Руководство по обращению с неволшебниками и другими магическими существами

      Гермиона сидела за своим столом, ссутулившись и кипя от раздражения. Она обдумывала возможные плюсы и минусы отключения всех фонарей, лампочек и прочих чрезмерно освещённых магических окон на всех десяти этажах министерства магии.       Ей отказали в повышении.       В грандиозной схеме вещей, где велась борьба за её свободную умственную энергию, повышение с младшего до старшего специалиста по связям с существами в Отделе регулирования магических популяций и контроля над ними не должно было занимать такое высокое место, как сейчас.       Но Гермиона была Гермионой, и её приоритеты были такими, какими они были, а неприятие — таким, каким оно всегда являлось. Утрата этой должности оказалась последней каплей, пробившей брешь в спине её недавнего неживого, частично человечного существа.       Несмотря на то, что никто не знал, что она упустила вампира, обращением которого должна была заниматься, ей всё же отказали в повышении.       К тому же было ещё и то, что Гермиона сама была обращена в вампира.       Две недели она занималась тем, что, оглядываясь назад, можно было назвать очень плохой игрой в нормальную жизнь.       Гермиона без раздумий опустошила мерзкий пластиковый стаканчик, который Малфой оставил на своей дурацкой и роскошной пачке сигарет Chesterfield. Как только она это сделала, её кровь словно запела, тело согрелось, затрепетало, облегчая боль между ног и боль от синяков, уже расцветших на её коже. Чувство сожаления тоже притупилось.       Она выкинула стакан, вытерла рот и принялась убирать записи о новообращённых вампирах, по всей видимости вспорхнувшие стаей птиц на чистый пергамент на столе начальника.        Она сожгла их. Затем Гермиона заявила о пропаже своей палочки и подала заявление на временную замену по одной программе министерства по выдаче палочек. Она подозревала, что мистер Олливандер при одном взгляде на неё поймёт, что она хотела приобрести новую. Более того, она хотела вернуть свою палочку.       Каждый день, в перерывах между встречами, к которым она внезапно потеряла интерес, и делами, терпения на которые у неё не хватало, Гермиона заполняла поддельные отчёты об успехах Малфоя. Всё это было бесконечным потоком безразличия и двуличия.       Когда жажда становилась невыносимой и Гермиона только и мечтала о том, как вонзит свои новые клыки в глотки своих коллег, она с трудом выпивала волшебно сохранённый, но всё же несвежий пластиковый стаканчик с кровью, который приобрела, воспользовавшись амбулаторным счётом Малфоя.       Она стала не более чем едва сдерживаемой яростью в наполовину человеческом теле. Нравственность и самоконтроль ощущались как скользкие, чуждые понятия; как конструкции, призванные наложить ограничения на её новую реальность. Она сосредоточила свой гнев на том, что Малфой стоил ей повышения. Её палочки. Жизни. Именно в таком порядке важности.       На её стол летел пергамент, но Гермиона выхватила его из воздуха и вскрыла восковую печать.       В своих изощрённых попытках обнаружить Малфоя, не поставив начальство в известность, Гермиона подала несколько запросов на отслеживание недвижимости его семьи под предлогом помощи в обустройстве и упорядочивании финансов.       Она уже догадалась, в какую сельскую местность Франции, скорее всего, сбежала Нарцисса Малфой. Судя по тому, как Малфой обсуждал внезапный отъезд матери из Уилтшира, Гермиона очень сомневалась, что он искал у неё убежища. Испанская вилла, которую обнаружила Гермиона и на которую ждала портключ, находилась в состоянии неопределённости. А ещё была недвижимость во Флоренции, которую итальянское министерство, кажется, по ошибке списало. Кругом сплошная некомпетентность.       Девушка перечитывала новую информацию, лежащую перед ней, закусывая щёку и испытывая голод, но пока не было никакого желания терпеть отвратительный пластиковый стаканчик.       На фамилию Малфой был зарегистрирован масштабный проект по сохранению недвижимости. Ну, точнее, под Мальфуа. Умно, хотя и самонадеянно. Он мог бы выбрать любое название, но, конечно, сохранил основу своего собственного.       Мон-Сен-Мишель. Тот самый Мон-Сен-Мишель.       А именно целый остров, маленький город и средневековое аббатство. Всё целиком.       Островок был закрыт на неопределённое время в связи с реставрацией, финансируемой несколькими крупными спонсорами, самым известным из которых был фонд Мальфуа.       Это казалось настолько абсурдным, настолько совершенно невозможным, что просто обязано было быть реальностью.       — Попался, — вздохнула Гермиона, глядя на пергамент и не зная, смеяться или плакать. Её выбор пал на что-то из области сумасшедших исследований, граничащих с одержимостью.       Предполагаемое время окончания работы не указано.       Французское правительство, как магическое, так и маггловское, удивительно молчаливо в отношении деталей.       Подозрительное и неожиданное дело, по некоторым данным, закрыто.       Возникли вопросы о заражении опасной плесенью.       Гермиона подозревала, что у них и в самом деле есть какая-то инфекция. А именно у вампиров. В частности, у одного особенно отвратительного блондина.       К тому времени, когда она перебрала все имеющиеся сведения о внезапном закрытии Мон-Сен-Мишеля, у Гермионы уже тряслись руки. К этому имела какое-то отношение ярость из-за безграничной наглости Малфоя, хотя, возможно, сказалось и то, что она не питалась почти два дня.       Она открыла ящик стола, не обращая внимания на стерильную запечатанную чашку с кровью, которую избегала, и достала жёсткий конверт, упакованный в пергамент. Уже три дня он лежал у неё в столе в законченном виде. Её собственное законодательство: Пересмотр идентификации неволшебников, полулюдей, предложенный Гермионой Дж. Грейнджер.       Никаких полномочий у неё не было. Гермиона надеялась, что повышение по службе даст ей рычаги давления, или авторитет, или что-то ещё. Не повезло.       Статус вампира не мог оставаться скрытым вечно. За прошедшую неделю Гермиону четыре раза спрашивали, не сделала ли она что-нибудь новое с волосами. По всей видимости, они выглядели лучше. Более блестящими, или что-то ещё в этом роде, о чём она не слишком заботилась.       Она прижала к груди документы. Если Малфой каким-то образом сумел присвоить себе объект Всемирного наследия ЮНЕСКО, у неё было очень мало шансов скрыть, что она не смогла как следует поспособствовать его адаптации. И именно это было бы самым первым из многих домино, которое должно было упасть, а последним бы стало его преступление против её личности, жизни. Он обратил её. Без согласия, но всё равно обратил. Такие вещи почти ничего не значили для министерства.

***

      — О, привет, Гермиона. — Гарри едва поднял глаза из-за своего стола. Это был его собственный кабинет. Самый молодой глава Отдела магического правопорядка за всю историю.       Гермиона была очень рада за него       Безмерно рада.       У него был красивый кабинет и прекрасное зачарованное окно с регулируемым уровнем освещения.       Зависть на почве амбиций и достижений всегда была отвратительным чувством, и Гермионе часто приходилось бороться, чтобы подавить её. Но после того, как Малфой обратил её, она стала ещё более отвратительной. Зависть, как лиана, обвилась вокруг её костей, мышц, внутренностей, вытравливая из неё добрую натуру и оставляя после себя что-то горькое.       — Ты что, спала?       — Что? — Гермиона остановилась прямо перед его кабинетом.       Гарри пожал плечами, проводя рукой по своим растрёпанным волосам.       — Ты просто выглядишь… я не знаю. Будто ты действительно выспалась.       На протяжении большей части их жизни Гарри Поттер почти не замечал ничего за пределами своего собственного мира, и теперь он решил обратить на неё внимание? Когда она на самом деле не спала? Когда она, вероятно, выглядела бледной и истощенной и это всё ещё казалось каким-то улучшением её состояния?       Грейнджер проигнорировала вопрос и бросила папку на стол Гарри.       — Мне нужно попросить своего лучшего друга оказать очень важную услугу. В частности, речь идёт о том, как я спасла тебя от отравления Аманитой Виросой в лесу Дин. Дважды.       Гарри Поттер умел делать много впечатляющих вещей, но распознавание неядовитых грибов не входило в их число.       Гарри откинулся в кресле, подняв брови, и моргнул.       — Опять?       — Мне нужно, чтобы ты подписал этот законопроект. — Она жестом указала на пакет. — А затем мне нужно, чтобы ты передал его в Визенгамот.       — Я работаю в Отделе магического правопорядка.       — Ты глава департамента; у тебя есть право вносить законопроекты, все, что захочешь.       Гарри с озадаченным видом пролистал пергаменты.        — Что… это? Почему ты не подашь его сама?       — Я возьму отпуск и не знаю, когда вернусь. И нет, ты не можешь задать мне никаких вопросов по этому поводу.       Гарри сделал паузу, зажав пергамент в правой руке.       — Ты же не собираешься снова ехать в Австралию? Целители разберутся с воспоминаниями твоих родителей. Но они просили, чтобы ты не… мешалась…       В груди Гермионы возникло призрачное ощущение, отголосок того, как раньше колотилось её сердце.        — Нет, — сказала она. — Нет. Но мне нужно, чтобы это представил именно ты. И мне нужно, чтобы ты позаботился о его утверждении.       Гарри отложил пергаменты. Он переместился в своём кресле, и его лицо исказилось от настороженности. Его пристальный взгляд словно искал её ложь, секреты и быстро теряющуюся решимость.       — Я не уверен, Гермиона…       — Я же сказала тебе. Я обращаюсь за помощью к самому высокопоставленному другу, — смягчилась она и наклонилась ближе к его столу, ведомая тем, что с более ясной головой она могла бы назвать голодом. — Пожалуйста, Гарри. Я не могу сказать тебе, почему это так важно. Но этот законопроект может быть самым важным, что я когда-либо сделаю, и я даже не могу сделать это сама. Мне нужна твоя помощь.       Гарри позволил просьбе повиснуть между ними на некоторое время, необходимое ему, чтобы услышать её, принять решение и подняться. А затем он кивнул.       — Конечно. Я всё сделаю. Ради тебя я сделаю это.       От облегчения она чуть не бросилась вперёд, чтобы обнять его. Рот наполнился слюной, челюсть защемило. Голод. При мысли о том, что её присутствие может подвергнуть Гарри опасности, она попятилась назад, к его двери.       Теперь она жила в каком-то кошмарном сне — вернее, не жила. И это была полностью вина Малфоя.       — У меня есть ещё одна просьба, — начала она, положив пальцы на дверную ручку. — Нет случайно у тебя незарегистрированных портключей во Францию?

