено? Даже если бы я предложила?       Малфой сделал один шаг вперёд; дыхание вдруг стало совершенно необязательным. Она решила не дышать.       — Я бы так не сказал. Ты бы сделала это? — Малфой улыбнулся, хищно сверкнув зубами; он намеревался напугать её, она знала это, но это лишь заставило напрячься в ожидании. Импульс снова дал о себе знать и прошёл сквозь тело, требуя, чтобы она следовала за ним.       — Я… — Слова застряли, царапая горло. На Гермиону и раньше охотились. Убийцы, сумасшедшие, похитители и целая куча фанатиков, которые желали ей смерти.       Но она не могла сказать, что за ней охотились ради чего-то другого; ради того, чтобы поймать, а не убить. Малфой сделал ещё один шаг, внимательно наблюдая за ней; он знал, что Гермиона осведомлена о его силе и что она буквально вошла в его дом посреди ночи. Она не могла не задаться вопросом, делало ли это его превосходным охотником или её — исключительно наивной добычей.       И несмотря на всё это, он впервые выглядел живым, более заинтересованным в том, чтобы не быть мёртвым.       Она не хотела шептать, но её голос, казалось, исчез вместе с в один момент атрофировавшимися чувствами.        — Нет, — сказала она. — Скорее нет.       Малфой сделал ещё несколько быстрых шагов в её сторону, но прошёл мимо, сделав глубокий вдох, когда мантия коснулась её тела.       Драко вышел из фойе и вошёл в соседнюю комнату. Он оглянулся на Гермиону, проходя через арку, и кивком головы велел ей следовать за ним.       Не зная, на что она только что согласилась или что привело её в движение, Гермиона послушно сделала шаг.       Малфой сидел на чёрном кожаном диване, небрежно раскинув руки на спинке; одна нога была скрещена на колене у лодыжки. Он выглядел таким расслабленным, каким Гермиона его никогда не видела.       — Если хочешь вытянуть из меня хоть какую-то информацию, садись.       — Сесть?       Вряд ли она хотела спросить именно это.       — И собери волосы наверх. Устрани этот полный бардак. Я же не смогу добраться до твоей шеи, если они будут распущены, не так ли?       Приказ неотвратимо притянул её к нему. Обдал Гермиону жаром, который она, вероятно, должна была признать возбуждением. И это было крайне неприятно. Почему она так возбудилась в этом мрачном Мэноре, учитывая упрямый отказ Малфоя сотрудничать и его раздражающие интриги?       Она завязала волосы в беспорядочный пучок.       Ноги сами понесли её к дивану, не слушаясь разума. На самом деле, она очень серьёзно подумывала над тем, чтобы сопротивляться им. Чувствовала, что должна. Но она не сопротивлялась. Гермиона была втянута. Поймана. Ловушка уже давно захлопнулась. Инерция нарастала, а она ей только следовала.       Гермиона едва дышала, отгоняя похожее на дрожь ощущение, садясь на край дивана. Смешок Малфоя пробежал прямо сквозь неё, по ней, скользнув жидкостью под кожей.       — Ты просто обязана знать всё, не так ли, Грейнджер?       Она сосредоточилась на дверном проёме, через который вошла, совершенно не заинтересованная в том, чтобы доставить Малфою удовольствие своим вниманием. Поэтому вместо этого она смотрела на дверь, на её потенциальный путь к побегу, который теперь был далеко за пределами её досягаемости.       — Я не понимаю, о чём ты, — настаивала она, несмотря на предательское срывающиеся дыхание, которое выдавало её с головой.       — Ты хочешь знать, как это чувствуется. Может быть, тебе просто необходимо узнать. И это прекрасно. Мы оба сможем получить то, чего хотим.       Малфой не мог притворяться, что знает о ней хоть что-то.       — Потому что ты голоден и соизволишь выпить даже мою кровь? Всё хорошо, когда ты голоден, верно?       Она почувствовала, как он придвинулся к ней ближе, и возненавидела, как тонкие волоски на её шее встали дыбом, покалывая кожу. Его смех водоворотом закружился по её коже.       — Что-то типа того. Но это честная сделка. Я расскажу тебе немного и выпью тоже немного. — Слово «выпью» против воли вызвало у неё стон. — Может быть, я даже расскажу тебе чуть больше. И выпью больше.       Гермиона крепко вцепилась в диванную подушку, стараясь выпустить напряжение сквозь кончики пальцев, впившиеся в мягкую кожу.       Она дёрнулась, когда он пробежал пальцами чуть ниже её уха, спускаясь по шее к плечу. Поймав локон, Малфой туго натянул его, издав непонятный звук, и заправил его в пучок к остальным волосам.       Теперь к пальцу присоединилось и дыхание, скользя по шее вверх и вниз, подбирая место, где он мог бы…       Ох.       Её спина выгнулась дугой, пальцы ног поджались, а мозг на секунду пронзила короткая вспышка паники, прежде чем жалящая острота его клыков сменилась разливающимся по телу жаром.       Единственное чувство, на котором она могла сконцентрироваться, были его губы, а ещё язык, буквально вылизывающий её. Его рука, крепко удерживающая основание её шеи, осталась неподвижной: длинные пальцы впились в челюсть и скулы, и его хватка почти приблизилась к отметке «болезненно».       Его другая рука (откуда только она вообще там взялась?) разместилась на животе Гермионы, удерживая её и притягивая ближе к нему.       Гермионе определённо не нравилось происходящее в её трусиках, ведь, боги, что, если он сможет уловить её запах? Нет, она отказывалась даже думать об этой унизительной возможности. Он смог учуять запах крови лишь потому, что это был его источник жизни, его пища.       Вдруг посасывание у её шеи прекратилось.       — Блять, — выдохнул Драко прямо у шеи. Гермиона сглотнула. В горле болезненно пересохло от того, насколько сильно она закинула назад голову, но и отвернуться она уже не могла.       — Выражения. — Так тихо, что едва слышно.       — Блять, — повторил он, прежде чем вновь провести языком по нежной шее, сдавливая руку на её животе.       Прискорбно поздно Гермиона осознала, насколько сильно он контролировал её в этот самый момент. Его руки всё ещё на её теле, а зубы так близко, что пространство между ними гудит от напряжения и вот-вот воспламенится.       Она могла слышать, как тяжело он дышит у основания её шеи, шумно втягивая воздух через нос.       — Ты всё ещё должен мне информацию, — произнесла Гермиона, внутренне гордясь, что вообще способна что-то произнести.       Горячий язык, вновь вернувшийся к горлу, двинулся вниз и прошёлся по месту, куда Малфой укусил её.       Месту, где он укусил её.       Месту, где Гермиона действительно позволила ему нечто подобное. Поразительное отсутствие предусмотрительности.       — Что тут ещё сказать, Грейнджер? — прошептал Малфой. — Я уверен, всё действительно важное и так было в моём личном деле. Я перебрался во Францию после войны. — Он опять провёл языком по её шее, порождая новый импульс желания. — Начал сотрудничать с французским министерством. Был втянут в переговоры с вампирами, эдакая возможность искупить все прошлые грехи. — Его голос затих, а плечи прижались к её телу. Гермиона не знала, было ли это неуверенное пожатие плеч, сбрасывание напряжения или просто повод для более тесного контакта.       — И теперь ты один из них.       — Дерьмо случается, Грейнджер. Я шпионил за ними по приказу министерства. — Пауза. — Они могли бы убить меня, но вместо этого укусили. — Должно быть, он почувствовал, как напряглось её тело. Хрипло посмеиваясь рядом с её ухом, он добавил: — По-другому. Не так, как при кормлении, Грейнджер. Думаешь, я бы смог поступить так с тобой?       — Да, — на выдохе честно вырвалось у неё из прямиком лёгких.       — Умно. — Повисла короткая пауза. — Я думаю, что мучить меня было гораздо интереснее, чем просто убить. Когда я очнулся, рядом лежал пакет с кровью. Обращающий укус убивает, если ты не кормишься. — Его голос опустился до опасного низко. И несмотря на все обстоятельства, Гермиона содрогалась от возбуждения. На её коже искрилось электричество, пока она жадно впитывала каждую крупицу ценной информации, которой он делился.       Сколько людей на земле были в курсе этого?       — Пей или умри, — заключила она за него.       — Я не продумал это до конца. — Она вновь почувствовала его тёплый язык на своей шее, в то время как обе его руки переместились, притягивая её пальцами ближе и заключая в ловушку. — Будучи изолированным от магии… ну, я обнаружил, что смерть от голодания занимает гораздо больше времени после завершения обращения.       — Тебе не нужно, ты же знаешь. Если я не могу изменить законодательство прямо сейчас, это не значит, что я не могла бы…       Кончики его пальцев оставляли синяки на животе, шее и подбородке — темнеющие следы его путешествия по её телу, доказательство его контроля над ней. Язык вновь оставил широкую линию вдоль её шеи.       — В любом случае, я перечеркнул все предыдущие усилия, попробовав тебя на вкус.       Малфой оставался неподвижен. Как и Гермиона, отказываясь дышать, моргать и даже думать слишком быстро или слишком медленно — чтобы ненароком не раскрыть результат их прелюдии (или чтобы то ни было) и не выдать своего состояния. Всего лишь на мгновение Гермиона успела поразиться тому, как она вообще попала в это место, как добралась сюда и как позволила загнать себя в ловушку. И ради чего? Ради волнующей гонки за новой информацией, когда узнаёшь что-то раньше других? Ради открытия чего-то нового?       Стоило ли это того? И что было дальше? Потому что эта повисшая тишина не оставляла у Гермионы сомнений, что что-то будет дальше.       Его рука, лежавшая на животе, вновь сдвинулась, спускаясь ниже и взрывая сознание фейерверком из оголённых нервов.       О, чёрт. Неужели она произнесла это вслух? Подумала об этом? Или призвала чистой вибрирующей энергией внутри себя, грозящей скрутить её позвоночник в узел, если она ничего с этим не сделает.       Его губы вновь опустились на её шею, горячий язык прикоснулся к нежной плоти, а кровь плавно перетекла из её тела в его.       — Ты такая вкусная, — пробормотал Малфой, крепко схватив её за талию и перетянув через бедро так, чтобы она оказалась сидящей между его ног, прижатой к его телу от задницы до лопаток. Ни его заявление, ни последующее за ним действие не должны были заставить Гермиону дрожать — на деле же дрожь прошибла её с головы до кончиков пальцев ног.       Гермиона вновь задержала дыхание. Но сердце всё равно бешено колотилось в груди. Она могла чувствовать его сбивающийся ритм, что означало: Малфой точно слышит, как бешено оно стучит каждый раз, стоит ему провести пальцами немного ниже по поясу.       — У тебя есть два варианта, Грейнджер.       О, её уже давно перестало заботить, какие именно. Всё любопытство, интрига и жажда знаний вытеснены другого рода потребностью, распространяющейся по её венам.       — Ты можешь сказать мне остановиться, — произнёс Драко, задевая зубами её шею, но уже в другом месте. Однако укуса не последовало. — Можешь уйти и дальше пытаться перестроить министерство на свой лад, заставляя меня делать всё, что от меня требуется.       Её рот приоткрылся, но слово так и не слетело с губ — оно сидело там, в центре её рта, возле приоткрытых губ и впалых щёк. У Гермионы не осталось воздуха, чтобы произнести его, так же как и не было контроля над собственными голосовыми связками. И Малфой продолжил за неё;       — Или ты дашь мне продолжить. И я попробую остальную часть тебя.       Её сердце сделало кульбит, а внутренности охватил огонь. Это выдало её с потрохами, и она это знала. Дело было не в том, что обычно она была ведома своими внутренними импульсами, ведь обычно она могла их подавлять. Но сейчас, не имея возможности подавлять правду, Гермиона была освобождена ото лжи.       — Если я займусь с тобой сексом, — сказала она, изо всех сил стараясь говорить, а не скулить и покачивать бёдрами. — Ты должен питаться чаще и лучше.       Впервые после укуса она повернула голову, чтобы взглянуть на него.       — Так получается, ты проститутка? Предлагаешь себя существам, к которым приставлена, чтобы получить то, что тебе нужно? — Драко проскользнул рукой в её легинсы, прямо под трусики, обхватывая её ладонью. — Не могу определиться, это неумолимо гениально или досадно жалко?       — Это не то… не то, что обычно происх…       Её возражение было заглушено другим звуком, вырвавшимся изо рта, когда Драко без предупреждения ввёл в неё два длинных пальца. Она моментально вспыхнула, извиваясь в его руках и ненавидя себя за то, что так отчаянно нуждалась в этом. Но она бы возненавидела его ещё больше, реши он остановиться прямо сейчас.       Другой рукой, оторвавшись от шеи, он обхватил её за талию и до боли резко прижал к себе, выбивая весь воздух из лёгких.       Кожа полыхала, пока он ритмично двигал пальцами внутри, заставляя каждый нерв оголиться. Его рука легко могла раздавить её ребра, но Гермиона настолько опьянела из-за адреналина и похоти, что едва могла думать об этом.       Это совсем не подходило под описание «романтично».       Скорее это было океаном чувствительных импульсов — абсолютно ошеломляюще.       И эта мысль была последней, мелькнувшей в её сознании, но и она оказалась оттеснённой подальше на задворки. За ней последовал ещё один острый укус в шею, быстро сменившийся горячим языком, и в губы, пока пальцы всё ещё продолжали неистово толкаться внутрь, а другая рука так же крепко прижимала хрупкое тело ближе.

***

      Гермиона проснулась на диване, поймав струящийся сквозь шторы солнечный свет. Он на мгновение ослепил её даже сквозь закрытые глаза — слишком ярко и слишком рано, — и вызвал пульсацию в голове. Она чувствовала сильное похмелье, будто накануне выпила до неприличия много.       Язык походил на наждачную бумагу, а в горле было сухо, как в пустыне. Ей срочно нужно было выпить — что угодно, но лучше Бодроперцовое зелье. Она могла бы вытерпеть дымящиеся уши, но не пульсирующую в черепной коробке тупую боль.       С трудом заставив себя встать, Гермиона поморщилась от вспыхнувшей боли сразу в нескольких местах: вдоль шеи, под рёбрами и между бёдер. Стараясь не слишком сильно думать о последнем пункте, она приложила ладони к глазам и слегка помассировала их, сделав глубокий вдох.       С взбунтовавшимся желудком и новой порцией боли девушка потянулась к расшитой бисером сумочке, оставленной на полу возле дивана. Она искала свою палочку — для ясных мыслей ей нужен хотя бы глоток воды, так что придётся прибегнуть к Агуаменти, пока она не найдёт кухню, или ванную комнату, или, что ещё лучше, свой здравый смысл.       Она вытащила руку из сумки, пустую.       Повернув голову, Гермиона принялась осматривать комнату, ведь прошлой ночью (а, точнее, ранним сегодняшним утром) ей едва это удалось. Она вообще брала палочку с собой? Знакомого древка не оказалось ни на столе, ни на полу. Не было его и во внутреннем кармане легинсов.         Но она нашла кое-что, терпеливо ожидающее её на другом конце вместительного дивана.       Не палочку, нет. Это был маленький пластиковый стаканчик с кровью. И руководство.       Девушка внезапно зашипела,её рот наполнился тёплой слюной, а челюсть пронзило лёгкое жжение.       Пытаясь оттеснить поток панических мыслей в дальний угол сознания, она дрожащей рукой схватила «Руководство по обращению с неволшебниками и другими магическими существами». Ниже заголовка взгляд наткнулся на аккуратное послание, оставленное, как предполагала Гермиона, тонкой рукой Малфоя.         Я рассматриваю возможность обменять твою палочку на свою.