***

      Гермиона приземлилась в Париж с неприятной тяжестью в животе. Она терпеть не могла портключи. Обратившись в вампира, она стала немного терпимее, но только чуть-чуть.       Благодаря её новому состоянию большинство вещей — по крайней мере, физических вещей — становились более приемлемыми. Это было странно — чувствовать себя сильной, могущественной в теле, которое всегда было отличным, но никогда не впечатляло. Впечатлял ум Гермионы, а тело было одним лишь элементом общей картины.       Из сумки Гермиона достала шёлковый шарф и солнцезащитные очки. Даже в пасмурный день ей была необходима тень. В кабинете Гарри был только старый портключ в Париж. А если точнее, портключ в холл в здание министерства Франции. Гермиона быстро проскользнула мимо фонтана Уоллеса и прошла сквозь магглоотталкивающие чары, скрывавшие от посторонних глаз зону прибытия.       Избавившись от записей о новообращённых вампирах в своём министерстве, Гермиона не думала, что её прибытие покажется чем-то удивительным, а обычным приездом волшебницы. Несмотря на это, ей хотелось как можно быстрее покинуть город. Отчасти она ожидала, что в любой момент к ней нагрянут французские авроры и потребуют отдать временную палочку.       Гермиона крепче сжала её в расширенном кармане своего сарафана. Ей не хотелось иметь ничего общего с Малфоем, но она не могла и представить, что у неё отберут палочку. Ведь она была такой же ведьмой, как и до того, как он…       Просочившись в маггловский мир, она встряхнулась.       Не доверяя своей запасной палочке, способной аппарировать на большие расстояния в незнакомой стране, Гермиона арендовала машину с помощью удачно применённого Конфундуса, чтобы избежать того факта, что у неё не было водительских прав.       Впервые за многие годы она вела машину. Её рефлексы были на порядок лучше, чем тогда, когда отец обучал её летом между пятым и шестым курсом. Большую часть занятий она провела, стараясь не вздрагивать при каждом переключении передач. Кроме того, грудная клетка по-прежнему побаливала после битвы в Отделе тайн. Пристёгнутый ремень безопасности натирал совсем некстати.       Обычная тревога за рулем автомобиля рассеялась в странном чувстве собственной неуязвимости. Она даже почти получила удовольствие от трёх с половиной часов, проведённых за рулём в основном по шоссе A11 в направлении к Нормандии. При этом Гермиона показала фантастическое время, перевыполнив планку в четыре часа.       Она остановила машину у заграждения, сообщавшего о планах по восстановлению Мон-Сен-Мишеля.       Гермиона закатила глаза и захлопнула дверь машины. Она вытащила маленький блокнот, в котором за неделю записала информацию о закатах и приливах. Если верить исследованиям, сделанным в последнюю минуту, ей не нужно было беспокоиться о том, что маленький город, обнесённый стеной, превратится в настоящий остров во время прилива, вызванного полнолунием. Следующее полнолуние наступит только через несколько дней, и Гермиона рассчитывала, что к этому времени она со своей палочкой уже будет далеко от этого места.       Но даже без приливов и отливов монастырь производил пугающее впечатление: огромный, замкнутый в себе город, отгороженный стеной от внешнего мира. Узкая дорога, проложенная через солёные воды, тянулась к аббатству, как одинокий настил. Дорога вела в одну сторону, и она терпеть не могла чувство тревоги, от которого бросало в дрожь. По коже побежали мурашки.       На пляже в пасмурную и серую погоду было жутко и невыносимо тихо. Как будто вся жизнь, которая здесь когда-то была — природа, туристы или прилив, — затихла или была спугнута.       Это почти отпугнуло и её. Тревога распирала на части, разбивая в клочья решимость. Ей хотелось вернуться. Уехать. Найти портключ и бежать из страны.       Она сделала глубокий и успокаивающий вдох. Вероятно, там были чары незаметности, побуждавшие Гермиону идти совсем в другое место, что и заставило её быть излишне острожной.       Гермиона заглянула глубоко в себя и отыскала свою ярость — единственное топливо последних двух недель — и позволила ей выжечь все магические эффекты, способные отпугнуть её от этого места.       Девушка приблизилась к единственному забору, перегораживающему узкий проход к мостовой. Прикреплённая табличка содержала целый список мер безопасности. Будь Гермиона магглой, её бы, наверное, это непременно отпугнуло.       Но чем ближе она подходила к ограде, тем сильнее ощущала тонкое магическое воздействие, побуждающее уйти. Она обошла забор — жалкое препятствие, потому что дорога с обеих сторон обрывалась в море.       Как только она оказалась на этой стороне, все мысли о том, чтобы уйти, исчезли. Её пылкая решимость удвоилась, утроилась. Она нахмурилась.       Скорее всего, это волшебство сотворила её палочка.       Драко Малфой был покойником. И даже больше, чем сейчас, потому что Гермиона собиралась его убить.       Она стащила с лица шарф и солнцезащитные очки. Благодаря тому, что солнце опустилось к горизонту, она могла преодолеть клаустрофобию, связанную с необходимостью прятаться от слишком яркого света.       Она посмотрела на огромное сооружение, возвышающееся перед ней.       Оно было поистине абсурдным.       Целое аббатство.       Обнесённый стеной город.       По сути, это был целый остров.       Вдали показалось небольшое движение. Гермиона прищурилась, напрягая самое острое и чёткое зрение, которое у неё когда-либо было.       На другом конце мостовой Малфой прислонился к каменной арке.       Она действительно, в самом деле собиралась убить его.       Её энергичная походка напоминала топот. Возмущение подпитывало каждый шаг, когда она преодолевала материковую часть Франции до места всемирного наследия, которое Малфой имел наглость и высокомерие купить для своих целей.       Она была немного удивлена, что французское министерство ещё не нагрянуло сюда и не закрыло это место. Она задумалась о том, как много Конфундусов сотворила для него её палочка, чтобы провернуть это поистине поразительное мошенничество с недвижимостью.       Наверняка он пустил в ход и кучу денег.       Малфой облокотился на каменную арку, возраст которой составлял не менее ста лет, с таким видом, будто у него был самый восхитительный день. Будто это место принадлежало ему.       Он выглядел самодовольным.       Она ненавидела его.       Более того, несмотря на то, во что он её превратил, Гермиона забыла, что она всё ещё ведьма. Его веселость ничуть не ослабла, когда она подошла к нему вплотную. И даже когда она отпрянула назад. И даже когда она набросилась на него с двухнедельной злостью, требуя стереть самодовольную ухмылку с его бледного, заостренного лица.       Он погубил её.       И она планировала погубить его. Забрать свою палочку. А потом найти способ исправить беспорядок, в который он её бросил.       Он лишил Гермиону выбора, будущего. Он забрал у неё всё. И ради чего? Она уже отдала ему своё тело, отдала всё, что было, и предложила ему достойную сделку, потому что могла помочь ему и сама узнать что-то новое.       Это было разбойное ограбление её личности.       Прежде чем она смогла даже задеть его пальцами, готовыми вонзиться, как когти, со всей накопившейся в ней досадой, Малфой с треском исчез, оставив её одну у основания пустого замка.

***

      Гермиона взяла себя в руки. Адреналин рикошетом отскочил от рёбер и прогремел в черепе.       А Малфой даже не прятался.       Иначе зачем было стоять у входа и наблюдать за её приближением? Подпустить её достаточно близко, чтобы гнев овладел ею, а потом исчезнуть и снова оставить одну?       Гермиона смотрела на относительно узкую мощёную дорогу впереди. Недалеко возвышалось само аббатство; видимо, он отправился туда. Зачем было покупать это место, если не затем, чтобы им пользоваться? Разумеется, он вполне мог аппарировать в Версаль, насколько она знала. Возможно, он рассчитывал, что ему удастся выторговать себе следующую покупку. Напыщенная задница.       Нет, она должна была предположить, что он пришёл сюда не просто так и не уйдёт только потому, что она явилась и сделала смутную попытку выцарапать ему глазные яблоки.       Гермиона не позволила опустевшим магазинам и офисам погрузить себя в состояние тревоги с заходом солнца. Было странно, даже жутко от того, насколько заметной она чувствовала себя в городе-призраке. Гермиона выпрямилась, продолжая уверенно двигаться. Даже если Малфой наблюдал за ней с какого-нибудь ужасно впечатляющего места, она не собиралась доставлять ему удовольствие, чтобы он видел, как ощущение дискомфорта отнимает у неё силы идти дальше.       Она остановилась у места, напоминающего переход между внешней частью города и аббатством. Ей следовало бы иметь более серьёзный план, чем отправиться в Мон-Сен-Мишель и свернуть Драко Малфою шею. Но с тех пор, как она проснулась от жажды, вросшей в челюсть, а палочка давно исчезла, было не до размышлений.       Глубоко вдохнув и выдохнув, она крикнула в похожий на пещеру коридор:       — Малфой!       Она не хотела играть с ним в кошки-мышки. Особенно когда она чувствовала себя скорее мышкой, чем кошкой. Охота должна была вестись на неё.       — Грейнджер.       Гермиона подскочила, повернулась и увидела, что Малфой стоит — вернее, маячит — в нескольких футах позади неё, отчасти скрытый в тени, отбрасываемой высокой каменной стеной.       Он сузил свои серые глаза, и его лоб пересекла резкая линия.       — Отдай мне мою палочку, — велела Гермиона, крепче сжимая запасную в кармане платья.       — Ты выпила кровь, — конец прозвучал как вопрос. Морщина на его лбу углубилась.       — Мне не хочется умирать. Но я и не собираюсь позволить тебе победить. Теперь отдай мне мою палочку, Малфой.       Его ноздри раздулись.       — Блять.       Он двинулся быстро, даже быстрее, нежели её новые рефлексы успели среагировать. Его пальцы сомкнулись на её предплечье, протаскивая Гермиону через порог в аббатство.       Свободной рукой Гермиона достала из кармана свою временную палочку, намереваясь оглушить, искалечить или как-то по-другому обезвредить его за то, что он имел наглость посягнуть на неё. Но едва она успела произнести заклинание, как он выхватил палочку из рук — так невероятно быстро — и забрал себе.       Она приоткрыла рот, намереваясь зарычать, дать достойный отпор, вцепиться когтями в его плоть, если потребуется, но он резко развернул их, запустив одну руку в её волосы и потянув голову назад. Из горла Гермионы вырвалось сильное мычание: её шея была обнажена, а она сама была прижата к каменной стене и в течение нескольких мгновений — полностью обманута.       Кожа головы горела там, где он дергал её за волосы, натянутые у корней, посылая болезненные предупреждающие вспышки в череп.       — Ты не должна была её пить.       Теперь, в темноте, новое, улучшенное зрение Гермионы взяло верх, используя каждую каплю восходящего лунного света. Всё вокруг стало серебристым. Резким.       Гермиона брыкалась, билась, выгибала тело так, чтобы освободить одну из своих зажатых рук и сорвать гримасу с лица Малфоя. Он только сильнее прижал её к камню. Будь она по-прежнему человеком, если бы он не сделал с ней то, что сделал, она подумала, что её кости могли бы сломаться от такой силы.       — Прекрати метаться, невыносимая девчонка.       Одной рукой он обхватил её горло и сжал так, что она замерла, не сводя с него глаз. И вот, наконец, она почувствовала страх. Настоящий страх, требующий, чтобы она перевернулась и подставила свое мягкое брюшко, а не дралась до смерти.       Так не пойдёт.       — Отдай мне мою палочку.       — Зачем ты выпила кровь, почему ты… почему?       — Хотел, чтобы я выбрала смерть, да?       — Это была ложь, — прорычал Малфой, впиваясь ногтями в её шею и прижимая ладонь к горлу. Если бы она могла дышать или говорить, то спросила бы, что он имел в виду. — Тебе не следовало мне верить. Я думал, что ты проведёшь исследование или раскроешь мой блеф, а ты поверила мне, и… ты… блять… — С толчком он отпустил её, отстраняясь.       Гермиона втянула воздух, привалившись к каменной стене.       — Я всё изучила. — Упершись руками в колени, она выровняла дыхание и снова поднялась во весь рост. — Я просмотрела всю найденную информацию до последней капли. — Злость почти утихла, а в голове зашумело. Голос Гермионы дрогнул, когда она наконец набралась смелости и спросила: — А если бы я не выпила?       — С тобой было бы всё в порядке.       На этот раз ей всё же удалось зацепить когтями его лицо, отпрянув назад для пощёчины и позволив ногтям впиться в его кожу.       Но Малфой не пошевелился, не увернулся от удара. Он стоял совершенно, до жути спокойно, когда она провела ногтями по его щеке, оставляя ярко-красные линии.       — Тебе лучше? — спросил он.       — Мне больше никогда не будет лучше. Ты солгал! Ты сказал, что если ты не будешь питаться, то умрёшь. Что это выбор, который тебе был дан…       Он снова сократил расстояние между ними, и плечи Гермионы соприкоснулись с холодными, грубыми каменными кирпичами.        — Возможно, ты удивишься, услышав это, Грейнджер, но я предпочитаю придуманную версию своей прошлой реальности, в которой меня кусали, пытали и заставляли питаться.       — Значит, есть только один вид укусов?       Малфой моргнул, смятение промелькнуло в его серых глазах. Вблизи, наблюдая за выражением его лица, он выглядел почти как человек, которого она знала, когда они были ещё детьми. Нормальный. Человек.       — И это то, что ты хочешь знать? Боги, ты действительно безжалостна. Да, Грейнджер, существует только один вид укуса, и единственный способ стать вампиром — это выпить кровь после. Я чувствовал себя мелочным, злобным и раздражённым…        — Так похоже на тебя самого…       — Я оставил кровь и взял твою палочку. Не могу поверить, что ты сперва всё не изучила. Ты просто невозможна.       Зрение Гермионы затуманилось от гнева. Ей не хотелось позволить ему победить, но нехватка пищи дала о себе знать. Она почувствовала это по слабому покалыванию, охватившему её конечности, создавшему белый шум под кожей и выбившему её из колеи.       — Я невозможна? Ты, по сути, убил меня.       — Я дал тебе выбор. Ты плохо выбирала.       — У меня не было достаточной информации. Я не была осведомлена. А ты оставил меня там со своим выбором. И ты дурак, если ожидал, что я выберу что-то другое.       Слова Гермионы застряли, и горло сжалось. Её охватил ужас, и она поняла, как мучительно близка к тому, чтобы расплакаться. Более того, Малфой стоял рядом, наблюдая за ней со смесью ярости, растерянности и жалости, написанной на его раздражающе аристократических чертах лица.       Если честно, то для неё не должно было быть сюрпризом, что он стал вампиром. Он всегда имел соответствующее строение костей. И он был острым, суровым и принадлежавшим совершенно другому времени.       Наблюдая за ним, её зрение потускнело, глаза сузились. Над ней сомкнулся туннель из черноты.       — Грейнджер? Ты… когда ты в последний раз питалась?       Она не ответила — лишь нахмурилась, так как он возвышался над ней, и покачнулась.       — Ты издеваешься надо мной, Грейнджер? После всего, что я говорил о том, что мне нужно есть, а теперь ты…       Остального она не услышала. До её слуха донёсся шум, звучащий безмятежно, как шум океана, и плеск волн. Руки Малфоя тёплым камнем обвились вокруг её талии.

***

      Гермиона проснулась от того, что нечто тёплое увлажнило её губы, проникая в рот. Она открыла глаза.       Гермиона лежала на чём-то мягком — шезлонге, диване или кровати, ей было все равно, а рядом с ней сидел Малфой с кубком в руке и с раздражением на лице.       — Ты лицемерка.       Гермиона провела языком по нёбу, ощутив металлический привкус крови. У неё болела челюсть от слюны и жажды одновременно. Она сглотнула.       — Я в курсе, — сказала она.       — Я решил, что не стану извиняться. Я поступил так, как поступил, и ты тоже.       — Ты ужасен.       — Ты и сама не так уж и замечательна. — Малфой поднес кубок ближе к её рту.       Гермиона поджала губы и, как капризный ребенок, отказалась, покачав головой.       Малфой поставил кубок на ближайший столик. Гермиона увидела, как часть крови вылилась через край.       — Чья она? — спросила Гермиона, глядя, как бордовый ручеёк стекает на стол. Конечности всё ещё казались тяжелыми, нереальными. Как будто они ей не принадлежали. Девушка не могла оторвать взгляд от крови, которая теперь капала на стол рядом с её головой.       — Доброволец.       Гермиона моргнула, стараясь сосредоточиться на чем-то, на чём угодно, только не на крови. От одной мысли о добровольце у нее скрутило живот. По крайней мере, с порциями в маленьких пластиковых стаканчиках она могла жить в беззаботном когнитивном диссонансе, где еда просто приходила к ней, а не от кого-либо.       — Меня сейчас стошнит, — сказала она, пытаясь сесть.       — Это только потому, что ты умираешь с голоду.       Гермиона бросила на него свой самый злобный взгляд. Замечание обидело её, но она с ним согласилась. Она начала отталкиваться локтями, намереваясь уйти куда угодно, лишь бы не оставаться рядом с Малфоем, который ухаживал за ней, как сиделка.       — Ложись обратно. — От приказа её мышцы быстро напряглись.       Гермиона снова легла.       Она не сразу поняла, что послушалась, пока не моргнула, прижавшись головой к подушке.       Малфой вздохнул.       — Хорошо. Хорошо. Просто послушай хоть раз.       Гермиона напряглась, что-то в её позвоночнике отреагировало на то, что показалось ей самым скудным комплиментом.       Она снова попыталась сесть.       — Прекрати.       Она легла обратно.       Малфой поднял бровь.       У Гермионы скрутило живот. Её мозг затормозил, тёплый и затуманенный, наполненный странным удовлетворением. С помощью двух команд она полностью избавилась от постоянного напряжения, которое требовало от неё существование, мышление и принятие решений. Она погрузилась в себя, игнорируя шквал вопросов, спрашивавших, повиновалась ли она, потому что хотела этого, или потому что у нее не было выбора. Она не была уверена, что хочет знать. Если Малфой и заметил что-то странное в её послушании, то ничего не сказал об этом.       Драко снова поднял кубок, внимательно наблюдая за ней. Его палец коснулся её нижней губы и заставил рот открыться, как по команде.       Он склонил кубок и повторил своё требование:       — Просто пей.       Она позволила ему держать её рот открытым, пока он наклонял кубок. Пока он наливал, её взгляд всё время не отрывался от его глаз.       Гермионе не следовало забывать, как сильно она хотела убить его. Как сильно хотела вернуть свою палочку. Каким несносным, раздражающим и имеющим право на существование он был. Как его ложь и халатность заставили её начать новую жизнь в качестве неволшебника, частично человека.       Но именно это она и сделала — забыла, потерявшись из-за крови, покрывавшей её язык, нёбо, горло. Гермиона ощущала только боли в челюсти и прилив удовольствия, пульсировавший в венах, радуясь, что у неё есть пища, что она чувствует себя живой.       Гермиона и раньше чувствовала себя сильной. Её чувства были обострены, она ощущала себя могущественной. Но глотая настоящую, свежую кровь, она расцветала, как увядший цветок, возвращённый с края пропасти.       Из её горла вырвался удовлетворённый, почти сексуальный звук. Если бы она не испытывала такого облегчения от того, что съела что-то вкусное, то даже могла бы смутиться. Однако кровь, попадавшая ей в рот, была самым вкусным, что она ела за последние две недели — а может, и больше.       Гермиона не припоминала, чтобы какая-нибудь смертная еда оказывала такое же воздействие на её кровь, тело. За всю свою жизнь она не испытывала такого удовлетворения от еды.       Когда она закончила, Малфой снова опрокинул кубок и поставил его на стол. Гермиона осознала, что её рука обвилась вокруг его запястья, а спина выгнулась дугой, рот приоткрылся.       Она чувствовала себя непристойной, нереальной. Потусторонней.       Малфой посмотрел на неё так, будто она была каким-то немыслимым существом.       Рука, державшая её за губы, опустилась и легла на декольте.       — Это довольно сложно, — сказал он наконец. — Питание в первые несколько… Ну, я не уверен.       Каждой крупицей силы воли, бьющейся в жилах, Гермиона заставила себя отпустить его запястье. Она затаила дыхание, не желая видеть, как его рука поднималась и опускалась, упираясь в ключицы. Она оказалась с ним в странном круговороте, толкаемая и притягиваемая приливами и отливами между изнуряющим гневом и всепоглощающим желанием. Ей не следовало желать от него ничего, кроме его смерти. И всё же по какой-то причине мышцы, поднявшиеся по её позвоночнику, желали, чтобы он сказал ей расслабиться, приказал успокоиться.       Драко пошевелился и сел обратно. Его лицо выражало что-то между раздражением и весельем.       — А вот и ты. — Гермиона моргнула. Он пояснил:        — Твой мозг снова работает. Я практически вижу, как сложные мысли вылетают из твоих ушей. Предупреждаю: кровь может заставить тебя чувствовать себя неуязвимой. Это не так. Не делай глупостей.       — Отдай мне мою палочку.       — А мне отдай мою.       Гермиона нахмурилась, когда он встал.       — Отдай мне мою палочку, — повторила она.       Малфой выглядел почти скучающим.       — Отдай мне её. Разве моя записка была неясной?       — У меня её нет.       — Тогда я возьму твою. И запасную, думаю, тоже. Похоже, у тебя есть склонность нападать на меня. Не хотелось бы, чтобы у тебя был свободный доступ к магии для этого. Вампиры непостоянны, разве ты не знала?       — Я убью тебя.       — Наши мысли схожи.       Он направился к двери. С ужасом Гермиона поняла, что из комнаты, в которой она находится, есть только один выход, и Малфой его заблокировал. Окно напротив неё было высоким и узким и, скорее всего, находилось очень далеко от земли.       Малфой распахнул большую тяжёлую дверь. Гермиона дёрнулась, шея напряглась от скрипа и скрежета старых железных петель столетней давности.       — Я поставил защиту, — сказал он, махнув рукой на дверь.       — Я так и подумала.       — И глушитель тоже. И не пытайся выпрыгнуть в окно.       Ноги Гермионы коснулись пола. Она не успела добежать до двери, как он захлопнул её и запер перед носом, но чувство самосохранения требовало, чтобы она сделала хоть что-то.       — Стой, — произнёс он, когда она встала.       Гермиона не двинулась с места.       — Теперь я твоя пленница?       — Пока я не решу, что с тобой делать. — С тяжёлым стуком он захлопнул дверь, задвинув засов. Вот так её и заперли.       Гермиона не потрудилась проверить это. Она не колотила по двери кулаками, не молила об освобождении и не плакала о своём положении. Она снова села на маленькую кровать и взяла в руки кубок. Она внимательно посмотрела внутрь, размышляя, а затем опустила в него палец, собирая все капли, прилипшие к краю.       Её палец покраснел и стал скользким от крови.       Нахмурившись, Гермиона посмотрела на дверь, опасаясь наблюдения. Она не хотела, чтобы кто-то стал свидетелем этой слабости.       Она откинулась на спину и провела пальцем между губами, позволяя вкусу осесть на языке. Когда Гермиона всосала кровь, её щёки порозовели.

***

      Гермиона просидела взаперти целый день, прежде чем снова увидела Малфоя. Это дало ей отличную возможность по-настоящему осознать всю степень своего идиотизма.       Теперь, вкусив настоящую пищу, она поняла, что раньше думала совсем не здраво. Даже близко. Её мысли затерялись в тумане обиды. Незнакомая с потенциалом и ограничениями жизни вампиров, она представляла себя, что может прийти сюда и забрать то, что по праву принадлежит ей.       Она продержалась прискорбно невыразительную долю минут, в течение которых — если бы Малфой выплеснул гнев — он мог бы с лёгкостью переломать её хрупкие кости.       Вместо этого он дал ей пищу.       До этого он выглядел... потрясённым? В ужасе? Разъярённым тем фактом, что она на самом деле выпила кровь, которую он ей оставил.       Он не имел права злиться из-за этого. А вот она имела.       Гермиона расхаживала по комнате, проверяя границы наколдованной защитной магии — магии, которую она, к сожалению, не могла забыть, сотворённой её собственной палочкой, — когда тяжёлая железная щеколда снова открылась. Мгновение спустя скрипнули петли, и дверь распахнулась.       Она скрестила руки на груди. Волнение — других эмоций она не испытывала.       Несколько долгих секунд Малфой стоял в дверях и молчал, ничего не делал. Он лишь ждал.       Она ждала.       Они ждали.       Чего?       Гермиона искренне сомневалась, что кто-то из них знал ответ на этот вопрос.       Наконец, она нарушила тишину:       — Значит, ты решил, как со мной поступить?       Прежде чем он заговорил, уголки его рта дрогнули. Это дало ей возможность увидеть его клыки. Острые — у неё такие же.       — Нет, — ответил он. — Даже близко нет. Во всяком случае, теперь я ещё меньше представляю себе, что с тобой делать — даже меньше, чем вчера.       — И почему это?       Он нахмурился:       — Я раздумывал о том, чтобы стереть тебе память и передать тебя одному из моих доверенных лиц во французском министерстве с полным раскрытием твоего, — он остановился; взгляд его скользил по телу девушки, — статуса. Теперь я уже не так уверен.       Страх скрутил желудок Гермионы. Из всех вещей, которые он мог с ней сотворить, забвение, вероятно, стояло на первом месте в списке худших. Он никак не мог знать, что она такого сделала с родителями, что австралийские целители всё ещё не могут разгадать. Он никак не мог быть в курсе, что теперь она держится подальше от магии разума, зная всю трагедию того, к чему она может привести.       Драко вздохнул:       — К сожалению, сегодня я получил очень интересные новости из дома... — Он затих.       Он сунул руку в карман и вытащил кровяной леденец. Бросил его Гермионе.       Раньше она, вероятно, даже не заметила движения. Теперь она только моргнула — а он уже оказался в её руке.       — Перекуси, — объяснил он. — У меня заканчиваются запасы крови, и я не ожидал компании — по крайней мере, точно не того, кто питается так же, как и я. У меня есть доброволец, который прибудет в полнолуние. Тогда и получу пополнение. И несколько комплектов одежды.       — Конечно, у тебя он есть.       Он оставил её слова без ответа, повернувшись с кивком, который она восприняла как предложение последовать за ним.       Именно так Гермиона и поступила, отчаянно пытаясь сбежать из уютной тюрьмы.       Она шла за ним по коридору, пересекла пышный внутренний двор, который так остро напомнил ей о Хогвартсе, что её захлестнули воспоминания.       Следуя за Драко, Гермиона сосредоточилась на его блестящих светлых волосах. Снова пасмурно — серые облака для серого настроения в сером месте с человеком серой морали, если она великодушно дала оценку.       Вероятно, в тот самый момент её палочка хранилась у него в кармане. Если бы она только могла наброситься на него...       — На твоём месте я не стал бы прибегать к насилию. Сейчас я сыт, и у меня есть палочка, вернее, две.       — Какая ужасная ирония, — проворчала девушка ему в спину.       — Постарайся придержать свои дикие детские вампирские порывы хотя бы на несколько минут. Меня раздражает необходимость уклоняться от твоих выпадов.       — Как ты узнал, что я думала о... — Она замолчала, охваченная новым страхом за безопасность собственных мыслей. Использовал ли он на ней легилименцию?       — Я почти кожей чувствую надвигающееся в мою сторону насилие. Это очень отвлекает.       — Почти или на самом деле? Это что... какая-то вампирская штука?       Остановившись у арки, он раздражённо фыркнул. Наконец повернулся к ней.       — Если я что-то и узнал о тебе за последние несколько недель, Грейнджер, так это то, что информация — валюта, которой ты охотно платишь. Зачем мне рассказывать тебе что-то подобное бесплатно?       Он снова повернулся и шагнул в дверной проём. Гермиона последовала за ним в потрясающее, похожее на пещеру помещение. Она не знала, чем являлись все эти комнаты, когда это место было аббатством или достопримечательностью для туристов, но Малфой, похоже, не терял времени даром — он превратил их в библиотеку.       Вдоль стен тянулись громоздкие стеллажи и большие, богато украшенные книжные шкафы: их содержимое напоминало беспорядочный ассортимент, приобретённый в каждом антикварном магазине Нормандии. Мебель тоже выглядела древней, хоть и богато украшенной.       Едва девушка осмотрела ряды книг, как её рот открылся, а глаза расширились.       Стоявший позади Малфой издал нескромный смешок. Он показался ей странно человечным. А ведь он даже больше не был человеком.       — Я знал, какое впечатление на тебя произведут книги. Ты буквально карикатура на саму себя, такая предсказуемая.       Он подошёл к длинному столу для чтения в центре комнаты и взял сложенный пергамент.       Издалека Гермиона без труда разглядела напечатанную сверху надпись: «Ежедневный пророк». На мгновение она задумалась, что Малфой, возможно, хотел, чтобы она его увидела. И прежде чем она успела перебрать несколько десятков возможных вариантов и несколько сотен менее возможных, он открыл страницу посередине и зачитал вслух:       — Гарри Поттер, глава Отдела магического правопорядка, Избранный, Спаситель Волшебного мира и Кавалер ордена Мерлина Первой степени, представил сегодня закон в Визенгамот — кстати, это вчерашняя статья, сюда газеты приходят с задержкой, — связанный с классификацией неволшебников, полулюдей. Он является первым главой, который за последние шесть десятилетий ввел законодательство, непосредственно не относящееся к юрисдикции его департамента.       Гермиона замерла. Возможно, она утонет в полу и станет единым целым со мхом, образующим мозаику среди многовековых камней.       Малфой что-то бормотал под нос, пробегаясь взглядом по статье, прежде чем продолжил своё представление.       — Ах, да, эта часть тебе понравится. Следует задаться вопросом, почему подруга детства Гарри Поттера, Гермиона Грейнджер, сотрудница Отдела регулирования магических популяций и контроля над ними и подписавшая предложение Поттера, сама не внесла такой законопроект, касающийся её собственного отдела, бла-бла-бла. Она известна в истории как защитница тех, кого назвала «бесправными магическими существами», бла-бла-бла. Когда газета обратилась за комментарием в Департамент регулирования и контроля магических существ, им сообщили, что мисс Грейнджер подала заявление об отпуске, начавшемся утром того дня, когда рассматриваемый законопроект попал на рассмотрение Визенгамота. «Пророк» не смог найти мисс Грейнджер, чтобы получить больше комментариев.       Когда Малфой закончил, он швырнул пергамент на стол, и вокруг них воцарилась тишина. Она скользила по книжным полкам и трещинам меж камнями, кружась вместе со свежим воздухом из огромных окон напротив них, ослабевая и прибывая вместе с приливом за стенами замка.       — Я же не смогу стереть тебе память, если ты и правда сделаешь то, о чём я просил, — наконец сказал Малфой, выглядя раздраженным от одной только этой мысли.       — Я делаю это не для тебя.       Он нахмурился.       — Нет, я полагаю, что нет. Вся эта активность делалась в основном напоказ, я прав? Ты беспокоишься только о том, чтобы привести это законодательство в действие именно сейчас — ведь теперь оно касается лично тебя.       — Это было не напоказ. Я действительно забочусь о существах и полулюдях, которым пытаюсь помочь.       — Не сомневаюсь, что ты делаешь это именно поэтому. Или делала. С этой стороны бренного мира всё выглядит иначе, не так ли?       Раньше у Гермионы не было вариантов. Теперь не осталось вообще ни одного. Она только что силой заставила Гарри совершить нечто неслыханное. Нечто, что требовало, чтобы она взяла отпуск. Что требовало хитрости. Секретности. Вранья.       Она сбежала из страны.       Такого рода действия точно не могли стать устойчивым решением для долгосрочного прогресса, и Малфой бы разозлился, если бы не видел этого.       Даже если бы идея сработала, она бы привела к одному: как только министерство узнает о новом статусе Гермионы — а оно узнает, — ей будет трудно найти работу. И тогда она не сможет никому помочь.       Малфой вёл себя как придурок.       Полная задница.       И неожиданно она подумала, что может расплакаться.       — Сядь. Ты выглядишь нездоровой.       Голос Малфоя напугал её. Он не стал дожидаться, пока она действительно выслушает его. Он просто выдвинул один из грубых деревянных стульев у стола для чтения и жестом пригласил её сесть.       Она демонстративно села напротив.       — Съешь, — сказал он, наклонив голову к кровавому леденцу в её руках, о котором девушка давно забыла.       — Я не голодна.       — Грёбаная Мерлинова... — Он замолчал. Обогнув стол, он выхватил конфету из её рук и наклонил стул.       Желудок Гермионы сжался; ощущение было как при падении: уже на полпути к земле. Малфой крепко держал её стул. Придя в себя, она моргнула и посмотрела прямо в лицо Малфою.       — Кажется, я припоминаю, что тебе он понравился, — произнёс он, держа одной рукой леденец.       Её стул немного качнулся, балансируя на двух деревянных ножках — хватка Драко была твёрдой, поэтому он с лёгкостью удерживал девушку в горизонтальном положении.       Малфой отправил леденец в рот, покатал его на языке и снова вытащил.       — Я впечатлён, что ты сопротивляешься так же хорошо, как и раньше, — сказал он. — Однажды ты дала мне попробовать... ну. Сдерживать себя очень трудно. Уверен, ты это уже заметила.       Он поднёс блестящий, влажный леденец к её губам. Она держала их плотно закрытыми.       Липкий вокруг рта, резко металлический при вдохе через нос — сильное желание взорвалось в челюсти Гермионы и пронеслось по её кровотоку.       — Давай. Раньше ты так хорошо себя вела, — он сделал паузу. — Открой рот.       Его приказ проник под кожу. Искушение было слишком велико. Она почти чувствовала его вкус, просачивающийся сквозь щель между губами.       Её язык скользнул вперёд — лишь попробовать.       Глаза Гермионы невольно закатились, а челюсть расслабилась. Малфой воспользовался возможностью и сунул леденец ей в рот.       Теперь вместо леденца он держал её челюсть, запечатав ей рот и удерживая руку.       — Если мне не позволено голодать, то и тебе тоже, — сказал он, наклонив лицо так, что оно нависло прямо над Гермионой.       Напуганная и голодная, от вкуса еды она почувствовала облегчение.       Должно быть, удерживая Гермиону, пока она сосала конфету, он увидел в ней уступчивость и покорность, потому что по его лицу расползлась ухмылка.       — Хорошо. Доедай.       Он удерживал её балансирующей на стуле и сжимал рукой её подбородок и челюсть так, чтобы леденец оставался во рту. Прошли мучительные минуты, пока сахар и кровь не растворились на языке.       Она дышала через нос, погружаясь в удовольствие от насыщения. Ею овладело парящее чувство, казалось почти не связанное с собственным телом, уравновешенное Малфоем. Она сделала то, что он сказал, и получила за это пищу.       Когда леденец исчез, Гермиона постучала кончиками пальцев по брюкам Малфоя. В какой-то момент её глаза закрылись — она и не заметила этого.       Он осторожно опустил ножки стула обратно на пол и освободил от хватки подбородок. Он вытащил бумажную палочку у неё изо рта.       Когда Гермиона снова открыла глаза, у неё хватило здравого смысла не забыть посмотреть на него.       — С занятым ртом ты гораздо приятнее, — сказал он.       — Ты отвратителен.       Его ухмылка не дрогнула.       — Как скажешь.       Он всё ещё нависал над ней. Постучал пальцем по лежащему на столе «Ежедневному пророку» и придвинул его ближе.       — Как ты думаешь, его примут?       — Гарри обещал, что он сделает так, чтобы приняли. У него... больше влияния, чем он думает.       — Это позволит нам снова использовать волшебные палочки?       Она съежилась от обобщённого «нам» и всех его последствий. Ей не нужны товарищеские отношения с Малфоем.       — Да. Кроме того, более свободный доступ к образованию. Лучшая гарантия занятости. Больше ресурсов в больнице Святого Мунго.       Малфой наконец выпрямился.       — Ты можешь идти куда пожелаешь. Но пока ваш закон не будет принят и моя палочка не будет возвращена мне, я придержу у себя и твою.       Гермиона воспротивилась:       — Это может занять недели.       — В таком случае ты надолго здесь задержишься, верно?       — Мой отпуск длится только до конца месяца.       — Ну, что ж.       Прежде чем оставить её сидящей в незнакомой библиотеке, он обернулся, как бы добавляя запоздалую мысль.:       — Я собирал эту коллекцию, подключив все контакты и припомнив все услуги, когда-либо оказанные Малфоями. — Он лениво махнул рукой на окружавшие их книги.       — К чему ты клонишь? Я и раньше видела библиотеки. Может, мне и нравятся книги, но я вряд ли сниму трусики из-за нескольких полок.       — О, нет? Это, вероятно, самая полная библиотека работ о вампирах в мире. Количество одних только личных дневников... — Его взгляд задержался на дальней полке. — Их мне отдали лишь потому, что теперь я один из них. Можешь читать всё, что понравится. На столе я оставил несколько вариантов для начала.       Он назвал информацию её валютой; его предложение было не более чем взяткой.

***

      Свободная делать всё, что ей заблагорассудится, Гермиона всё ещё оставалась пленницей. Время текло странно — оно казалось неуправляемыми приливами и отливами. Девушка подумывала уйти, гадая, остановит ли её Малфой.       Палочка всё ещё хранилось у него, да и гордость не позволяла ей уйти, не добившись результата.       Гермиона думала о том, чтобы устроить ему ловушку, обмануть или иным образом одолеть его в попытке силой вернуть себе палочку.       Устроить ловушку на мужчину — наполовину мужчину — казалось невозможным, учитывая, что его невозможно найти. Не то чтобы она искала.       В более глубоких, более предательских уголках сознания она размышляла о том, что могло бы произойти, если бы она просто осталась. Смирилась бы с потерей контроля и просто существовала. Прочитала бы все раздражающе редкие и драгоценные книги, которые он раздобыл. Бродила бы по пустому древнему аббатству. Дожидалась принятия закона. Подала ходатайство о возвращении Малфою его палочки. Потом взамен получила бы свою.       Это было похоже на бездействие, на ожидание, на уступку. Всё это она ненавидела.       И ненавидела тот факт, что это был самый её логичный вариант.       Вечером перед полнолунием прибыл доброволец Малфоя. После того, как она питалась кровавыми леденцами и скудными порциями свежей крови, отказ от предложения Малфоя присоединиться к нему в кормлении потребовал больше решимости, чем она бы предпочла.       Вместо этого Гермиона провела большую часть восхода луны, стоя на балконе и наблюдая, как прилив подкрадывается к дамбе, соединяющей Мон-Сен-Мишель с материковой Францией, оставляя её наедине с Малфоем и его едой.       Ощущения были странные — чувствовать себя частью природы и одновременно её аномалией. Словно приливы и отливы, которые она наблюдала, жили в её крови так же ярко, как и на береговой линии. При дневном свете солнце размывало её, отлив обнажал скрытые желания, непоследовательность и постоянные вопросы о цели собственного существования. Ночью луна поднимала приливы и наполняла девушку странной определённостью, непостижимой уверенностью, которая манила её к Малфою и образу жизни, который он ей навязал.       Раньше она ненавидела ночь — она приводила с собой бессонницу, беспокойство, предстоящее начало нового дня и новый список дел, с которыми нужно справиться.       Теперь она плыла под лунным светом, под кожей прятались волны. Она и не подозревала, что можно получить такую поддержку, безопасность и желание жить.       В конце концов, именно голод загнал в комнату. Она предполагала, что у кровати её будет ждать кровавый леденец — Малфой продолжал оставлять их там.       Гермиона не ела весь день. В какой-то степени это стало её личным мучением, которое она могла контролировать.       Спускаясь по узкой винтовой каменной лестнице, она услышала странный звук, привлёкший её внимание. И кровь. Острый и металлический запах, плывущий по древним коридорам, чтобы найти её и соблазнить.       Она уже сказала Малфою, что не хочет иметь ничего общего с едва окончившей Шармбатон шлюхой, которая пришла добровольно отдать ему свою кровь, но любопытство заставило её забыть о собственных намерениях.       Гермиона последовала за звуком, за кровью, в ту часть аббатства, которую ей ещё предстояло исследовать, и попала в тёмный коридор мимо комнат, которых раньше никогда не видела.       Она подошла к приоткрытой двери.       Там на кушетке развалился Малфой с вышеупомянутой шармбатонской шлюхой, извивающейся у него на коленях.       Когда Малфой вонзил клыки в шею девушки, вызвав у неё пронзительный стон, он открыл глаза и, хотя Гермиона стояла в тени, встретился с ней взглядом.       Полностью одетые — однако невозможно было выглядеть более неприлично. Девушка оседлала бёдра мужчины и раскачивалась на нём, запрокинув голову и предоставляя ему полный доступ к нежной шее. Её простое атласное платье-комбинация смялось, складки на нём обозначали все места, где Малфой касался её руками. Бретелька свисала с плеча; подол задрался почти до талии.       И Малфой в своей обычной помпезной парадной мантии выглядел раздражающе собранным.       По шее девушки стекала кровь, оставляя на ткани её платья замысловатый принт живыми красками.       Сильный укол голода предшествовал румянцу Гермионы. Пойманная за подглядыванием, она покраснела.       Малфой прижался к шее девушки; его широкие ладони обхватили талию. Она застонала и прижалась к нему, безвольно опустив голову.       Гермиона не могла оторвать от него взгляда. Не тогда, когда у неё пересохло во рту от отчаянного желания попробовать рубиново-красную кровь, капающую изо рта Малфоя и стекающую по спине девушки. Не тогда, когда выпускница Шармбатона тяжело дышала и стонала так громко, словно её трахали прямо там, несмотря на тот факт, что постоянный зрительный контакт Малфоя с Гермионой делал эту девушку нарушительницей нечто другого.       Когда Малфой, наконец, оторвался от жертвы, она истекала кровью — кожа вокруг тёмно-красных кругов, которые указывали на колотые раны, посинела. Она наклонилась, слезла с колен и безвольно приземлилась на подушки рядом с ним.       Малфой раскинул руки в сторону, опираясь на спинку дивана, и не сделал ни малейшего движения, чтобы скрыть явную эрекцию, проступающую сквозь брюки. Он продолжал наблюдать за Гермионой, как будто сила его взгляда удерживала её и заставляла смотреть на происходящее, чтобы свидетельствовать.       Наконец, большим пальцем он медленно вытер каплю крови с подбородка, засунув палец в рот. И вытащив его, задал вопрос так тихо, что, если бы не сверхъестественные чувства Гермионы, она вообще ничего не услышала бы:       — Голодна?       Она попятилась. С колотящимся в горле сердцем вернувшись в свою комнату, она разорвала кровавый леденец, лежащий на прикроватном столике, и высосала из него всё до последней капли.

***

      На следующий день на третьей странице «Ежедневного пророка» подробно описывались трудности Гарри Поттера, с которыми он столкнулся во время работы с законом. Малфой пододвинул к ней газету и кубок крови, пока она читала за библиотечным столом.       — Было слишком поздно запрашивать второго добровольца, — сказал он. — Но Сандрин оказалась достаточно щедра, чтобы предоставить дополнительные услуги во время кормления.       — Так вот как называется то, когда доброволец извивается на тебе?       — Нет, это называется веселье. Мы с тобой раньше уже проходили через нечто подобное, так что я знаю — тебе это знакомо. Но нет, после того, как она выпьет несколько восстанавливающих зелий, она пройдёт клинический процесс извлечения крови, чтобы снабдить ею меня на неделю.       — Неделю?       — Будет неприятно, но придётся питаться порциями. В любом случае, ты ешь не много. В следующий раз я приглашу второго добровольца.       — Ты уверен, что к этому моменту я всё ещё буду здесь?       Его указательный палец опустился на бумагу, лежащую между ними, — прямо поверх фотографии Гарри, выступающего перед Визенгамотом.       — Уверен, ты пробудешь здесь гораздо дольше.       Гермиона фыркнула:       — Не пробуду.

***

      И Гермиона пробыла.       А ещё она узнала, что ограничивать себя в еде в течение недели намного хуже, чем не есть вообще. Небольшая доза — либо в виде конфет, которые Малфой постоянно оставлял, либо маленьких бокалов, которые преподносил каждое утро, — открыла дверь её желанию.       Незадолго до полуночи, после долгой недели голода, у входа в аббатство появились две новые девушки.       Гермиона из окна комнаты наблюдала, как Малфой вел их по извилистым мощёным улочкам туда, где они должны были... заключить сделку.       — Скажи мне, что они совершеннолетние, — попросила Гермиона, скрестив руки на груди, когда они вошли в то, что она начала считать главным холлом.       — Грейнджер, конечно, они совершеннолетние, — коротко, отрывисто ответил Малфой, словно оскорбился от лица девочек — а они определённо выглядели как девочки. Он взял их дорожные мантии и повесил их на вешалку. — В отличие от нашей любимой родины, во Франции разрешено питаться магическими существами, хотя и строго регламентировано. Я плачу за них. Они тщательно проверенные профессионалы.       Он послал им заговорщическую улыбку, подкреплённую чересчур драматичным подмигиванием. Девочки жеманничали и хихикали, и это сотворило чудо — они подавили аппетит Гермионы.       — Присоединишься к нам, Грейнджер? Или намерена продолжать мучить себя?       С таким вызовом она мало что могла сделать, кроме как нахмуриться, крепче обхватить себя руками и отказаться.       В ту ночь Драко кормился во дворе — звуки отражались от старых камней и проникали сквозь сквозняки в окна.

***

      — Ты только вредишь себе, — сказал Малфой следующим утром, пододвигая ей кубок.       Она почти не спала и только что прочитала несколько ужасно неприятных статей о крови и кормлении как афродизиаках, и при виде почти полного бокала крови у неё буквально потекли слюнки.       — Не думай, что то, что я использую ту малую силу, которой обладаю в этом месте, будучи твоей пленницей, делает меня мученицей.       И неважно, что она и сама так думала.       Малфой постучал пальцами по столу.       — Ты просто ночной кошмар. Если хочешь, уходи.       — Отдай мне палочку, и я именно так и поступлю.       — Знаешь, ты можешь взять ту, с которой пришла сюда. Но настоящая? Это мой стимул, и я оставлю её у себя.       — Тогда я не могу уйти.       — Ты этого не сделаешь, сама ведь это знаешь. Куда ты пойдёшь? Уверен, пока тебе удаётся сохранить свой новый статус в тайне — поскольку подобные вести в мгновение ока появились бы во всех газетах.       — Новости о тебе не появились нигде.       — Я заплатил гораздо больше денег, чем ты сможешь увидеть за всю свою жизнь, чтобы так оставалось и впредь. — Гермиона потянулась за кубком, игнорируя самодовольное, властное лицо Малфоя. — Ты не сможешь скрывать это вечно, ты же сама это понимаешь. Эта жизнь? Эти правила? Я понимаю, что ты прискорбно невежественна, но это лучшее, что у тебя есть. Ты должна наслаждаться жизнью — благодарить меня.       — Благодарить тебя? И как бы ты предпочёл получить мою бурную благодарность? — Гермиона выплеснула самый надменный тон, который он пресёк суровым похотливым взглядом. — Этого не произойдёт, — отрезала она.       Малфой вздохнул.       — Послушай, Грейнджер, обычно ты кошмар, но в последнее время ты была невероятно кошмарной. Я оказал тебе большое гостеприимство, а ты только и делаешь, что ведёшь себя как сучка. В отличие от тебя, я не собираюсь обманывать себя — трахаться с тобой было фантастически. И если бы ты перестала всё время быть такой скованной, может быть, приняла бы свою новую реальность и попыталась наслаждаться жизнью, ты и я... — он преувеличенно показал на расстояние между ними, — могли бы хорошенько развлечься.       Он встал из-за стола — этим утром он провёл здесь времени намного больше, чем обычно.       — Честно говоря, я устал развлекать твои иллюзии. Когда ты захочешь попробовать по-настоящему насладиться своей новой жизнью, дай мне знать.

***

      Гермиона убеждала себя, что у неё не было никаких иллюзий. Она избегала Малфоя. Она много читала в библиотеке. Она пила кровь, которую он приносил, с неохотой и благодарностью, потому что отказалась быть неблагодарной девушкой с картины, которую он нарисовал. И она, конечно, не думала о том, как на самом деле будет выглядеть наслаждение — с ним — в этом месте.       Проходили дни. Её законодательство не проходило.       Визенгамот спорил. Как и Гермиона.       Приливы накатывали — приливы отступали.       Отпуск Гермионы закончился. Она не вернулась.       Чем дольше она оставалась в странном, одиноком замке с вампирской версией человека, которого когда-то знала, тем менее реальной казалась её прежняя жизнь, отделённая от неё временем, пространством и буквальным водоёмом.       Иногда, когда Гермиона смотрела на другой берег Ла-Манша, ей казалось, что она видит далёкий берег, который должен был казаться домом, но никаких чувств не возникало.       Гермиона забыла о том, что хотела заставить Малфоя страдать, украсть палочку, вернуть себе хоть какой-то контроль. Она почти, осмелится ли она признать это, начала наслаждаться простой монотонностью своих дней и тем временем, которое проводила, делая всё, что заблагорассудится, в пределах замка. Не было никаких записок, постоянно порхающих над её головой, никакого расписания, которое нужно было бы выполнить, никаких встреч, которые нужно было посещать, никаких бесконечных трудных сражений с некомпетентными коллегами и незаинтересованными руководителями.       Прошла ещё неделя, и к тому времени, когда добровольцы Малфоя — к счастью, всегда девушки, и она не думала, что это совпадение, — прибыли с их милыми улыбками и восхитительным сердцебиением, Гермиона сказала себе, что если Малфой в чем-то и прав, так это в том, что воздержанием она только вредила себе. Она стала существом с другими потребностями и оказала себе медвежью услугу, постоянно подавляя их.       Это, а также их игра в кошки-мышки, стали больше походить на игру в труса. Трус требовал смелости, а Гермиона была гриффиндоркой.       Брови Малфоя приподнялись, когда она последовала вслед за ним и девочками в комнату, где Гермиона впервые застала его за кормлением. Она предположила, что это его личные покои; она бы предпочла, чтобы он снова выбрал внутренний двор.       Когда Малфой закрыл за ними дверь — в ту первую ночь он оставил её открытой, — в брошенном на неё взгляде не прятались самодовольство или превосходство. Его глаза были тёмными, хищными, нетерпеливыми.       Он подвёл девочек к длинному дивану.       — Дамы, сегодня вечером прольём немного крови. Думаю, будет лучше помочь моему гостю в этом деле.       Гермиона поёжилась.       — Получается, я гость?       Он оставил девочек на диване, где они начали то, что выглядело как подозрительно клинический процесс внутривенного вливания, и возвысился над Гермионой суровой, раздражающей башней.       — Я запер тебя лишь на одну ночь. Все эти недели ты была вольна уйти.       Сжав губы и подавив резкий ответ, она изо всех сил старалась не скривиться. Кровь начала течь по комнате; Гермиона чувствовала её запах. Резко металлический и кружащийся в солёном морском бризе, он тянул ей руку и приглашал присоединиться.       Она вздрогнула, когда ладонь Малфоя скользнула вдоль её шеи, его пальцы запутались в кудрях на затылке. Он наклонился, довольно неловко сжимая её кожу. Эта поза заставила Гермиону приподнять голову и удерживать её неподвижной.       — Грейнджер, просто расслабься хотя бы на одну ночь. Возможно, ты даже поймёшь, что эта жизнь тебе нравится — я определённо обнаружил некоторые преимущества с тех пор, как прислушался к тебе и перестал наказывать себя. — Он наклонился ближе, понизив голос: — Последуй своему собственному совету.       Гермиона не знала, что сказать. Из-за упрямой попытки не позволить ему победить, даже если он и предлагал её собственный совет, её способность отвечать застряла в горле, как раз там, где всё ещё лежала его ладонь.       Наконец, она выбрала самое нейтральный вариант:       — Я голодна.       Малфой улыбнулся настоящей, обнажающей клыки улыбкой. Она озарила его: яркие зубы, яркие волосы, яркий лунный свет, омывающий их серебряной волной. Он попятился, сделав несколько шагов, пока не остановился у дивана и не опустился на него.       — Иди, сядь.       Его слова перенесли Гермиону во времени, обратно в поместье Малфоев, обратно в ту тёмную комнату, где она однажды сделала нечто подобное. Тогда существовали ставки, о которых она даже не подозревала, — её человечность висела на волоске. Как без неё какие-либо нынешние риски могли бы быть хуже?       Она не боялась его. Отказывалась. И она умирала от голода.       — Кроме того, — начал Малфой, — мы должны праздновать. «Пророк» считает, что ваш закон будет принят на голосовании в понедельник.       По горлу Гермионы поднялось восхитительное облегчение, на вкус оно было как победа. И ей хотелось попробовать что-нибудь новое. Она приблизилась и остановилась, когда голени коснулись его брюк.       — Вот она. — Малфой сверкнул острой улыбкой. — Это та самая Грейнджер, которую я искал.       Ва-банк. Удвоить счёт. И, отчаявшись не проиграть, Гермиона бросила всякую осторожность на ветер. Вместо того чтобы сесть рядом с ним, она опустила колени на подушки по обе стороны от его бёдер, устроившись у него на коленях. Она позволила своим запястьям небрежно лечь ему на плечи.       Она спросила невинным тоном:       — Вот так?       Внезапно ухмылка Малфоя стала шире.       — Грейнджер, мне нравится эта игра. Давай продолжим забавляться.       Он жестом подозвал одну из девушек и внезапно зажал между ними бледное запястье. Гермиона не могла заставить себя взглянуть на руку, туловище и всё человеческое существо, стоявшее рядом с ними. Если бы она сосредоточилась только на запястье, зажатое между ней и Малфоем, то могла бы это сделать.       — Всё просто, — сказал Малфой, его рот завис прямо над плотью девушки. Он прижал кончики своих клыков к её коже; Гермиона проигнорировала предвкушающий вдох, который исходил от неё или от девушки — она уже ни в чём не была уверена. Он медленно порвал кожу, из которой выступили две крошечные капли, прежде чем его губы коснулись плоти и всосали кровь, закрывая Гермионе обзор.       Её сердце бешено колотилось, пульс громким рёвом отдавался в голове. Только ожидая своей очереди и сгорая от нетерпения, Гермиона заметила, что другая рука Малфоя лежит на её бедре. И не просто лежит, а сжимает его.       Когда Малфой отпустил запястье, рубиново-красный цвет окрасил его белые зубы и потемнел на губах. Взгляд Гермионы метался между запястьем девушки и Малфоем, искушение искрилось между ними.       — Всё ещё нервничаешь? — спросил Малфой, возможно угадав её сомнения.       Она не ответила, не могла.       Притворство и терпение явно покинули Малфоя; он отпустил запястье девушки и вместо этого потянулся к волосам Гермионы. Одним быстрым движением он приблизил её лицо к своему — от прикосновения у него перехватило дыхание. Удивлённо вздохнув, она почти почувствовала вкус сладкой, густой, восхитительной крови, всё ещё капающей с его острых клыков.       Она не могла оторвать глаз ни от них, ни от мазка вокруг его губ. Медный дым затопил все её чувства.       Гермиона следила за его ртом, когда он говорил:       — Почему бы нам не начать с малого?       Как в тумане, он нашёл руку девушки, снова глубоко вонзился в её вены и снова отбросил её. С небольшой долей смущения, пробивающейся сквозь всепоглощающее желание, Гермиона поняла, что задыхается — тяжело и горячо дыша, она смотрела, как алый рот Малфоя говорит:       — Начни с того, с чем сможешь справиться.       Он приоткрыл губы ровно настолько, чтобы приглашение было ясно; она проследила за тем, как ещё одна капля крови собралась на кончике одного из его клыков. Она отказывалась думать, отказывалась отступать. Поэтому наклонилась ближе, высунув язык, чтобы стащить каплю крови с его клыка.       Гермиона растаяла, превратившись в мокрую глину на твёрдом камне его тела. Словно издалека, она услышала свой всхлип и вцепилась рукой в мантию Малфоя.       Его улыбка только больше обнажила кровь у него во рту.       Она снова наклонилась, посасывая его нижнюю губу. Её веки затрепетали, глаза закатились, по коже пробежали нечеткие статические разряды. Хватка Малфоя на волосах усилилась, он тянул её за собой. Боль, вспыхнувшая в голове, вернула Гермионе остатки здравомыслия, и она открыла глаза.       — Вот и всё, — выдохнул он; слова, губы и слабый привкус крови коснулись её рта. — Ровно столько, сколько требуется, чтобы снять напряжение.       Это могло бы показаться снисходительным, если бы не отчаяние, что требовало от неё сделать всё возможное, чтобы получить больше, больше и больше.       Она снова наклонилась, прижимаясь губами к его рту, ища крови, освобождения и облегчения. На несколько пьянящих жаждой крови секунд Гермиона почувствовала блаженство. Смешение крови между ними, разделённое скольжением языков и прикосновением губ. Только когда они оторвались друг от друга и Малфой двинулся, чтобы провести клыками по её шее, Гермиона поняла, что кормление от Малфоя и его поцелуй только что стали одним целым.       Ей должно было быть не всё равно.       Но было плевать.       — Стыд, который я больше не хочу видеть в тебе, — прошептал он ей в горло; давление его зубов было таким сильным, что она подумала, не порвал ли он кожу.       Даже в тумане Гермионе удалось слабо произнести:       — Ты отнял у меня всё.       Сохранять решимость оказалось чрезвычайно трудно, особенно когда рот Малфоя посылал горячий поток, взрывающийся из каждой точки, к которой он прикасался, когда интенсивно раскачивался под ней. Она двигалась в такт его трению, борясь с ним, стремясь к большему.       — Полагаю, нам придётся делиться, — раздался у её уха шёпот, после того как Малфой провёл зубами вверх по её горлу, по челюсти и к нежному месту чуть ниже уха, и по спине Гермионы пробежали мурашки.       В мгновение ока сильные руки Малфоя переместили Гермиону: оседлав его колени, она оказалась спиной к его груди, пальцы мужчины впились в бёдра, едва он притянул её к себе — откровенно и не раскаиваясь в близости.       Подол её платья задрался до середины бедра; при желании он мог бы одним движением прикоснуться к её коже. Она предполагала, что в какой-то момент он захочет, и не могла отрицать, что и сама жаждала этого.       Она была здесь раньше, делала это раньше. И почему-то, как и в прошлый раз, её так же мало заботили последствия. За исключением того, что на кону не было никаких сделок, только, казалось бы, неутолимая жажда.       — Лизетт, — сказал Малфой, подзывая одну из девочек.       Не в силах больше бороться с желанием, Гермиона, наконец, посмотрела на девушку, которая теперь стояла перед ней. Вероятно, она была ближе к возрасту Гермионы, чем к «девочке». Тёмно-каштановые волосы были собранны наверх и отведены от шеи, а ярко-голубые глаза быстро теряли свою привлекательность из-за растущих зрачков. Наиболее примечательно, однако, то, что Гермиона почувствовала быстрое, трепещущее сердцебиение, грохочущее под её кожей. Если бы она сосредоточилась достаточно внимательно, то могла бы почти увидеть, как оно пульсирует у её горла.       От предвкушения у Гермионы потекли слюнки — руки сами собой потянулись к Лизетт.       — Хорошо. Красиво. — Похвала Малфоя горячо билась в её ушах, его руки ещё крепче сжали её бедра.       Лёгким движением, от которого у Гермионы перехватило дыхание, Лизетт приподняла подол юбки, чтобы сесть ей на колени. Вес девушки сильнее прижал Гермиону к Малфою; его низкий стон не ускользнул от её внимания.       Лизетт скромно обнажила изящную линию шеи, словно просто ждала.       Малфой снова провёл зубами по шее Гермионы, и она знала, что он оставит розовые царапины. Его ладонь отпустила её бедро и дотянулась до руки Лизетт, подталкивая её ближе. Двигаясь, она закинула руки на плечи Гермионы точно так же, как всего несколько минут назад Гермиона сделала с Малфоем.       Теперь, когда Лизетт стояла ещё ближе, челюсть Гермионы заныла от желания вонзить клыки в её шею.       — Продолжай, — повелительным тоном сказал Малфой. Гермиона наклонила голову и наблюдала, как он вонзил зубы в тонкую вену.       Лизетт ахнула, захныкала и откинула голову, обнажив как можно большую часть шеи: приглашение было явным.       Почувствовав рядом запах свежей крови, Гермиона наклонилась и вцепилась в шею Лизетт.       Острые клыки не встретили никакого сопротивления, погрузившись в нежную кожу Лизетт с эффективностью скальпеля. Затем хлынула кровь, заливая её рот горячим, ошеломляющим потоком. Гермиона смутно осознала, что тоже вцепилась в Лизетт руками, завладевая телом у себя на коленях и контролируя его. Малфой что-то прошептал, снова прижавшись губами к её коже.       — Достаточно, — удивительно мягко сказал он.       Гермиона сделала последний рывок, набрав в рот больше крови, и отпустила горло Лизетт.       — Постой, — добавил Малфой, и Гермиона без объяснений поняла, что он имел в виду кровь у неё во рту. Она повиновалась: неподвижно, статично. Неясные вопросы о том, может ли она на самом деле ослушаться или нет, казались более важными, чем были на самом деле.       Рука Малфоя медленно поднялась от бедра к рёбрам, жадно скользя по её груди, прежде чем нашла горло. Ещё выше: подбородок, затем щёки. Он впился пальцами в её лицо и сжал рот.       Кровь хлынула наружу, стекая по её подбородку, по груди.       — Ты огромная заноза в моей заднице. Лицемерка и ночной кошмар. Но, боги, когда ты теряешь контроль. Посмотри на себя. — Он отпустил её щеки, ладонь размазывала кровь с лица по декольте. Его пальцы скользнули по телу и приблизились к бретельке платья, стаскивая её с плеча, обнажая одну из грудей.       Не теряя времени, Малфой проследил, куда стекает кровь; Гермиона не могла не смотреть, не могла оторвать взгляд от его испачканных багровых пальцев, когда они прокладывали дорожку от центра груди к соску, окрашивая его из светло-розового в ярко-малиновый. Он дразнил её, водя пальцем по кругу, прежде чем свёл большой и указательный пальцы вместе и сжал.       Она застонала — бесстыдный звук; тело выгнулось дугой.       — На выход, вы обе. Перед уходом наполните кубок.       У Гермионы не хватило времени, чтобы заметить потерю веса Лизетт, прежде чем Малфой, потянув вниз другую бретельку её платья, нашёл второй сосок и продолжил пытку. Он чередовал нежные движения окровавленными кончиками пальцев и быстрые, сильные щипки, от которых у девушки перехватывало дыхание.       Петли скрипнули, дверь открылась и закрылась, и Малфой стащил Гермиону со своих колен с небрежной силой, от которой ей показалось, что она весит чуть больше фарфоровой куклы. Он швырнул её на диванные подушки рядом с ними.       В мгновение ока Малфой навис над Гермионой, одной рукой обхватив её горло и прижав её шею к дивану. Глаза Гермионы расширились от ужаса. Время текло с вязкостью, похожей на кровь, текло, сворачивалось, снова текло.       Малфой потянулся за стоявшим рядом с ними кубком и занёс его над головой Гермионы. Она втянула воздух, впервые осознав, что давление вокруг её горла ограничивает запах крови, а не воздуха.       — Открой, — сказал он. Она послушалась.       Хаотичным потоком он лил жидкость в основном ей в рот, но также попадал на щёки, вниз по подбородку, отвлекаясь, чтобы выводить узоры на её обнажённой груди, прежде чем вернуться к открытому рту.       — Проглоти всё, — приказал он. Она так и сделала — проглотила, встретив сопротивление его ладони.       Её зрение затуманилось, в глазах потемнело. Когда она двинулась, чтобы убрать его руку со своей шеи, он опустил рот к её груди. Гермиона ахнула, переместила ладонь к его волосам, где оставила рыжие разводы в его светлых волосах.       Его рот был голодным — он порочно сосал, покусывал и скользил по её коже. Быстрым движением Малфой стянул платье вниз по бёдрам, разорвав ткань там, где лиф был слишком узким, ведь он не потрудился расстегнуть молнию. Она могла бы возразить по поводу его безрассудства по отношению к вещам, если бы он не разорвал и трусики, приникнув к ней ртом без предисловий или разрешения.       Охваченная свежей кровью и сводящим с ума удовольствием, Гермиона откинула голову. Она потеряла себя, за исключением того, что, наконец, приняла свою сущность. Разбитую на самые основные, плотские составляющие. Она была вампиром, нуждающимся в крови, и телом, нуждающимся в освобождении. И вот она здесь, распростёртая на антикварной мебели в богом забытом месте, и на неё смотрят так, словно она сама стала угощением.       Она извивалась, разрываясь между желанием вырваться на воздух и нырнуть в удовольствие с головой. Малфой прижал её бедра к подушкам, безжалостно пожирая языком нежную плоть. И когда подступило наслаждение, когда пальцы на руках и ногах Гермионы превратились в напряжённые пружины, готовые вот-вот лопнуть, он отстранился.       Проворные пальцы быстро справились с рёмнем, пуговицей и молнией, спустили брюки достаточно низко, чтобы освободить член. Малфой откинулся на спинку дивана и поднял Гермиону, пригласив её вновь оседлать его колени.       Кровь, стучащая в барабанных перепонках, звучала как стремительный прилив, отделяющий это место от дома, эту её версию от той, что существовала раньше. Со стоном, тяжело дыша, она опустилась на него.       Рука Малфоя схватила её за задницу; Гермиона ожидала, что к утру на коже останутся следы от пальцев. Другой рукой он схватил её волосы и дёрнул.       — Мерлин, эта пизда, — сказал он, прежде чем слизнуть широкую полосу крови с её груди. — Я так мечтал об этой пизде.       — Скучал по мне, не так ли? — Впервые за пугающе долгое время Гермионе удалось произнести связные слова.       Он со стоном вошел в неё.       — Против, — ещё толчок, — здравого, — и снова, — смысла.       Гермиона опёрлась руками на его грудь, удерживая себя ровно, в то время как дыхание перехватило, а мысли затуманились. Наклонившись, она уткнулась лбом в его плечо — тело без костей, определяемое удовольствием и ничем больше. Должно быть, это было потрясающее зрелище: она, полностью обнажённая, измазанная в крови и практически безвольно лежащая на почти полностью одетом Малфое, покрытом пятнами крови, включая пряди волос, но всё же гораздо более ухоженном, чем она. Он даже не снял верхнюю одежду.       Руки Гермионы соскользнули с его груди и потерялись в складках мантии, когда Малфой снова вошел в неё, несколько раз простонав ей в шею.       Её пальцы обхватили гладкое древко. Магия усилилась, воспевая жизнь, когда наслаждение достигло пика. Она взорвалась и тяжело дышала на плече Малфоя. Он застонал, следуя за ней серией толчков, из-за которых его темп замедлился — грязный финал.       Здравомыслие понемногу возвращалось: уровень прилива крови выравнивался, оргазм ослабевал, магия успокаивалась.       Она вытащила палочку из-под его мантии и приставила кончик к его горлу. В какой-то момент голова Малфоя откинулась на спинку дивана, глаза закрылись. Он не открыл их, но изогнул рот в улыбке, обнажавшей окровавленные зубы.       Его рука, сжимавшая задницу, напряглась, бёдра уперлись в то место, где он всё ещё находился в ней.       Его приказ был прост:       — Тогда давай, сделай это.       Пальцы Гермионы дёрнулись, тело и разум услышали приказ, что обрушился на неё неожиданной волной. Любопытство по поводу его выполнения резко возросло в актуальности. Вокруг кружились вопросы: либо она станет независимой, либо нет. Она была ведьмой. Или вампиром. У неё был контроль. Или же не было ничего.